Тягуче-сладкий, до приторного

Слэш
PG-13
Закончен
173
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Описание:
Мия поднимается на ноги, раздражённо надевает олимпийку и… заливается ярчайшей краской. Кажется, у него вскипает кровь, да так, что пунцовое лицо напоминает маков цвет. Погодите-ка… это ведь…

— Эй, Цуму, ты чего? — Осаму изумлённо и обеспокоенно смотрит на побагровевшего Ацуму. Тот закрывает лицо рукой и быстро отводит взгляд.

Это ведь… был его первый поцелуй!
Посвящение:
Всем фанатам ЦумуХины — вы же зайки такие!
Примечания автора:
Я хотела в канон, а получилася херня.

Всё как всегда, ага. Я стабильна в этом, котаны.

Ок, типа Ацуму ведь популярен у девушек, но заинтересован он только в волейболе. И девушки-то у него не было. И отсюда вытекла крайне навязчивая мысль: он вообще когда-нибудь целовался?
Так возникла идея-фикс: написать о его первом, максимально неловком поцелуе. С очень умелым Хинатой.

Собстна, нема базара, сказано — сделано за одну ночь и две титанические правки.

Итак, в сумме, дело происходит на осенней квалификации, на втором году обучения Хинаты и Кагеямы. Где Шоё научился так целоваться, я не знаю, но он ведь очень талантливый мальчик, так что я в него верю. Господи, да я вот вообще не удивлюсь, что это был и его первый поцелуй!

Здесь Хината вышел более взвешенным, но таким он мне нравится больше. Ну и я думаю, что Хината из тех людей, кто вполне может подавлять в себе разочарование, зная, что сделал всё.

Слёзно оплакиваю принесённые в жертву нервы Ацуму.

Ну и ваши, уважаемые читатели!

Спасибо большое всем, кто протолкнул эту работу в "Популярное":
11.01 — 15 место в фэндоме, и это охренеть! Мы круты, котаны!
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
173 Нравится 24 Отзывы 46 В сборник Скачать
Настройки текста
      Ацуму всё ещё пытается отдышаться, оглушённый финальным свистком: в прошлом году Карасуно тоже не были лёгкими противниками. В этом пришлось десять потов с себя согнать, чтобы их обыграть. Ну ладно, водный баланс ради такого и нарушить не грех.       Они победили.       Красным высвечивается на табло счёт 2:1. Последний сет до 27 — полнейшее безумие; Мия делает вдохи, но кислорода не хватает, голова кружится. Беспокойный взгляд выцепляет на трибунах Арана и Киту. Их лица сияют триумфом, будто это они отыграли три сета.       — Мои родители меньше мной гордятся, чем они, — хмыкает Суна, стирая заливающий лицо пот воротом футболки. — Серьёзно: они смотрят так, как будто мы выиграли Национальные.       Ацуму приятно смеётся и хлопает Ринтаро по спине. Суна в ответ только фыркает. И, конечно же, предпочитает отойти к Осаму и Гинджиме. Видимо, шутить, что капитан окончательно рехнулся от счастья. Блядь, ладно, пускай: после такого не жалко.       Мия не может сдержать улыбки, запальчиво пихает Осаму в бок. Близнец — удивительно, но факт — тоже довольно улыбается; его взгляд сияет тем же, чем и у Ацуму. Триумфом? Удовлетворением? Счастьем? Эйфорией? Гордостью? Да не важно, это охрененное чувство, такое, что хочется смеяться! Оно пузырится, как лимонад, щекочет кадык, растёт, распирает и… Натыкается на подзуживающий где-то очень глубоко в душе дискомфорт.       Хината ушёл с площадки, гордо расправив узкие плечи. Не проронив ни слезинки, ни крохи разочарования. Он, подбадривая первогодок, с лучезарной улыбкой похлопывал их по спинам, приговаривая что-то вроде: «Нужно поблагодарить болельщиков. Мы сделали всё, что смогли, нечего сопли распускать». Он сильный, очень сильный.       Но даже ему, наверное, тяжело.       Не то чтобы Ацуму есть до этого дело, просто… Он его понимает. В смысле, в прошлом году с абсолютно идентичным чувством полного опустошения Мия стоял на этой же площадке, всё ещё не веря, что прозвучал финальный свисток. Он знает зудящее, дебильное желание продолжить, знает, что, как только покинет площадку, уже на неё не вернётся. Ещё целый год. И блядское ощущение того, что ты мог сделать больше, лучше; больше принять, лучше подать, прыгнуть выше и… Ацуму его понимает. Возможно, как никто другой.       И гипотетически он ему немного сочувствует. Самую малость: они реально круто сыграли — адреналин до сих пор кроет мощными волнами настолько, что кровь кипит. Мия, в принципе, не удивится, если по итогу окажется, что за все Национальные это была самая драйвовая, сумасшедшая игра из всех! Карасуно — сильная команда, сожалеть о таком классном матче невероятно тупо. В прошлом году Ацуму ни о чём не жалел. Ладно, жалел, что игра закончилась слишком быстро, на его вкус. Против «воронов» он бы отыграл ещё пару-тройку сетов, выжал бы из них всё, что можно.       Вот только Хината — не Мия.       Блядь, ладно! Короче, он переживает за Шоё, понятно! Немного. Потому что когда Хината уходит с площадки, Ацуму кажется, что солнце скрывается за горизонтом и становится по-осеннему сумрачно. А Мия терпеть не может осень! Ла-а-адно, чисто гипотетически он переживает не немного, а чуть сильнее. Возможно, сильно. Возможно, настолько, что эйфорию от победы неожиданно слизывает леденящее пальцы волнение. Нет, ну не то чтобы оно очень глубокое, но… Что?! Опять «но», откуда оно вообще берётся в его голове?!       Ацуму раздражённо цыкает на весь этот сумбурный мысленный твист и длинно выдыхает.       Что. За. Херня?       Он серьёзно думает о Хинате прямо сейчас? И это с учётом того, что для них всё только началось. Чёрт, он должен сосредоточиться на матче, который ждёт их завтра, а не на проигравшем сегодня центральном блокирующем из Карасуно.       — Саму, я пойду, остужу голову.       Осаму, не отрывая взгляда от телефона, угукает. Наверное, пишет матери: Ацуму же «безалаберный, забывчивый и голова у него постоянно забита не тем». Сейчас он вынужден согласиться с последним. Суна фыркает, оторвавшись от разговора с Гинджимой.       — Боишься выслушивать нотации Киты за последнюю комбинацию? Он обещал скоро подойти.       — Нет, хочу насладиться победой в гордом одиночестве, — в тон ему отвечает Ацуму, цыкнув ещё более раздражённо: хотя, казалось бы, куда?       А всё из-за коротышки из Карасуно!       — Цуму, куртку возьми, — отзывается наконец Осаму, пытаясь на ощупь найти бутылку воды. Ринтаро вкладывает её в руку Мии, ненадолго задержав пальцы на его ладони. Серьёзно? Вы только посмотрите на эту трогательную заботу!       — Брось, я ненадолго, Саму. Просто ноги разомну.       — А на площадке вы не набегались, капитан? — прилетает в спину. Ацуму, не оборачиваясь, показывает фак.       Нет, ну что за цирк? Чёрт, он вроде капитан, а авторитета вне площадки ему явно не достаёт. Попросить, что ли, Киту дать пару советов?       С одной стороны, немного обидно за такое отношение (конечно, всё нормально, пока команда выкладывается на площадке до седьмого пота и четвёртого дыхания), с другой… Ну хоть от мыслей о Хинате отвлекли — и на том спасибо. Но ему однозначно стоит подумать, почему он о нём думает, так ведь?       Нет, объективно, сколько раз они виделись? М-м-м, один! В прошлом году здесь же. Они не разговаривали друг с другом (три диалога и две попытки в сарказм не в счёт!), так почему?.. Ацуму ухмыляется, растрепав волосы.       Они ведь разговаривали. Просто по-другому.       Язык, понятный только таким, как они: ему, Хинате, Кагеяме, Хошиуми — язык волейбола. Мия немного снисходительно усмехается: отыграв против Шоё три сета в том году, он с железобетонной уверенностью мог рассказать всё о его взбалмошном, простодушном, прямом (как грёбаный стальной лом — есть что-то общее у них с Ушиджимой) и в то же время удивительно сильном характере. После трёх сетов сегодня — оценить, насколько этот «мандарин» (подумать только, у них по-прежнему второй комплект формы в эту вырвиглазную раскраску!) вырос, чему научился, о чём мечтает и думает. Для Ацуму это нормально. Ну то есть для него это так же очевидно, как разбирать текст, написанный в книге хираганой. Наверное, через призму волейбола Мии гораздо проще понимать людей. И Шоё Ацуму понимает пугающе легко.       В общем-то, это к тому, что им не нужно разговаривать, чтобы узнавать друг друга. Вот только это вообще никак не объясняет заинтересованность в Хинате! Блин, да что ж такое?! Он же обычный! В смысле, нет, необычный, у него неповторимый стиль игры, и в волейболе он неожиданно вырос: баланс многократно улучшился и приём…       Блядь! Он что, опять это делает?       Завтра матч! Ацуму, ты же капитан, нужно сосредоточиться на тактике и стратегии, на подачах, да на чём угодно! Просто отпусти ты уже эту ситуацию! Этого человека!       Почему он не может не думать о Шоё?!       Мия бессистемно сворачивает по коридорам, пытаясь отыскать место потише. Игроки других команд отшатываются в стороны: вид у капитана Инаризаки такой, будто последнюю игру они проиграли всухую, а не заслуженно выиграли. Вскоре ропот за спиной стихает, надоедливые, любопытные и опасливые взгляды исчезают. Без них Ацуму даже дышится спокойнее. На секунду он останавливается и осматривается. Какой-то технический коридор или просто слишком далеко от площадок? Безлюдно, не слышно ничего: ни голосов, ни скрипа обуви по покрытию. Здесь, кажется, вообще никого нет. То что надо для того, чтобы…       Ацуму сворачивает за угол и резко отшатывается, глупо приоткрыв рот и тут же его закрыв. Хината несколько заторможено поднимает взгляд и смотрит настороженно, устало… Расстроенно? Нет, он не плакал — глаза сухие, но вот всё равно становится не по себе. И как так-то? Почему именно сейчас?! И именно с ним! Блядь, как там говорилось? Вспомнишь солнце… Ну навспоминался на свою голову, усраться можно! Так, стоп. Откуда эта паника взялась, чёрт возьми?!       — Ты нормально, Шоё-кун? — Мия почему-то чувствует дебильную робость и тут же кусает себя за язык. Серьёзно? Спрашивать у человека, которого только что обыграл, нормально ли он? Ацуму, это у тебя надо спрашивать, нормальный ли ты! Но вместо любой из рассчитанной Мией реакции (от рычания до слёз — он предусмотрел всё!) Хината лишь устало машет рукой, прислонившись затылком к бетонной стене.       — Вымотался, — сознаётся он наконец, прикрыв глаза. В накинутой на плечи чёрной олимпийке он кажется совсем белым, точно заснеженные поля на Хоккайдо — Мия знает, о чём говорит: они не так давно ездили туда семьёй. Это было красиво, и Хината тоже крас… чего?!       — Это… была хорошая игра, — поколебавшись, замечает Ацуму, чуть улыбнувшись и как-то смущённо (от таких-то мыслей — неудивительно!) растирая шею. Шоё приоткрывает глаза и горячо кивает:       — Да, сыграли классно! Это было так!.. Так!.. Ну вы меня поняли…       — Ты здорово блокировал, Шоё-кун, — фыркает Мия, привалившись к противоположной стене и совсем непривычно по-доброму усмехнувшись. — В этот раз я поверил, что ты играешь центральным блокирующим. Твой прыжок. И ваша быстрая — это было невероятно.       — …в последний раз, — еле слышно выдавливает Хината, низко опустив голову. Он комкает в руках полотенце и обречённо, словно проигрывая какой-то ожесточённый внутренний спор, вздыхает.       — У вас будет ещё год, — замечает Мия, сощурившись. Да-да, в прошлом году им тоже было обидно, горько и мерзко. Ничего, пережили. И Карасуно переживёт.       Чёрт, разгорячённое после игры тело начало остывать, а он не взял с собой олимпийку. Кто идиот? Как бы сказал Саму: «Никто, потому что твоё IQ соответствует абсолютному нулю, Цуму». И это брат-близнец. Вот и не расстройся.       В этот раз Шоё долго и напряжённо молчит, гипнотизируя взглядом пол. Резко вскидывается, открывает рот, тут же чуть отворачивается и самокритично поджимает губы. Кто бы мог подумать, что этот «мандарин» способен на такие сложные эмоции.       — …не будет.       — Чего? — переспрашивает Мия, излишне увлёкшийся анализом мимики Хинаты и оторопевший от этого (в смысле, он на него засмотрелся?).       — Вас не будет, — громче повторяет Шоё, с вызовом вскинувшись. Он смотрит прямо в глаза удивительно уверенно, спокойно, что ли?.. Ни капли не стесняясь, выпаливает: — Понимаете, ну мы с Кагеямой, конечно, скорее друзья, но ещё и соперники! И всё же мы сокомандники и не можем играть друг против друга. Я думаю, что для нас вы были лучшими. Но вы выпускаетесь в этом году, и в следующем мы уже не сыграем. Мне кажется, и Кагеяма так думает. Ну… что вы с братом лучшие…       Ацуму слушает и чувствует, как у него невольно начинают гореть уши, а во рту предательски пересыхает. Так. Срочно нужно отшутиться, отмахнуться, да что угодно! Это… это что сейчас было?!       Мия закусывает внутреннюю поверхность щеки, растянув губы в неуверенной улыбке. Ему это здорово напомнило все те нелепые признания поклонниц вечером за школой, когда они умудрялись подловить его после тренировок. Раньше (пока они с Саму не покрасились — роковая ошибка, плюс один к идиотизму) Ацуму вполне мог упросить близнеца (за пудинг, но оно того стоило) выслушать их. Осаму вообще добрая душа (особенно за пудинг) и гораздо более тактичный, чем он. Ну, потому что Ацуму это сильно утомляло: он не понимал, чего от него хотят.       Раньше подобные слова вызывали в нём только снисходительную усмешку, сердце всегда билось ровно: Мию не интересовала такая ерунда как отношения или любовь. Его интересовал только волейбол.       А сейчас ему после проигрыша мелкий (не то чтобы невзрачный, наоборот! только вот ещё подростково-угловатый) парень (подчёркнуто трижды) с тоской и неподдельной грустью признаётся, что жалеет, что они больше не сыграют.       В голове Мии это звучит как те самые признания за школой.       И у Ацуму горят уши, сердце готово выскочить из грудной клетки, в животе становится тягуче-сладко, до приторного, а пальцы на ногах холодеют от волнения.       Простите, что?       Нет, серьёзно, он что, смущён?!       В смысле, ему ведь не первый раз говорят, что он (они с Саму) крут, но… Никогда раньше это так не… Будоражило? Факт того, что его признал Хината, невероятно льстит, и Мия пока не может разобраться, почему. Из-за того, что у него в связке идеальный до тошноты Тобио-кун? Или… или из-за того, что… Из-за того, что ему говорит это именно Хината?..       — Мы сыграем, Шоё-кун. — Голос подводит, звучит совсем сипло; Ацуму прочищает горло и, пряча за усмешкой накатившую душную робость, категорично заявляет: — Мы ещё обязательно вместе сыграем.       — Вы, как всегда, самоуверенны, — фыркает Шоё, немного странно улыбнувшись.       Он перестаёт теребить полотенце и вскидывается. И смотрит так, что в голове Мии коллапсирует ярко-жёлтое солнце, выжигая единой вспышкой здравомыслие.       Ацуму смаргивает и с удивлением понимает, что хочет чего-то странного. Например, прижать к себе Хинату, коснуться губами его виска. И не только виска. Например, было бы неплохо поцеловать его. У него такая худющая спина, наверное, позвоночник будет ощущаться под пальцами до самого копчика. Волосы мягкие, так ведь? Можно, он их взъерошит? Такой вихрастый, смотреть забавно. А ещё он маленький, настолько маленький, что… Мия думает, что, если обхватит Шоё руками, тесно прижмёт к себе, то полностью спрячет его в объятиях — это маленькое солнце. Ацуму наконец смаргивает и с трудом сглатывает: в горле предательски пересыхает. Он чувствует, как в щёки плещет румянцем, нервно отводит взгляд. В довершении ко всему сердце пытается выскочить из груди вот прямо сейчас. Погодите, он, выходит, умрёт от сердечного приступа, не дожив до двадцати?       — Данное… в том году слово я сдержал, — тихо отзывается Мия, пытаясь взять в руки всё, что у него осталось от здравого смысла. То есть ничего. И если что, солнце в голове по-прежнему коллапсировало, ресурсов на мыслительную деятельность не хватает! Серьёзно, без шуток Саму по этому поводу: Ацуму понимает, что крох здравомыслия унизительно мало! Тут и брать-то нечего! — Что мы вас сделаем.       — Точно, — вновь фыркает Хината, перекатываясь с пятки на носок, и отчего-то ярко улыбается. Он… всегда так красиво улыбался?! Ему вообще нужно запретить так улыбаться! А если кто-нибудь, кроме Мии, увидит? Ч-чего?! Он только что подумал, что подумал?! Так, это становится уже совсем хреново! В смысле, если это не хреново, то он ничего не знает о «хреново»! Такой сумбур в башке у него был, только когда их Кита отчитывал (одним выразительным взглядом и двумя предложениями) после последнего перед Турниром довольно напряжённого товарищеского матча, в котором они с Саму не очень удачно скопировали приём нападающего… Вот только тут нет того панического ужаса! В голове абсолютно ничего нет! — Вы же… тогда вы сказали, что попасуете мне, Ацуму-сан.       — Сказал, — подтверждает Ацуму, от греха подальше прикрыв глаза и вскинув голову, прижимаясь затылком к холодному бетону. Точно! Ему нужно остыть! Возможно, это поможет! Наверняка поможет! Сейчас он вдохнёт поглубже и точно возьмёт себя в руки. Не может не взять! — И я от своих слов не отказываюсь, Шоё-кун. Однажды я буду отдавать тебе пасы и…       Договорить Ацуму не успевает: крепкая рука тянет его за плечо, и, прежде чем Мия понимает, что происходит (он даже глаза открыть не успел, между прочим!), губы обдаёт теплом. Шоё, если и колеблется, то не больше секунды, тянет ближе и целует. Мия чувствует приятные, мягкие губы на своих и невольно задерживает дыхание, боясь пошевелиться и тем более открыть глаза: он не гарантирует, что его психика перенесёт подобное. Хината, видимо, трактует это как согласие и уверенно проталкивает язык в приоткрытый рот Ацуму.       И если от того взгляда сколлапсировало солнце, то сейчас разум Мии снесло блядским ядерным взрывом, подчистую выжигая мозг до белизны. Остаются только ощущения тягуче-сладкого, до приторного, поцелуя — неторопливого и ошеломляющего. Хината смелеет, проводит языком по нёбу, посасывает губу и углубляет поцелуй.       То, что он вытворяет во рту Ацуму, подкашивает ноги, сбивает дыхание и вышибает из головы всё. Даже то, чего там нет. Мозг, например. Мия растерянно скулит, пытаясь слегка отстраниться: слишком приятно, до дрожи, и это опасно! Хината удивительно легко удерживает, проводит языком по губам и с влажным, чмокающим звуком вновь углубляет поцелуй, заставляя Ацуму загореться румянцем до корней волос. И отбросить что-то отдалённо напоминающее здравомыслие. Он, наконец, судорожно обнимает Шоё, тесно прижав к себе, и совершенно неловко и неуверенно отвечает на поцелуй. Приятно до головокружения. Ощущение такое, что Хината пылает, от него только что пар не валит; этот жар пускает по телу Ацуму мелкую дрожь. Шоё обхватывает шею Мии руками, мягко перебирает волосы на затылке, и это… это так хорошо. В пах теплом стягивается ленивое возбуждение. Блядь. Блядь! Блядь-блядь-блядь! Почему ему так хорошо?! Ноги вообще держать отказываются!       Хината отстраняется буквально на мгновение и снова целует так, что голова кружится как барабан грёбаной центрифуги. Шоё посасывает губы, требовательно проталкивает язык в рот, горячо переплетая языки, посасывая, слегка отстраняется, почти невесомо целует. Ацуму снова жалобно скулит, судорожно вцепившись в плечи Хинаты. Это хорошо, очень хорошо, так же, как от отыгранной в полную силу партии… Шоё улыбается в поцелуй, игриво прикусывает за губу, чуть отстранившись, дразня, заставляя Ацуму слепо податься следом. Мия недовольно мычит и расслабляется, только когда Хината снова завладевает его губами. Звуки влажного, страстного поцелуя распаляют сильнее; Ацуму входит во вкус, потерявшись в сумбурных, крышесносных ощущениях. Он охотно, пусть и немного неловко отвечает на поцелуй, пылко переплетая языки, заставив Шоё довольно промычать и… какого-то хера отстраниться, слегка вздрогнув. Он облизывает губы и жарко шепчет Мии на ухо:       — Вы пообещали, Ацуму-сан. Я тоже обещаю стать лучше к тому моменту.       Ацуму обдолбанно смаргивает, облизнув губы. Лучше в чём? В поцелуях? Мию всё и так устраивает! Нет, не всё! Ему этого чертовски мало!       — Хината! Придурок! Куда тебя унесло?! — Голос Кагеямы грубо вырывает Ацуму из тесного и невероятно сладкого, до приторного, мира, где существуют только он, Шоё и их поцелуи, в суровую действительность. — Мы скоро уезжаем, мелкий придурок!       Хината немного разочарованно вздыхает, запечатывает губы Мии коротким тёплым поцелуем и солнечно улыбается:       — Поздравляю вас с победой, Ацуму-сан. Вы были сегодня очень круты!       И уходит. Блядь, уходит, не дождавшись ответа!       Как будто он, с-сука, был у Ацуму!       Мия, наконец-то сползает по стене на пол. Ноги ватные, голова пустая, сердце истерически пытается выйти из тела, кровь шумит в висках и… жарко. Так жарко, будто ему под кожу засунули угли, раскалённые протуберанцы. А ну и ещё что-то тягуче-сладкое, до приторного, копошится в животе, отчего хочется заскулить. И ему какого-то чёрта нравится это чувство. Губы приятно пульсируют; Ацуму проводит по ним языком — припухли. Чёрт, надо иногда вдохи делать, это так-то важно. Это было… волнующе? Приятно? Чувственно? Нет, не то: это было охуенно и крышесносно. Да. Однозначно. Это сложное, будто сплетённое из нескольких частей чувство вполне сравнимо с эйфорией от победы в матче.       Нет, оно всё сливается в единое — пьянящее, головокружительное! Волейбол и Шоё.       — Цуму, ты охуел?! Это твоё «я ненадолго»?!       На голову приземляется олимпийка. И длань карающая в виде кулака брата.       Что, блядь? Чего? Какой сейчас год?       — Саму! Блядь! Ты что творишь?! — Ацуму наконец поднимает возмущённый взгляд на близнеца и раздражённо цыкает.       — А что ты тут уже полчаса делаешь?! Думаешь?! Не ври мне, Цуму, ты не умеешь этого делать!       — Ага, а ты шутить не умеешь, Саму! — Мия поднимается на ноги, раздражённо надевает олимпийку и… заливается ярчайшей краской. Кажется, у него вскипает кровь, да так, что пунцовое лицо напоминает маков цвет. Погодите-ка… это ведь…       — Эй, Цуму, ты чего? — Осаму изумлённо и обеспокоенно смотрит на побагровевшего Ацуму. Тот закрывает лицо рукой и быстро отводит взгляд.       Это ведь… был его первый поцелуй!
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты