Под покровом ночи

Слэш
R
Завершён
41
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
9 страниц, 1 часть
Описание:
Мы лежим в одной постели. Твои волосы рассыпались по подушке. Твой сон глубок, твои глаза спокойны под веками, ресницы замерли. Ты всегда говорил, что так же легко уходишь в пучину сна, как высвобождаешься из нее. Почему я не могу уснуть?
Посвящение:
Всем, кто прочтет. Доброй ночи.
Примечания автора:
https://ficbook.net/readfic/10186532 — Глазами Лиама.

Трилогия "Троица":
"Итальянское вино или скандинавский плащ" — https://ficbook.net/readfic/10627054;
"Песня ветра над брызгами грязи" — https://ficbook.net/readfic/10757117;
"Здесь тоже должно быть Ваше название, автор" — <error2>.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
41 Нравится 20 Отзывы 12 В сборник Скачать

Смятение

Настройки текста
      Мы лежим в одной постели. Почему я не могу уснуть?       Твои волосы рассыпались по подушке. Они темно-русые, но в ночной тьме кажутся почти черными. Ты обрезал их тупым перочинным ножиком, и кривой срез локонов виден даже в темноте на фоне светлого постельного белья — и он куда острее лезвия, которым был создан, я знаю, как легко об него порезаться. Твой сон глубок, твои глаза спокойны под веками, ресницы замерли. Ты всегда говорил, что так же легко уходишь в пучину сна, как высвобождаешься из нее. Это так, но сегодня ты как никогда далеко в сладостном забытье. Твоя голова покоится на подушке, она повернута набок, лицом ко мне. Близ моего дома ни одного треклятого осветительного прибора нашего вечно взвинченного, вечно бодрствующего города, и все же я могу рассмотреть тебя.       Творение природы подарило мне это наслаждение: полнолуние уже прошло — иначе тебя бы здесь не было — и все же уменьшившийся белый диск ещё горит ослепительной, отчасти сказочной, отчасти потусторонне жуткой белизной. Ее свет льется из не зашторенного окна напротив нашей кровати, он обмывает твою грудь, часть твоей шеи и линию твоего подбородка, а преградой на его пути становится часть стены, тень от которой позволяет ночному мраку ровным слоем ложиться на твое лицо. Я могу рассмотреть жидкую щетину на твоей челюсти, округлый едва выступающий из-под кожи кадык на длинной шее.       Твоя кожа бледна под потоком лунного света, хотя я знаю, что она светло-бежевая, почти кремовая. Однако не везде — я знаю, что под глазами, на сгибах пальцев, на коленях и, особенно, на левом боку она окрасилась разными оттенками синего. Под глазами — светловатым с примесью серого, почти сизым. На сгибах пальцев — темным, почти черным. На коленях и боку — густо-кобальтовым, с вкраплениями желтого, красного, коричневого и зеленого. Ты сорвал повязку, которую на тебя нацепил наш врач — вон она, валяется на полу между нашими тряпками.       Твои руки раскинуты на постели. Сейчас они расслаблены — ты же так спокоен. Однако я знаю, что когда ты вновь придешь в себя, когда вынырнешь обратно в этот мир, то твои руки тут же нальются напряжением, мощью, силой. Твои пальцы тонкие, но идиот тот, кто посчитает их хрупкими. Они стискивают, сжимают, выкручивают, сдавливают и держат ничуть не хуже тисков. Подушечки стерты, на нескольких — разодраны. Один ноготь растрескался, другой — содран. Оба почти зажили, говорил ты. Не стоит беспокоиться, говорил ты. Запекшаяся корка крови чернеет в сумраке. Я знаю, каков ее запах, знаю, каков ее вкус. Я все ещё слышу звук, с которым она сходит с твоего пальца.       Ты — юноша, только-только вступивший в зрелый возраст. Угловатая худощавость сочетается в тебе с плавной стройностью, полнокровной грацией. Я неожиданно четко понимаю это сейчас, рассматривая твое тело.       Безволосая грудь медленно, мерно поднимается и опадает, отсчитывая минуты твоего блуждания в стране сновидений. Я вижу на ней темные ореолы сосков и надолго останавливаю на них взгляд. Два небольших темных кружка, прикосновения к которым заставляют трепетать. Их нежность все ещё на моих губах, их твердость все ещё на моем языке. Живот плоский, как у гончей. Сейчас он расслабился и размяк, но моя рука помнит его таким, каким он был пару-тройку часов назад, — твердым и гладким, как обтесанный пласт мрамора. Клетка ребер ещё чуть-чуть и проглянет над ним, крепкая, непробиваемая… За ней скрыто то, что никому и никогда не достать без твоего на то желания.       Твои ноги скрыты под одеялом — какая жалость. Они длинные, сильные, прошедшие и пробежавшие тысячи миль. Ты твердишь, что тебе это ничего не стоит, и я прикидываюсь, что верю. Я помню вид уставших, опухших мышц, вздувшихся темно-синих вен, я помню, как они становились мягкими и нежными под моими пальцами. Я люблю мять их, люблю гладить и массировать, вслушиваясь в твои вздохи, полные болезненной расслабленности и тянущего удовлетворения.       Я люблю твои ноги, но куда больше я люблю то, что между ними. Ты даже здесь безволосый. Забавно… Не кривись, я знаю, тебя это раздражает — считаешь, что твоя безволосость какой-то серьезный недостаток, просчет природы, непозволительный для настоящего мужчины. Дурак. Последнее, о чем я думаю, когда ты снимаешь штаны, — покрыт твой пах волосами или нет. Прости великодушно, дитя, но первое, о чем я думаю, — когда уже эти чёртовы штаны исчезнут и я смогу коснуться твоего члена. Мне нравится брать его в руки, нравится ласкать, нравится чувствовать, как он твердеет в моих ладонях. Как пульсирует кровь в тонких венах, как греет нежная кожа, как горчит на языке полупрозрачная влага…       Все нутро откликается, стоит только этой мысли вспыхнуть в моей голове. Ты лежишь передо мной, раскрытый и смирный. Ты лежишь передо мной. В моей постели. Молодой, свежий, полный жизни. Кончик уха высовывается из темного вихря грубо обрезанных волос, тонкие губы чуть вздрагивают время от времени, изящные пальцы полусогнуты и дергаются от видений, что приходят к тебе из сладостного забытья. Ты смакуешь его этой ночью. Ты развалился на своей половине, как чемпион, как победитель, как охотник, вернувшийся после опасной, но очень удачной охоты. Немудрено — ты схватил свою дичь.       Дряхлую, пресную, ветхую, покалеченную от времени и невзгод.       Я стараюсь не шевелиться. Иллюзия того, что ты в этой комнате один, в таком случае рассеется. А она так сладка!.. У меня богатое воображение, и я могу представить многое. Например, что сейчас ты отдыхаешь после долгого рабочего дня. Этим вечером ты зашел в бар, опрокинуть чекушку того-другого, где и подцепил ту красотку с длинными ножками и полными чувственными губами. Ты только посмотри, как она измотала тебя… а сама сбежала ближе к рассвету, не оставив тебе ничего, кроме воспоминаний и сладковато-острого запаха духов на подушке. Впрочем, нет — этот запах давно рассеялся, так что… Нет, эта фантазия слишком неприятна. Она ушла, она оставила тебя. Она — дура! Как можно уйти от тебя? Неужели одного раза может хватить?! Будь моя воля, я провел бы остаток жизни в твоих объятиях…       Глупость. Страшная, непростительная глупость. Впрочем, человек в моем возрасте может позволить себе такое. Немного глупости… Я и так был умен всю свою жизнь, а дни на поприще хищников для меня давно сочтены. Сколько я не клацаю своими пожелтевшими от времени клыками, молодняку на это плевать. И тебе тоже. Не стоит, дитя, — я слишком стар, чтобы не прозревать истину. Заметь, я не спрашиваю, почему ты здесь… ровно как и не отвечаю почему позволяю тебе здесь быть. Возможно, ты догадываешься. Возможно — о, ужас! — твои догадки верны. Но кто тебе это скажет, кроме меня? Никто, а я… Мои мотивы слишком запутанны, смешны и до отвращения трогательны, чтобы открывать их такому, как ты — потенциальному предателю.       Скорее всего, я увлекся. Да, воистину, это так… и все же до чего сильно это увлечение. Ты сделал то, что до тебя не смогла сделать даже моя сука-жена, — отобрал мой разум, вмешался в естественный порядок правил и доктрин, сбил с намеченного пути, заставив плыть по течению. Мне не плевать на фотографию загадочной миловидной девушки в твоем блокноте, мне не все равно на стертую историю звонков в твоем телефоне. Мне хочется знать, откуда на воротничке твоей рубашки карминовый, едва различимый мазок помады, а на шее — тонкий аромат жасмина и патоки.       Я — отъявленный лжец. Если не на публике, то в своей собственной голове уж точно. Я убеждаю себя, что чувства временны… и в то же время тщусь надеждой, что они по-настоящему истины. Старому слепцу так хочется верить, что он дорог, нужен и любим… хотя ему стоит довольствоваться тем маломальским фактом, что его просто хотят. Безумие. Сплошное безумие. Рождено старческим маразмом, не иначе. В молодости он, этот жалкий лгун, даже подумать о таком не мог… хотя, надо признать, в молодости он и человеком был другим. В молодости он смотрел бы на тебя, как на противника, соперника, врага… и только потом любовника. Все меняется, но мы остаемся прежними.       Раб иллюзий — мое имя, и я ношу его с гордостью все то время, пока твое тело мнет мои простыни, а твои волосы рассыпаны на моей подушке. Я чувствую их запах, густой запах мускуса. Пот и семя высохли, но их общий аромат все ещё бьет мне в нос. Как думать о твоем предательстве, когда этот дурманящий туман воскрешает в памяти минуты нашего единения? Подумать только, твое тело расслаблено, обесточено, хотя всего пару часов назад его переполняли энергия и алчная жажда.       Жажда… Ха! Вот оно! То, что вталкивает обратно, в облицованную пластиком и фанерой реальность. Жаждать можно воды, еды, красоты искусства, тяжести золота или пачки банкнот, сладости поцелуя полных молодых губ… Но точно не расплывшегося тела, затупленного разума и измотанного духа. Точно не юноше, любимцу судьбы, что спит так спокойно и тихо, что так хорош в своем мирном забвенье. Я кошусь на тумбочку около моей половины кровати.       Черная рукоятка притягивает взгляд. Она словно усиливает тьму, окружающую ее, втягивает в себя и выпускает ещё более зловещей и жуткой, чем она была до этого. Черная рукоятка… тонкий спусковой механизм. Одно нажатие, и эта ночь, эта постель и ты, мое совершенство в белоснежных лучах луны, — все, что стоит перед замутненным взором — мои. Я хорошо запомнил запах, цвет, ощущения под пальцами. Я легко вспомню все это спустя года. Тогда, когда организм одряхлеет окончательно, когда дух будет отчаянно проситься на волю из этой дрянной кожаной клетки. Тогда, когда я останусь один, совсем один, — ты к тому моменту уже давно уйдешь, я знаю. Даже если я… даже если я не остановлю тебя.       Я раскрываю ладонь и начинаю вставать. Осторожно — у тебя такое чуткое ухо. Но сейчас оно, видимо, затупилось — ведь ты так далеко отсюда. Я искренне надеюсь на это. Ты получил свою награду, ты отдыхаешь после долгого боя. Я очень хочу верить, что ты был счастлив в эти последние часы своей жизни. Я хочу верить, что так оно и останется — ты не выйдешь из сладостных грез, не вернешься с перепутий разума. Ты уйдешь за грань без боли, сожалений и страха. Ты так и не проснешься.       Под черной рукояткой лежит книга. Я видел ее раньше. Отчего-то мой взгляд цепляется за ее корешок — возможно, из-за ещё одной моей привычки, порожденной сроком на этом свете. Я верю в особую магию слов, в особую магию книг. Ничего мистического — простая сила мысли и сочетаний звуков. Она способна влиять на мир, я уверен. Будь снисходителен, дитя, — все же убеленный сединами человек может позволить себе немного баловства.       Мои глаза быстро пробегают по черным буквам на светлом глянцевом переплете. «Вожделения и их судьбы». Я помню эту книгу, ее принес мне ты. Я помню твою кривую улыбку, когда ты совал мне ее в руки. Автор этот… как там этого мальчишку?.. родственник Ларгов, кажется… Фройд*. Закари Фройд, да. Хорошо написанное, доступно разжеванное, донельзя интересное, но при этом невозможно пошлое чтиво, подающее информацию в таком снисходительно-надменном тоне, что смех сам собой вырывается из обвисшей от старости груди. Во время чтения я буквально слышал его высокий юношеский голосок, видел его гладкое, смазанное кремом от морщин личико и ловил носом дорогой парфюм, пахнущий холодно и горько. Впрочем, в чем-то этот доморощенный психоаналитик прав…       «…Большинство эмоциональных реакций, в той или иной степени сопряженных с сексуальным вожделением, напрямую связаны, как ни трудно догадаться, с материальным аспектом существующей действительности…».       А этот мальчишка — талант… а я — наивный глупец. Старый дуралей, вообразивший себе не пойми что. Как ты можешь уйти, если тебя, мой ненаглядный, уже здесь нет? Во снах ты блуждаешь среди прекрасных хором, которые выстроишь себе после моей кончины. Случится она от старости или от пули в лоб, не все ли равно? Ты в доле. Ты откусил себе приличный кусок моих доходов. Тебе нет смысла притворяться — я все понимаю. У старости есть деньги, но нет времени. У молодости есть время, но нет денег. Ты выбрал прекрасную стратегию, действенную, старую как мир. Я не в силах винить тебя, я обескровлен. Ты измучил меня, измотал своими ласками и недомолвками, обездвижил своей волей. Ты уничтожил во мне волю к сопротивлению.       Я — преступник. Когда-то давно я правил этим городом. Я уверенно шагал в будущее бок о бок с братом и друзьями по улицам, залитым чернотой, холодом, человеческими нечистотами и кровью. Я кланялся только равнодушному небу и посылал в преисподнюю сильных мира сего. Я бился, продавал и играл. О, да, как я играл!.. Я назубок выучил правила: «не ты — так тебя», «ни шагу назад», «дерись до последней капли крови»… Но то время прошло. Я опозорен, сломлен, пережеван и перемолот в дробилке нового поколения высокородных богатых лизоблюдов, выставляющих игроков для защиты своих интересов на игральном столе. Я дал себя победить, я устал бороться. Время моего забвения близко. Время пустоты, безволия, увядания. Время, когда проще склонить колени, опустить голову и ждать ледяное прикосновение стали…       «Мнительный баран! Не будь ты мне братом, я бы уже начистил твою вечно кислую рожу! Пессимистично вштыренный ублюдок!.. Если вы поставили на себе крест, сэр, то это ещё не значит, что то же самое сделали все остальные… Да, погрейте меня. Сохраните. Спрячьте от мира… Каждый раз, когда я закрывал глаза, под веками вспыхивало ваше лицо, и я чувствовал — я в безопасности…»       НЕТ! Нет! Нет, нет, нет! Нет. Нет. Не-е-ет. Я дам себе ещё один шанс.       Ещё один рывок. Попытка. Последний прыжок старого тигра. Я не готов уходить, только не так. И в то же время я… Я дам себе поблажку, позволю себе небольшую слабость: я разрешу себе поверить.       — Лиам, — едва слышно шепчу я. — Я что-то слышал. На улице…       Твои веки тут же вздрагивают. Ты приоткрываешь их, лишь слегка выглядывая из мира снов. Твои тонкие брови изгибаются. Ноги под одеялом сгибаются, натягивая ткань. Пальцы сжимаются, голова чуть отрывается от подушки, открывая для слуха второе ухо. Несколько слипшихся локонов попадают тебе в рот. Когда-то они нарочито неопрятной гривой падали тебе ниже плеч, но ты остриг их, остриг… они слишком сильно перепачкались в крови.       Ты щуришь приоткрытые глаза. В ночи все глаза становятся темными, но твои для меня особенно темны. Они серые, густого никелевого оттенка. Они внимательные, цепкие, высматривают детали с такой быстротой и точностью, что захватывает дух. Они хорошо просматривают чужие души — намерения, недомолвки и тайны, что в них скрыты. Они пронзили меня, как два кинжала, и остались в моей эфемерной плоти, заставляя изнемогать от безмолвных криков и боли, которую невозможно побороть.       Ты смотришь в ночь. Недолго, с полминуты. Ты привстаешь на локте, напрягаешься всем телом, как хищник. Молодой свирепый пес… хотя в твоем случае больше подойдет «прирученный волк». Я способен представить, как ты поводишь ушами, вслушиваясь в тишину ночи по приказу лукавого хозяина. Ты на автомате убираешь волосы изо рта тонкими пальцами, и я сглатываю слюну — мне так захотелось это сделать самому. Ты шире раскрываешь глаза… но тут же прикрываешь их опять.       — Ничего, — выдыхаешь ты. — Ничего, сэр… Спите.       — Ты уверен? — спрашиваю я и хмурюсь, специально подставляя лицо холодному свету луны. — Мне кажется, что-то в саду…       — Уверен, — говоришь ты, и уголок твоих губ дергается. — «Крошка Элла» молчит. Значит, все спокойно. Я поработал над ней недавно, сэр… Спите.       — Лиам…       Нет. Проклятье, нет! Зачем?!.. Но сорвавшийся с пересохших губ зов не вернешь. Твои веки вновь вздрагивают. Приоткрываются. Пальцы дергаются. Одна нога опускается на постель. Ты выгибаешь спину, опираясь крепкими плечами о мягкую перину и подушку. Твои губы растягиваются.       — Да, сэр? — хрипишь ты.       Хрипишь. Своим высоким певучим голосом. Специально, правильно, умело. Я представляю, как движется твой гибкий язык, стучат друг о друга зубы, смыкаются губы и сокращается горло, рождая на свет эти великолепные в своем животном манипулировании звуки… Пути назад нет. Я слишком стар, я слишком поглощен этой ночью. Я дал слабину — позволил мозгу допустить, что мечты стали явью.       — Ты можешь звать меня по имени, — шепчу я, молясь, чтобы дрожь не выдала мое волнение и подспудную тревогу. — Время официоза прошло, дитя. Мы с тобой теперь… слишком близко знакомы.       — Моя мразота-мать рассказывала, — ты улыбаешься уже по-настоящему, резко откидываясь на подушку, — что в нашей сраной семейке было… ну, не то что бы традиция… скорее правило. Муж и жена имеют право называть друг друга по имени только после… как она это говорила… истинного скрепления брака. Второго раза, кароч. Обмен брюликами и консумация — не в счет. Эт ещё не брак… Так — точка отсчета.       — Так соблюди правило вашей сраной семейки, если хочешь, — фыркаю я, приподнимая бровь, а все внутри меня наливается тягучим жаром и бессильной слабостью. — Что тебе мешает?       — Ваш гнев? — хмыкаешь ты, прикрывая глаза. Обманщик — я же вижу, что ты полностью проснулся. — Уважение к возрасту?       — Наплюй, — говорю я, и звучит это не игриво и не лениво, как мне изначально хотелось. Резко, надрывно — вот, как это звучит. — Ты молод. Ты можешь позволить себе немного хамства.       — С вами…       Твоя нога касается моей, твоя рука проходит по моему боку и подхватывает меня под спину, твое тело горячее и тяжелое. Ты наваливаешься на меня всем своим весом, заставляя лечь на спину. Я чувствую в глазах приятное давление, в голове — легкое головокружение. Я молюсь, чтобы не опозориться ещё с того момента, как изо рта вырвалось позорное «Лиам»… и мое тело в кои-то веки меня слушается. Ты склоняешься ко мне, загораживая любые источники света, окружая темнотой занавеси своих волос и теплотой юношеского дыхания. Твои руки на моих боках, твое колено между моих ног. Я не вижу твоих глаз, способных пронзить самую душу. В каких безумных мирах по ту сторону яви ты приобрел такой взгляд?..       — …никогда, — заканчиваешь ты и запечатываешь мой рот своим.       Помню ли я, чтобы мои губы горели так, как горят сейчас? Помню ли я, чтобы мое тело откликалось так, как он откликается теперь? Помню ли я, чтобы так кричал, когда лежал вот на этой кровати, и жена, эта подлая шлюха, вилась подо мной, как куница? Ответь, мой мальчик. Я не в силах — я под самой изощренной пыткой на свете. Я — старик, охваченный вожделением. Веди меня, дитя. Уводи так далеко от правды и реальности, как только можешь.       Твои руки держат меня, подхватывают, приподнимают так, как тебе хочется. Твои губы не оставляют мои грудь, шею и плечи. Они влажноватые, и мои колючие густые волосы пристают, липнут к ним. Я знаю, чем они пахнут, я знаю, какие они на ощупь, вижу, как они попадают тебе в рот. Я думаю, о том, как твой нос втягивает мой запах, — кисловатый, сладковато-прелый — и едва сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть тебя подальше. Мне противно, стыдно, мерзко — ты не должен делать это, не должен это терпеть. Ты не терпишь — ты благоговеешь. Твои ладони подрагивают, твои ноздри дрожат, как у хищника сцапавшего самый сладкий и жирный кусок мяса. Ты зарываешься носом в мою бороду, в которой все ещё скорее больше перца, чем соли. Посеревшего такого… но все же перца. Ты глубоко втягиваешь воздух, уткнувшись в сгиб между плечом и шеей. Ты мычишь и облизываешь шрам от давным-давно залеченного пореза.       Ты целуешь меня, где только можешь, куда только достаешь. Даже когда я пытаюсь тебя остановить, когда приказываю — «не надо!» — ты не слушаешь. Пальцы ведут дорожки вслед за губами, проходят влажные пути по моей обвисшей коже. Тебе отчего-то нравятся мои ноги, тебе отчего-то нравятся мои колени, нравятся бедра. Я с сардонической усмешкой замечаю про себя, что между ними тебе нравится ещё больше — какому мужчине, поглощенному самыми низменными инстинктами, не понравиться? — и тут же чувствую внутренней стороной бедра колкое прикосновение твоих волос и влажное дыхание на нежной коже. Я борюсь, как только могу в таком положении: сжимаю твои плечи, свожу ноги, цежу резкие слова сквозь зубы. Но ты сильнее — ведь ты так молод. Ты непоколебим. Ты целуешь меня там, куда тебе хочется, и так, как тебе хочется.       Я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу, чтобы это длилось вечно. Боже Великий, Отец наш Насущный, что дарует спасение и освобождение от всех смертных грехов, Тот, кого я столько раз огорчал и кого столько раз гневил… иди прямиком в Ад — хлестать горький чай и проливать горячие слезы! Передай привет Сатане, Рычащему Льву, — это он подарил мне эту прекрасную ночь! Он дал моему духу крепость, а телу — выносливость. Он дал мне этого мальчика, моего Лиама, живого и здорового. Вернул его из пасти тьмы, вырвал из когтей смерти… Нет, не так. Он помог ему вырваться, дал сил выбраться… и вернуться ко мне. Ко мне. Смотри, Боже. Смотри…       Пусть это вздор сознания, изнемогающего от болезненного наслаждения. Пусть это бредни, синтезированные испорченным от старости рассудком. Пусть так. Я готов получить кинжал в спину. Я больше не боюсь обжечься. Я…       Я быстро теряю себя. Ты так искусен, дитя, так нежен и ласков. Я забываюсь во вспышках под глазами и липкой теплой темноте. Как долго ты уже надо мной? Как долго твои волосы щекочут мою кожу? Как долго тянущий, болезненный, плотный, непереносимый жар скручивается незримой спиралью в моем животе? Я не знаю. Все длится так долго, ты так медленен, а я слишком мало дышу. Ты во мне. Твое тело поверх моего. Твоя кожа липнет к моей. Твое дыхание льется мне в рот.       Каждое движение: натяжение, жар, боль, дрожь, наслаждение. Твоя рука ласкает и сжимает меня, и удовольствие от этого больше, чем от тебя самого внутри. Но ты сам ощущаешься полнее, реальнее, — я заслужил немного муки, а ты — бесконечно много блаженства. Воздух сушит судорожно сжимающееся горло. Ты стонешь, когда из него вырывается сдавленный крик. Как хорошо. Перестань меня мучить, и я возненавижу тебя. Выгни шею, вот так. Запрокинь голову, вот так. Хватай воздух, вот так, вот так… Твои пальцы все ещё стискивают мое бедро. Проклятье, ты такой сильный… Где моя молодость? Где умение одной рукой поднимать легких миловидных барышень?.. Где твой мозг, дитя, что ты тратишь всю свою удаль на старую рухлядь, вроде меня?       Ты жмешься ко мне. Ты стискиваешь зубы. Ты… скулишь? Дьявол… Это так. Ты поскуливаешь от каждого движения. Ты делаешь рывок вперед, от чего я ахаю. Твой нос утыкается мне в висок, спускается к уху, твой язык забирается в ушную раковину. Липкий, мокрый, теплый… Скулеж пускает дрожь по ноющему позвоночнику. Ты возвращаешься к моей груди и животу.       Я упрашиваю себя успокоиться и попытаться отстраниться от всего, что происходит сейчас — когда-то же у меня получалось. Когда-то… С теми на кого мне было плевать. Парень в общаге, девочки в сауне, жена в холодной постели… Нет, это другое. Ты другой, Лиам. Именно поэтому я так мучаюсь, именно поэтому так неистово желаю, чтобы наша страсть была порождением искреннего чувства. Именно поэтому мечтаю, чтобы ты любил меня. Любил. Не играл, не обманывал, не подставлял… Любил. Так, как ты один — я знаю! — можешь и умеешь. Я мечтаю о невозможном. Этому научил меня ты, ты во мне это взрастил. Ты играл со мной, играл мной все эти три года. Что ж… Вот он я. Смотри на меня. Чувствуй меня. Бери. Бери меня, бери всего, бери. Ты…       — Джеймс, — выдыхаешь ты, закатывая глаза. — Джеймс… Джим…       — Лиам, — тут же откликаюсь я, вздрагивая от очередного толчка. — Лиам… О Дьявол…       — Д-джим… Давай… Дж-и-и…       Твоя рука стискивает меня крепче, твои губы потемнели от моих зубов и притока крови. Твои глаза поглощены темнотой. Твои пальцы очерчивают мой сосок. Мягко, легонько проводят по кругу… и скручивают. Я открываю рот в безмолвном вопле. Сжимаюсь сильнее…       — Д-давай…. Ах, ты ж!.. Черт!..       Твои губы впиваются мне в ключицы, макушка упирается в подбородок. Темные мягкие вихры мешаются с жесткой полуседой порослью. Я втягиваю воздух, расслабляю руки на твоих плечах. Я жду… и вскоре чувствую жар, расползающийся во мне. Я закрываю глаза, чувствуя тягучее томление, прорывающееся сквозь ноющую неудовлетворенность. Ты крупно вздрагиваешь раз-другой, валишься на меня, горячий, мокрый, пахнущий терпко, кисло и так сладко, что рот моментально наполняется слюной. Ты вяло целуешь кожу между моих ключиц. Я уверенно запускаю ладонь в твои мокрые лохмы на затылке. Забавно, она достаточно широкая, чтобы обхватить твою шею, достаточно сильная, чтобы пережать артерию на ней или… Нет, поздно. Ты уже дал себе зарок, мистер Рэйгер. Мы бьемся и верим до конца.       Я расслабляюсь под тобой… как не вовремя — ты со мной ещё не закончил. Ты неожиданно и быстро спускаешься ниже, вырываясь из моих объятий. Ты оказываешься между моих ног. Ты горячо и часто дышишь, твои руки подрагивают, ты… о, Господи!..       — Лиам, нет!.. Дьявол!.. Лиам…       Твой рот горяч, твои губы нежны, а язык гибок. Твои пальцы ласковы и ловки. Ты умелый, изобретательный и абсолютно бесстыдный… Дьявол, какие длинные у тебя пальцы, какой юркий язык… Ты быстро со мной заканчиваешь — я, несмотря на весь жгучий стыд, не могу противиться. Я впиваюсь пустыми глазами в ночной потолок, крупно вздрагиваю всем телом, выгибаю пульсирующую спину. Я безмолвно кричу, напрягая высохшую глотку. Я — пленник своего вожделения. Я — твой наниматель, твой босс… твой старый безобразный начальник. Я — твой.       Ты склоняешься надо мной. Твое тело блестит в ледяных бледных лучах. Твои губы соленые и горькие. Твои волосы мягкие и колкие. Твои руки ласковые и шершавые. Ты податлив, но ты во мне. Ты смотришь с такой нежностью… и этот взгляд пронзает меня насквозь. Твой угольно-черный зрачок почти слился с серой радужкой.       — Дьявол… Лиам…       — Я здесь, Джим. Я всегда здесь. Твой Лиам. Твой…       Ты обхватил меня крепкими руками, ты оплел меня сильными ногами, ты стиснул меня цепкими пальцами. Твоя тяжелая голова покоится на моей груди, твои лохмы щекочут мне щеки. Твоя шея оголена, и тоненькая невидимая жилка бьется на ней, отсчитывая мгновения твоей жизни. Ты ластишься ко мне, как верный пес к доброму хозяину. Твоя улыбка ложится на мою кожу поцелуем. Ты пахнешь терпко и кисло. Ты пахнешь мной. Мой молодой наемник. Мой свирепый сторожевой пёс. Мой Лиам, мой Дьявол… Мой…       Почему я засыпаю так быстро? Мы лежим в одной постели.
Примечания:
*никакого отношения к реальному Фройду (Фрейду) этот человечек не имеет... почти.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты