Echoes of Mercy, Whispers of Love

Слэш
Перевод
NC-17
Завершён
108
переводчик
Автор оригинала: Оригинал:
Размер:
75 страниц, 15 частей
Описание:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
108 Нравится 11 Отзывы 46 В сборник Скачать

Часть 4

Настройки текста
Квартира Джерарда небольшая, но зато с высокими потолками. Стены чисто белые, словно кто-то собирался покрасить их, однако его руки так до этого и не дошли. Вся мебель либо серая, либо белая, и Фрэнку становится интересно, было ли все точно таким же, когда Джерард только въехал сюда, или же у парня просто ужасно скучный вкус в дизайне интерьера. Кухня занимает почти половину всего помещения, не включая спальню Джерарда, и вот стоит он сам посреди нее, мешая спагетти в своей чертовой кожаной куртке. Видимо, этот парень работает фэшн-гуру без выходных. — Можешь присесть. Я принесу еду, — Джерард указывает на маленький стол, разделяющий кухню и гостиную. Это столик для двоих, и Фрэнк пытается не задумываться о неизбежной близости. — Ладно, — выдавливает он, подвигая свой стул. — Ты часто это делаешь? — Готовлю? Нет, вообще нет, — отвечает Джерард, подходя к Фрэнку и укладывая тарелку для него, словно истинный джентльмен. — Зовешь людей к себе, — поправляет его Айеро. На секунду застыв, Джерард косится на него. У Фрэнка едва хватает силы воли, чтобы не покраснеть. — Тоже нет. Джерард садится напротив него, и звук трения ножек стула о пол нарушает тишину. Фрэнк наматывает спагетти на вилку. Он радуется тому, что благодаря этому он может не отрывать глаза от своей тарелки. Парень начинает задумываться, как он вообще сюда попал — почему он так просто согласился прийти, почему он все больше ощущал себя как в своей тарелке, удаляясь от дома. — Не собираешься помолиться? — Фрэнк резко поднимает глаза на Джерарда и его полуулыбку; вилка парня все еще была чиста и лежала в стороне. Сложно понять, шутит ли он, пока ухмылка не растягивается на все его лицо. Напряжение в плечах Фрэнка проходит. — Ты был в моей церкви в прошлое воскресенье, — закончив говорить, Фрэнк сует вилку в рот, чтобы, избавившись от спагетти на ней, указать ею в Джерарда. — Я видел тебя. Это ведь был ты, так? — Да, я тоже тебя видел, — Джерард берет техасский тост со стоящей между ними тарелки. Он выглядит непоколебимым, только вот глазами с Фрэнком встречаться не решается. — Я не знал, что ты там будешь, если честно. — Ты всегда ходишь в церковь Святого Питера? — спрашивает Айеро. Джерард не выглядит, как кто-то, кто вообще посещает какую-либо церковь, особенно в одиночку, как тогда; но это не было бы первым сюрпризом для Фрэнка этим вечером. Джерард молчит, задумавшись. — Я всегда хожу в церковь. Обычно не в твою, но мне там понравилось, так что, может, останусь там на некоторое время. Просто в то утро почувствовал какую-то тягу туда, и, по традиции, смысла бороться с ней не было, понимаешь? На самом деле, Фрэнк не понимает. У него есть только два режима: следовать традициям, или же не следовать. — Я не религиозен, — считает нужным заметить он. — То есть, наверное, религиозен, но не так, как они. — Все сложно? — делает предположение Джерард. Фрэнк усмехается в стакан с водой. — Ага, наверное, так и есть. — У меня так же, — признается Джерард. — Но, скорее всего, ты и сам мог догадаться, судя по… — прерывается он, небрежно махнув рукой на свою одежду. Этот жест оказывается неплохой причиной, чтобы задержать глаза на Джерарде и молчаливо оценить то, как куртка туго сидит на его плечах, но не облегает талию. — Не люблю стереотипы. Джерард отводит глаза, заговорщицки улыбнувшись. — Да уж, ты прав. Ты не настоящий католик. Частичка негодования вспыхивает внутри Фрэнка до того, как до него доходит смысл шутки. Он не уверен, сердится ли на Джерарда за разоблачение, или же стыдится собственного согласия, но, в любом случае, Фрэнк рад, что ему не обязательно обдумывать всё это. Он не может придумать никакой забавной колкости в ответ, так что Айеро просто сидит, жует и способствует росту неловкости между ними целую минуту, пока Джерард не говорит: — Расскажи мне об этом. Фрэнк сглатывает и вытирает каплю соуса маринара с уголка рта, прежде чем быстро слизнуть ее со своего большого пальца — дурная привычка, явно лишняя за чужим столом. Он случайно замечает, что Джерард наблюдает за его действиями. — О чем? — О том, в каком смысле ты религиозен, — объясняет Джерард, делая неопределенный жест рукой. Сигнализация в голове Фрэнка начинает разрываться, и он сужает глаза. Интонация Джерарда кажется безобидной, но сами слова кажутся ловушкой; они напоминают ему о том, как дети в школе пытались рассказать другим то, чего им не следовало о нем знать, или то, когда крутые парни прижимали его к стенке и спрашивали, нравится ли ему его новая юбка для католической школы. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что мне интересно, — отвечает Джерард. Его широкие, блестящие глаза почему-то заставляют Айеро поверить ему. — Зачем же еще? — Я там как белая ворона, — вилка Фрэнка падает, и он опускает руки на колени. Он расправляет плечи, чтобы побороть желание съежится. — Типа, для меня хорошее времяпрепровождение — это прыжки по сцене под музыку дьявола или еще какое-то дерьмо из этой оперы. И это только малая часть всего. Джерард мычит и подпирает подбородок рукой. — Ты веришь в Бога? — Рад, что мы начали с таких легких вопросов, — бурчит Фрэнк. — Не знаю, а ты? — Могу спросить, какой у тебя любимый цвет, если так будет лучше. — Оранжевый, — с вызовом отвечает Айеро и ждет. Джерард улыбается ему, все еще придерживая голову рукой. В голове Фрэнка, которая явно настроена против него, всплывает слово «обольстительный». В конце концов Джерард произносит: — Да, я верю в Бога. А что ты имеешь в виду под «не знаю»? Фрэнк начинает нервно дёргать ногой под столом. — Ну, зачем вступать в односторонние отношения? Да, я хочу быть любимым вот так, быть уверенным во всем, как когда я был маленьким, но я не знаю, как делать это, не отдав, типа, часть себя, — он делает глубокий вдох, обжигающий его легкие; возможно, он перестарался. — Я верю в Бога. А вот Бог не верит в меня. Проще об этом не думать. — Прости, — мягко говорит Джерард. — Я не хотел тебя расстраивать. А Фрэнк не собирался расстраиваться. — Нет, ты прости. Эта тема — тонкий лёд. — Не извиняйся. Я понимаю. И по искренности в голосе Джерарда Фрэнку кажется, что он действительно понимает. Или, по крайней мере, сочувствует. В любом случае, это больше, чем что-либо, к чему привык Айеро. — А у тебя-то какой любимый цвет? — спрашивает он, и Джерард начинает смеяться.

***

Фрэнк возвращается домой усталым, но довольным. Никто еще не интересовался им так, как Джерард, ну — Айеро подобного не припомнит, и это говорит само за себя. Его мама и папа вернулись с церкви и вместе улеглись на диван смотреть телевизор. Он в таком хорошем настроении, что даже не пытается незаметно прошмыгнуть в свою комнату, а просто плюхается в стоящее неподалеку кресло. — Где ты был, милый? — тепло спрашивает его мама, которая, видимо, и сама была в прекрасном расположении духа. — Ходил на ужин к другу, — отвечает Фрэнк. Его отец не отрывает взгляд с телевизора. — Со школы? — Нет, просто из города. Укладывая локоть на ручку кресла, его мама спрашивает: — Это была подруга? Вот и все, сердце Фрэнка падает. Легкая улыбка сходит с его лица, пока он равнодушно смотрит на мать. Абсолютно всё всегда будет испорчено, да, ему стоило помнить об этом. — Нет. — Просто ты выглядишь таким счастливым, — нахмуренные брови матери выглядят отталкивающе. — Ты никогда не выглядел так после встреч со своими старыми друзьями из группы. Не откусывай мне голову за предположение, Фрэнки. Теперь она припоминает его мёртвую группу и бывших друзей. Конечно же. Фрэнк даже не пытается скрыть раздражение, огрызнувшись: — Что ж, простите за то, что выгляжу счастливым. Больше такого не произойдет. — Фрэнк, — строго обрывает его отец, а мама смотрит на сына с открытым от изумления ртом. — Ты не можешь разговаривать с матерью таким тоном. — Мы можем об этом не говорить? Вообще ни о чем? — может, Фрэнк был слишком наивным, придя к Джерарду на ужин и притворяясь, что это не было свиданием, пусть и надеясь, что это оно и было, ведь он прекрасно знал, что его ждет дома. Дева Мария взирает на него с красного угла, и ее холодный взгляд можно сравнить только со взглядом его собственной матери. — По-моему, мы с твоим отцом заслужили знать, где ты был, — возмущается мама Фрэнка. — У друга из церкви, — Фрэнк решает, что это лучший способ отвертеться, да и это, технически, не является ложью. Однако это все, что они от него получат. Никакого имени. Ничего, чем они могли бы воспользоваться. Рука его мамы устремляется вверх. — Почему ты не мог просто так и сказать? Скрипя зубами, Фрэнк говорит то, что на данный момент не является правдой, но, в общем-то, так и есть: — Потому что мне двадцать и я не обязан сообщать о каждом своем шаге своим родителям. — Пока ты находишься под нашей крышей, ты будешь отвечать на наши вопросы, — отрезает отец. — Драму попридержи для школы. И еще одна проблема в общую кучу. Фрэнк вихрем вылетает из комнаты. Если они собираются обращаться с ним, как с дерьмовым подростком, то он будет вести себя именно так. Парень стоит посреди своей комнаты, уставившись на чёртовы бежевые стены и чувствуя к ним какую-то ненависть, прежде чем схватить свою электрогитару. Ему нужно выпустить пар. Подключив ее к усилителю, Фрэнк усаживается на кровать и делает глубокий вдох. Гитара ощущается тяжелее, чем он думал, и как-то неправильно прижимается к его животу. Возможно, потому, что он не притрагивался к ней с распада. Фрэнк настраивает инструмент и быстро разогревается, разминая отвыкшие от игры пальцы. Он пытается наиграть старый рифф Пэнси, но его пальцы путаются. Замедлившись, Фрэнк делает еще одну попытку, но получается только хуже. Ладно. Пэнси не идёт. Было глупо даже, блин, пытаться. Фрэнк трясет головой и пробует вспомнить то, что любил раньше. The Misfits никогда его не подводили, даже когда он был совсем маленьким и едва ли мог дотянуться пальцами до некоторых ладов. Однако сейчас песня лишь раздается бездушным эхом в его комнате. Следующая попытка кончается тем же. Его рука падает, задевая струны, тем самым создавая неблагозвучный металлический звон, отзывающийся болью в ушах. Он не может играть. Отрекшись от Бога, Фрэнк нашел музыку, а теперь он остался и без нее. Больше в него не верит ничто.