Gehinnom

Гет
NC-17
В процессе
5
автор
Размер:
планируется Макси, написано 9 страниц, 1 часть
Описание:
После победы в революции начинают происходить странные вещи, в которых им придется разобраться.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
5 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать

1.

Настройки текста

Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете 2:15

Вокруг, казалось, творилась чертовщина. Черное небо постепенно заливалось клубящимся свинцом, и с мелкими каплями дождя опускался на черствую промерзлую землю опьяняющий морок. Природная темная дымка резала острым холодом горла пассажиров небольшого парома, на первый взгляд потерявшийся среди густого, какого-то потустороннего тумана маргинального мира: судно плыло по реке, осторожно минуя спиральные меандры, как неспокойный дух плутает между жизнью и смертью. Единственный ориентир, напоминающий о принадлежности парома миру живых, — смутно виднеющаяся вдалеке стена Роза, поглощенная пологими холмами. К ее горлу подступила тошнота. Сквозь поверхностную дремоту неприсущее ей ощущение вяжущей тяжести в нутре вынудило приоткрыть ослабленные веки. Поворот набок, к пространству, вобранное пылью. Колючий ком разрастается и выкручивает потроха с каждым неосторожным захватом смердящего воздуха, от чего сосредоточенная боль в низу живота стремительно распространяется по телу, заставляет сжиматься грудную клетку чуть ли не до разрыва воспаленных легких. Добирается до основания прокуренного, истощенного органа. Добирается — и останавливается, ведь сбивчивое дыхание прекращается. Она вспомнила. Холод, бессвязность восприятия и чужой запах, вбивающийся в почти не дышащее горло. Мрак, постепенно накрывающий ее с головой и проникающий в самое основание существа — в заброшенный, воняющий падалью центр. И обрадованные черти, купающиеся в персональном котле. Высшее качество мертвечины. Благоговение разложения. Чужой запах, отрешенные глаза и пульсирующий член в ее животе. Не менее ненужный здесь, в данный момент. Вспомнила. Забыла. И посмеялась. «Хорошо. Значит, меня изнасиловали». Неожиданный для нее самой смешок, пущенный в пустоту комнаты, помог отринуть последние крупицы желания остаться в зимней сомнамбулической тоске, не успевшей обратиться в тоску созидающую и истомную. Единственная надежда была на весну. Но глаза, неясно смотрящие на косую тень от козырька округлого окна, тут же отвернулись от искаженного мира в витражных стеклах, ведь воспаленный разум не намеревался растрачивать драгоценные силы на поиск ожидаемого спасения в невнятности наступающей поры и необъяснимых ощущений в теле. Поэтому так не хотелось выходить наверх. Вообще ничего не хотелось. Она ощущала, как с каждым подергиванием мышц, те противились ее воли и обращались в поврежденный и оттого невыносимый груз, от которого хотелось избавиться за ненадобностью и с концами. Хотелось мычать. Но она училась захлебываться правильно и брать пример с нормальных людей — ее отчаяние наставало тихо, стремительно проходило, целесообразно заканчивалось и было уподоблено тем купцам, что тратят свою высшую ценность без единого сожаления. Развязным жестом девушка откинула одеяло. Струя спертого воздуха смешивается с запахом скисшего молока и образует новое зловоние, что вбивается в узкие ноздри. Худощавые руки протирают темные глаза, заслезившиеся от гадкого смрада мелкой комнаты и пропитанного мочой чужого покрывала. Приступ брезгливости вылился в попытку встать — результат не стоил усилий, потому что колючий холод обдает бледные ноги и на оголенной девичьей коже нелепым узором ветвится разбросанная краснота. Тонкое лицо в отражении зеркала мешает осознать, что тело похоже на исковерканную плоть законченной пьяницы: невкусное, субтильное и переполненное той же квашеной гнилью, что и терпкий окружающий воздух, изнутри глодающий предметы в темном помещении, точно случайно разлитая вода, сгрызающая металл. Все же одеяло можно было поменять, в отличие от тела, ведь бремени не выбирают. Тупое колочение изнутри бьет по разуму, пока черепная коробка уменьшается в размерах по мере усиления головной боли, этой безжалостной рези. Кошки, скребущие по мозговым тканям. По легким. По стенкам влагалища, выскребая оттуда засохшую кровь. Причина воспаленности ума вызывала большее отвращение, нежели пробегающиеся по нитям разума смутные воспоминания вчерашнего вечера и собственное гадкое отражение в не менее загаженном и разбитом зеркале. Все же, она хотела, чтобы ее телу было оправдание, подобно изуродованному миру в искажающем его окне. Но плоть, в отличие от извращенного в витражах пейзажа, в один момент стало ей чуждой, эфемерной и объективно искаженной. Причина боли не менее тошнотворна, потому что однажды чужой стала и ее голова. Незамысловатый орнамент хаотичных разноцветных отблесков пробежался от верхней деревянной панели на стене и остановился на нижней полке сожранного временем шкафа. Заходящее весеннее солнце дало о себе знать патетическим жестом, который не подходил знойной атмосфере пыли, серости и мочи. Искрящийся свет пробивается через грязь и уползает от нее, боясь поглощения. Девушка послушно идет за рыжим лучом, который бросает свой последний отблеск на дубовый стол — некоторое время она продолжает смотреть на тусклое дерево, не ожидая чего-то определенного. После берет нечто желтое, лежавшее на столе. Свое письмо. «Армину Арлерту от Фредди Г. Первым делом мне хотелось бы выразить свое огорчение. Как после всего случившегося, ты все еще не удобряешь еду для скота и верен идеалам разведки? Естественный отбор, видимо, закончился на вас с Йегерем. Все же, я довольно расстроена из-за того, что мои предположения не оправдались. В ответном письме, будь добр, напиши о сожалении в своем выборе. Я кажусь взвинченной и уязвимой, но, пожалуйста, позволь мне позлорадствовать. Успешный исход ваших политических махинаций меня не только порадовал, но и удивил. Последнее, конечно, очевидно. Большое вступление, но в сущности бесцельное. Все, что мне интересно знать — как дела у вас и у разведки. Если удосужишься ответить, я объясню, почему вдруг захотела прервать негласное игнорирование, проявить инициативу и написать первой. Пока остановимся на том, что Эрен был прав, и мой характер не позволил наладить крепкую дружбу с людьми, посему сейчас нуждаюсь в хорошем и терпеливом собеседнике. Но Арлерт, честное слово, нужно ли вообще с тобой заигрывать подобными фразами. Думаю, ты догадался с первых строк, что мне нужно. P.S. Забудем прежнее. » Она еще раз пробегается своим несфокусированным взглядом по бумаге, пытаясь за что-то ухватиться: понять идею, что подвигла ее купить у того старика-мошенника механическое перо, вспомнить из каких задворок появилась пожелтевшая бумага. Для чего. Но причинно-следственная связь ускользала от разума девушки и окончательно пропадала на моменте упрощения своей же поведенческой цепочки, потому что мучить и без того чахлый разум дело вовсе не для нее. Она хотела написать письмо, потому что Фредди Гинзберг решила перевестись в разведку. Простота вывода граничит с невыносимостью и отчаянием. Почти перебирается за рамки ее формального контроля. Почти, потому что вчерашним весенним вечером пространство, находящееся в ее видимости, стало менее досягаемым. Потому что пространство все продолжает разрастаться. Взгляд останавливается на вмятости под пальцами и машинально, уже без единой мысли в голове, она осторожно распрямляет ее. Раз, и вмиг бумага в ее руке превращается в комок — он ударяется об тонкую стену и попадает точно в середину коробки, стоящую здесь в качестве мусорки. Еще. Что-то еще. Периферийным зрением она замечает черное, поглощающее тусклый свет пятно — центр незатейливого мира с сужающейся к нему перспективой. Перчатки. Кожаные, стертые на пальцах, потрескавшиеся на сгибах, лежащие здесь бесцельно, но так кстати, перчатки. Фредди почти догадывается, почему вдруг голые руки стали для нее малозначащей вещью, а белое и уродливое оказалось настолько неважным, что это безобразие не захотелось прикрыть черным и старым. «Снятие с меня перчаток заняло бы время. Бессмысленный поступок, не дающий результат. Нет. Не он, ведь я не могу вспомнить его действия, связанные с моими руками. Похоже, чуть позже их сняла я», — очевидная мысль пронеслась в ее голове. Перчатки были тем необходимым доказательством, которое подтвердит жуткую идею, бродившую под попытками ее избегания — во всем произошедшем была ее вина. Смешная оплошность, на которую она бы не смогла повлиять. Нечто вне ее контроля. «К черту». Ноги переплетаются и несут ее ближе к обрамленному дубом зеркалу, но бездушный взгляд все остается прикованным к окну: марионеточные руки перебирают спутавшиеся пряди, утопают в расплавленной меди и щекочут зардетые от прохлады уши, задевая торчащую кость правого плеча. Но что-то случается — черные глаза отлучаются от постной картины за окном и подмечают ветвистую трещину, что из деревянной оправы пробирается прямо к бледному лицу и разрывает его на части: Фредди наблюдает, как в драные ошметки превращается некогда цельное и завершенное. Как брешь между зеркальными пазлами обращается в пропасть и обретает характер необратимости. Левый глаз съезжает вниз, рот уползает в бок. Все перекошено, разбито, неполноценно. Мерзкое зрелище, потому что разложение должно считаться таковым. Должно. Тяжелая дверь хлопает в коридоре, девушка останавливается и ждет. Воздух уже другой, и воздух — жжет. Фредди судорожно выдыхает отравляющую гарь из живота и вмиг ее настигает та же сопряженная с сухостью порода печали, которую она ощущала только проснувшейся: непроизвольно сжимаются ее ладони, исчерчивая на кожаном пространстве несколько грубых линий. Это неожиданное чувство влечет за собой ретивое объедание органов в нутре и рождает смутное беспокойство, и суть этой ажитации — недуг, поразивший ее своей яркостью. На минуту ей показалось, что дух сжался до размера всей ее жизни, до объема этого вездесущего ничто и до неправильного восприятия и своего тела, и себя, и мира вне этих понятий: до воздуха, прожигающего их. Но тревожное смятение прольется водой между пальцами: ей осталось приспособиться, принять все к сведению и перетерпеть головную боль. Чтобы все вернулась на свои места. Всего-то. Но ей помешали. Опершись на стену, почти в самом конце длинного помещения стоял человек. Ее комната была расположена где-то там же, а разум все требовал продолжения. «Видимо, это он». Фредди глядит на возникший долговязый образ недопустимо долго и словно хочет, чтобы у того не осталось никаких сомнений по поводу ее осведомленности. Но настороженность на своем лице и неосознанная попытка разглядеть черты чужого — всего лишь помутнения, которым отчего-то не хочется противостоять. Смотрит в рыбьи глаза, пока не опустившиеся к полу, как на живое воплощение рока — сардонически и не ощущая чужого превосходства, ведь вся грязь осталась в нем и не смешалась с ее собственной. Не тот сорт. Бесцветный взгляд расчерчивает произвольную фигуру на обомшелых половицах, бешено скачет над впалостями между досками и метается к отлитым тяжелой рукой железным жердям, небрежно наварным к стене, спотыкаясь о них и возвращаясь в начальную точку. Лицо уже прикрыто капюшоном, но та его часть, которую она успела разглядеть, кажется не изуродованной мыслями. Физическая сила скрыта под плотной тканью плаща — неудачная маскировка небрежного человека. Нервозное поведение, неконтролируемость взгляда и утомленный внешний вид выдавали в нем сверх меры накопившееся волнение. Кто-то толкает его плечо и отпускает неприятное замечание. Человек с пустыми глазами отрешенно стоит и продолжает свой ритуал с половицами, не замечая или не желая замечать раздражение последнего. Реакция практически отсутствует. Он поглощён увесистым нетерпением, наложенным железной крышкой на его сознание. Лючиной, закрывающей видимость — из-за отсутствия света и ориентиров он больше не способен двигаться в нужном направлении. Растерянный человек бродит в темноте и петляет по бесконечным запутанным коридорам в панике, не осознавая своей совершенной ошибки. Так в чем виновата она? Коридор наполнен звуками проходящих пассажиров и звенящих бутылок баристы. Они вторгаются в больной разум, расплавляют его и путают мысли, вливаются в мозг приторным алкоголем, из-за чего мир становится мутным, погашенным сильным градусом: Фредди в самый нужный момент не может достать воспоминание, преследующее ее весь вечер — она не знает, кого стоит благодарить и стоит ли вообще. Лицо уже прикрыто, но интуиция кричит и стучит в нутре потому, что он тоже смотрит. Но из них двоих знает только она. Человек удосужился показать свое лицо назойливой мухе: она стоит над его плечом и думает, что простого глумливого комментария недостаточно. Тучный мужчина вернулся назад, и, обрекая несчастного на тягучий и раздражающий разговор, проложил сетовать: — Вы, дорогой мой, даже не отошли после моего замечания. Не понимаете, или дурости много? Вам плохо? Так зачем на паром сели, всех заражать вашими болячками? Вы слышите меня? Импульс проходится по спине, прямиком к разуму: она почти забывает о том, что не хотела оставаться в стороне. Но сиюминутные порывы, какими они не были и что бы ни повлекли за собой, чаще всего воплощались жизнь и впоследствии придавали моменту свойство потерянной цельности, приносили в палое существование долю конкретики, становясь ей опорой. Ее неожиданная идея о бездействии должна быть исключением. Только сейчас. Она принимает решение. — Прошу прощения, сэр, какие-то проблемы? Фредди практически не думает в тот момент, когда слова срываются с ее рта. Человек поворачивает голову к ней, слегка откинув нависшую ткань, чтобы рассмотреть пришедшую — этого было достаточно. Глаза чуть более взволнованные, чем они были пару минут ранее. И у нее, и у того, кто наверняка не до конца понял свой случайный проступок. — Перед вами стоит член военной полиции в гражданском, и я буду рада ответить на ваши конкретные вопросы, сэр. — А ты ещё кто такая? — Человек, неравнодушный к ситуации или наверняка девушка, которая сейчас говорит с вами. Это имеет значение? — Настроенный на низкий баритон голос и неожиданное вторжение чужака на территорию взаимодействия двух, и только двух человек оказывают нужное влияние: затейник потенциальной ссоры еще не успевает обработать услышанное, как Фредди начинает парировать самой себе, — И, кажется, я пояснила, с кем вы имеете дело. Попросите объяснить еще раз? Или, может, представить доказательства? Находилась бы эта троица в парке, мясистый мужчина, стоявший против пульсирующего света, плюнул под себя и не заметил бы, как в порыве раздражения от упущенной возможности приободриться он размазал свою же слюну на подошве. Теперь ему пришлось обходиться резким разворотом, как бы невзначай затронутым плечом человека и ядовитым взглядом в сторону девушки. Она некоторое время наблюдала за ним: мужчина задержался около бара, рывком рассмотрел стоявший в ряд алкоголь и тут же прошел мимо них по черной от копоти лестнице. Фредди поступила так же: недопустимое пойло для одного, и человек, полный ошибочных видений, для другого — для них всех есть этот быстрый торопливый взгляд. Мимолетность, и ты замечаешь то, чего никто кроме тебя не знает: человек стоит теперь прямо, почти не шевелясь, подставляет и свету, и Фредди свое трупное, почти оголенное лицо. А в пустоте глаз что-то степенно оживает и наполняет пространство своей отравой. Страх. — Не обращайте внимания. Люди, которые не видят ничего странного в трате времени на такие мелочи, наверняка не позволят себе лишнего напитка далеко не по причине быстрого опьянения. Рваная улыбка на его лице казалась погрешностью, которую устранять не хотелось. Его облик будто бы разваливается под давлением неподходящей поврежденному механизму эмоции, однако Фредди уверена в честности этого разрушения. Или разоблачения. — Как вас…? — Тина. А ты? — Кевин. Ты действительно из полиции? — Нет, что ты. Это удачный блеф. В наше время полицию боятся больше, чем ненавидят. В особенности она пугает любителей надоедать своими комплексами тем, кто точно не проделает тоже самого с ними. От греха подальше, как говорится. — Не иначе? Может, все же, недолюбливают? — сдавленный голос говорит до того тихо, словно пробует почву, боясь провалиться. Кевин имитирует легкость, добавляя широкие жесты и полностью обнажая голову. Наверное, думает девушка, ему не впервой лицедействовать и верить в свою игру. — Некоторые иначе. Например, дураки. И, по правде говоря, у меня не было плана на случай, если он останется докапываться до истины. До меня, то есть. Поэтому, к сожалению, я дура не меньше. — Твоя глупость пришлась как раз кстати. Тем более все хорошо закончилось. Так, все же, почему ты спасла меня от этого толстяка? Фредди больше не замечает страха. Кевин все еще в смятении, но теперь он успокаиваться и думает, что ей ничего не известно. — Ты действительно дерьмово выглядишь и плохо себя контролируешь. Еще одна реплика, и кое-кто был готов научить его хорошим манерам довольно сомнительным способом. Как думаешь, кому нужен лишний переполох? — То есть, я выглядел настолько жалким, что беззащитная девушка решается встрять между потенциальной дракой? Они идут по затемненному коридору и ловят световые полосы, бегающие то вниз, то вверх по двигающимся фигурам, освещая каждую часть их тел и делая их более вещественными и явными на фоне плотного коридорного мрака. Походка Гинзберг сливается с притворной женственностью, но солдатская выправка нанесена на ее физиологию рабским клеймом: подобный бессрочный отпечаток имел практически каждый, кому однажды пришлось столкнуться с военной дисциплиной. Проскальзывающие движения из военного строя, передвижение ног согласно четкому счету, засевшему в голове наянливой мелодией, резкий разворот к тому, кто чуть повышает голос — все это встроенные в твое бессознательное элементы беспрекословного алгоритма. Походка может многое сказать о человеке, особенно, если имеешь дело с людьми такими же, как и ты. Кевин шел с ней в ногу, не отступая от ритма Фредди даже в момент полного погружения в разговор, в секунду расслабления от осознания своей безнаказанности и тогда, когда света узкого помещения не хватало даже на то, чтобы как можно тщательнее рассмотреть китчевую обшивку давящих стен. Шаг — левой. Два — правой. Не нужно строй нарушать. — А ты мнительный. Если тебе так удобно, то пусть, но я даже и не думала, что мои благородные мотивы могут восприниматься в таком ключе. Обидно, знаешь ли. — Я могу купить тебе выпивку в качестве извинения. — Отличное предложение, Кевин. Но знай: с моей обидой ничего не сравнится, поэтому одного напитка будет недостаточно. «Конечно». Фредди чуть замедляет шаг. Она поддается дрожащему импульсу ускорить момент мучительного выжидания, поэтому девушка смотрит вперед и убеждается, что Кевин заинтересован совершенно не ей. Теперь можно. Она приоткрывает внутренний карман куртки и достает оттуда сложенную бумагу, на которой расположились потертые надписи и предельно четкий портрет. «Марек Сент-Илер. Подозревается в преступлениях против человечества. Награда — 500 золотых монет.»

*****

Много ему не нужно. Лишь чистоту вокруг да горячий чай, а не это все, Смит. Свеча догорела и давно испустила весь дым, и глаза Леви понемногу свыкаются с довлеющим мраком маленькой комнаты. Постепенно они начинают различать нечёткие очертания кровати и массивный шкаф, стоящий позади нее. Так он думает поначалу. После нескольких минут бесцельного глазения в темноту он вспоминает: кровать была переставлена на правую сторону от окна дня два назад, а шкаф, который занимал половину пространства и являлся раздражающим бельмом на глазу, по его же просьбе (читать: приказу) был убран в комнату одного из отличившегося солдата. Мозг старательно придает реальности незыблемость и неизменность ее составляющих, но иллюзия разрушалась в одно осознание бессмысленности и нелепости ситуации. Сколько он так сидит? Пять, десять минут? Час? Он точно помнит, что закончил упорядочивать документы точно в то время, в которое планировал. Если Эрвин не пригнал кого-нибудь за стопкой бесконечной бюрократии, накинутой на шею Аккермана, точно виселичная веревка, значит, не прошло больше получаса. Надо снова поднять вопрос о замене заебанного солдата на квалифицированного секретаря во всем, что касается бумажной волокиты. Но Смит, к великому сожалению капрала, не доверял никому. Его комната находилась ближе всего к кабинету Эрвина и дальше от главной и бурлящей, насколько возможно в таком месте, жизни. Одиночество здесь слышится как никогда ясно, и как нигде оно обладает надоедающей липкостью, свойственной ощущениям этого рода. Точно приторная до горечи, тягучая и отвратительная карамель. От пресыщения тошнит, а возможность заменить ее на что-то более необходимое и исцеляющее — утрачена. Но вкус, стоящий комом в его горле, гораздо больше походил на остаток сладковатого шлейфа в коридорах подземных этажей здания, который источали поселенцы и обыватели: всегда разные, но неизменные. Они были такими же тихими, как и та тягучая смесь, что незаметно откладывается в Леви бесформенной массой и доходит до бессознательного, коверкает то, что изначально было кривым и неправильно сросшимся. Такими же тихими, пустыми, не беспокоящими ни самих себя, ни кого-то бы ещё. Одиночество давало о себе знать особенно тогда, когда растущая луна выглядывала из-под оконной рамы и пробегалась по темному затылку сидящего спиной к ней мужчины, освещая небольшое помещение своими блеклыми лучами. Ему многого не нужно. Лишь чтобы мир даром пропал, а он вместе с ним (к чертям и обратно, в свой затхлый мирок). Наоборот, кажется, нельзя — бегство, да еще такое эгоистичное, никому не прельстилось. Даже ему самому. Оказалось, что все это время он смотрел на нечто белое и яркое, лежащее в центре комнаты: оно отталкивает от себя наступающую тьму из-за неспособности раствориться в ней и стать частью мрачного покоя. Иные состав, плотность и суть, не подходящие под консистенцию тихой и черной смеси. Поэтому это нечто выбивается из антуража педантичности: скомканная ткань, как он увидел чуть позже, не стоила его внимания. Но, тем не менее, разрушение порядка, хотел он того или нет, слишком вызывающее действие для того, чтобы оставить все, как есть. Странную дилемму прерывает стук в дверь. — П-прошу прощения. Низкорослый солдат стоит от дверного проема чуть дальше, чем было необходимо, и по известной причине чуть дольше молчит, чем хотелось уже самому капралу. — Можешь не утруждаться. Пришедший наверняка был одним из поставленных дежурных, не спавший как минимум сутки и каким-то образом попавший на глаза Эрвина, когда сам бедолага возвращался с задания в свою комнату. Иначе Леви не мог объяснить, почему солдат продолжает смотреть своими пустыми немыслящими глазами сквозь него, ожидая того, чего произойти не должно. — Что-то ещё? — Капитан просил… — Повторить ещё раз? Дверь захлопывается перед его носом. Как посчитал Аккерман, действие оказалось достаточно прямолинейным и очевидным, чтобы лишний раз не утруждать его уставший разум работой. Как снисходительно. Леви стоит перед дверью — шагов не слышно, но сквозь деревянную перегородку он улавливает человеческое… движение, дыхание, нервозность. Солдат все еще здесь. Он хватает перевязанные красной нитью небольшие пачки документов, распределенные по незатейливому примеру. Леви все еще чует движение за дверью. Дверь открывается. Никого нет, и, наверняка не было. — Показалось. Аккерман почти верит в предательство своих инстинктов. Но это, на самом деле, было неважным. Важно вот что: Леви ждет интересный разговор.
Примечания:
Freddie's aesthetic

https://i.pinimg.com/originals/35/d0/74/35d074254479999c25a10fddfcce4d6d.jpg
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты