Когда я закрою глаза (версия 2.0)

Слэш
NC-17
Завершён
44
автор
Размер:
249 страниц, 29 частей
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
44 Нравится 8 Отзывы 34 В сборник Скачать

Вадим

Настройки текста
Я давно распрощался с этим диваном и с этой комнатой. С книжными стеллажами и движущимися пятнами света на потолке. Комната изменилась: книги с подоконников перекочевали на новые полки, исчезли коробки с хламом, на окнах появились шторы, которые я все равно не задернул, когда ложился спать. В квартире стало уютнее, но не настолько, чтобы забыть о Данькином наплевательском отношении к бытовому комфорту. И не настолько, чтобы выкинуть из головы… Выкинуть из головы. Вот бы можно было сделать это буквально — высечь из мозговой ткани, отделить и выкинуть из Данькиной головы сгусток «неправильных» клеток. Интересно, окно в его комнате все такое же разболтанное? Сейчас лето, не холодно, но лето же не бесконечно. Я провожаю взглядом очередной отсвет фар, ползущий из одного угла в другой по диагонали потолка. Тёма и Оксана упились в хлам, пришлось оставить их ночевать у Антона с Наташей, а мне спального места не хватило. И тогда Данька с улыбкой сказал то, чего я не ожидал: — Можешь переночевать у меня. Я видел лицо Романа в этот момент и впервые подумал, что Данька — жестокий человек. Пятичасовая разница во времени дает о себе знать, днем я непрестанно клевал носом, сейчас же сна ни в одном глазу. Поворачиваюсь на бок, прекрасно понимая, что чем больше стараюсь уснуть, тем меньше шансов на это. Наволочка приятно пахнет. Знакомый запах, легкий, свежий, с кислинкой. Ромкин запах. Он, оказывается, верен привычкам, и это полностью соответствует моему о нем представлению. В Данькиной комнате шорох, тихие голоса. Я не слышу слов. Шепот превращается в раздраженное шипение. Так и хочется крикнуть, что я не сплю и они с чистой совестью могут поорать друг на друга в полный голос. — Прекрати, — отчетливо произносит Роман. Я невольно прислушиваюсь, стараясь дышать тише. — Вадика стесняешься, что ли? — ехидно спрашивает Данька. Могу представить выражение его лица: злость и обида, прячущиеся за показным весельем. Это больно. — Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом. Кровать резко скрипит. Спокойные слова Романа сменяются тишиной. Я даже вдох пропускаю, боясь нарушить ее. Кровать скрипит снова, шаги, дверь резко открывается. Я успеваю закрыть глаза, притвориться спящим. Кто-то стоит рядом и смотрит на меня. Смотрит пристально, тяжело дышит, собирается что-то сказать. Но вместо этого уходит, глухо топая по полу ногами в толстых носках. Из-под прикрытых век я вижу вспыхнувшую под кухонной дверью полоску света. Звякает чайник, пару раз стучит по столу чашка. В спальне короткий резкий шепот Романа. Не думал, что в его лексиконе есть такие выражения. Я так и не понял, живут ли они вместе. В ванной две зубные щетки, у Ромки здесь свои тапочки, своя кружка, сменная одежда и полотенце. Но ему как будто нет места в этой квартире. Данька оберегает свое личное пространство, закрываясь от любого вмешательства извне. И то, что Роману позволено оставлять здесь свои вещи, контрапунктом подчеркивает его бесправие на Данькиной территории. На кухне еще несколько раз стучит переставляемая с места на место посуда. Свет гаснет. Шаги. На этот раз он не задерживается возле меня. Скрипит дверь, закрываясь. — Прости, — сдавленное бормотание. — Все в порядке, — в бесцветном Ромкином голосе наконец-то появляется капелька теплоты. — Давай спать. «В онкоцентре его еще три года назад похоронили». Каково это — проживать каждый новый день, понимая, что уже превысил свой лимит? Знать, что следующего дня может не быть, и чем дальше, тем выше такая возможность? Кто-то сказал бы, что это отличная причина начать ценить каждый прожитый день. Уверен, Ева жила именно так. А Данька? Он не настолько оптимистичен, не настолько силен. Он не борец. Раньше это немного расстраивало меня, теперь же пугает. Не хочу, чтобы он опустил руки, сдался, но понимаю, как ему этого хочется. Он любит жизнь, я знаю, но не любит бороться. И не умеет. Каково быть рядом с ним сейчас? Насколько страшно? *** Утро наступило внезапно, стоило только моргнуть. Солнечные зайчики метались по корешкам книг, на кухне шумела вода, дверь в спальню была плотно закрыта. — Иди умываться, чайник почти вскипел, — бросил через плечо Роман, когда я заглянул на кухню. Он мыл яблоки, аккуратно выкладывая их на полотенце. На полочке в ванной прибавилось пузырьков, я еще вчера это заметил. Какие-то таблетки. Пара названий обезболивающих была мне знакома, остальные препараты, видимо, из той же группы. На большинстве пузырьков белели известковые пятнышки от высохших капель воды. Похоже, их давно не трогали. Я слышал, что подобрать обезболивающие для онкобольных иногда очень сложно. Рядом с таблетками лежал разобранный бритвенный станок. Как будто кого-то в середине процесса отвлекли от замены лезвия. Новая металлическая пластинка остро блестела краями. Интересно, Данька избавился от своей глупой привычки? Хотел бы я снова увидеть его шрамы. Убедиться, что их не стало больше. Роман должен понимать и следить за этим. Он, в отличие от Даньки, здравомыслящий человек. Они оба покрыты шрамами. Один — от собственной глупости, другой — от потворства чужой. Интересно, смогли ли они помочь друг другу? Получается ли у них залечить старые раны друг друга и избежать новых? У меня была возможность, я ее упустил и теперь вряд ли имею право влезать между ними. Ромка потягивал чай из большой кружки, на краю стола стояло блюдо с вымытыми яблоками, в центре — тарелочки с нарезкой для бутербродов. — Кофе… — начал было он, — ну, ты знаешь. Я как раз достал банку кофе из шкафчика. — Прости, я машинально. — Да неважно, — качнул он головой. — Курить можно? — Ага. Я курю под открытой форточкой, пью безвкусный растворимый кофе, все как раньше. И все совершенно иначе. Солнце. Я никогда не видел здесь столько солнца, при мне здесь никогда не было так тепло. — Доброе утро. — Сонный Данька заглянул на кухню и побрел в ванную. Все так же тяжело просыпается. Все такое же хмуро-растерянное выражение лица. — Вы давно вместе? — спросил я, когда в ванной зашумела вода. Роман задумался. Посмотрел на меня, снова уставился в свою кружку. Молчание странно затянулось, и он сказал: — Я правда не знаю, что тебе ответить. — Как так? Он пожал плечами и больше ни слова не произнес. Что это значит? Он не помнит? Или настолько не уверен в этих отношениях? Данька вернулся быстро, а раньше любил до посинения торчать в душе. Все еще немного сонный, но неожиданно в приподнятом настроении, налил себе кофе, уселся за стол и хитро посмотрел на меня: — Душа моя, закрой форточку, пожалуйста. А то я старенький стал, мне сквозняки противопоказаны. Как будто кинопленку отмотали назад, к началу нашего общения. Выражение лица, манера речи — именно таким он был, когда только начал мне нравиться. А поверх этого — картинка из настоящего, где Данька высушен болезнью, а рядом с ним не я. — Бутерброды ешь, — предложил Роман. — Не хочу, — мотнул головой Даня. По-прежнему завтракает одним кофе. — Яблоко будешь? — Не. — Я порежу. — Давай. И Роман без единого возражения достал нож и еще одну тарелку, очистил яблоко от кожуры и нарезал ломтиками. А Данька, как будто так и надо, взял один кусочек, быстро съел, запил остатками кофе и встал из-за стола. — Всем спасибо. — И утопал в комнату, даже не убрав свою кружку. — Совсем не изменился, — усмехнулся я. — У него просто настроение хорошее. — А когда плохое, что? Судя по Ромкиному лицу, он хотел сказать, что это не мое дело, но зазвонил телефон. — Да, Виктор Сергеевич, здравствуйте, — ответил Роман. Жестом попросил меня молчать. — Нет, он не рядом. Пока слушал собеседника, несколько раз пытался что-то сказать, но так и не сумел вклиниться. Лицо становилось все напряженнее, в конце он даже глаза прикрыл. — Не знаю, как вас благодарить… Да, я знаю, что вы дружили с его матерью, но все равно, такая сумма… Да. Да, я понял. Спасибо вам огромное. Завершил разговор и со стоном закрыл лицо ладонями. Уши горели. — Что-то случилось? — спросил я. — Теперь у нас есть деньги на следующий курс химии, — глухо проговорил он. — Круто же! Роман убрал руки. Он улыбался, но светлые брови были болезненно сдвинуты. Картина происходящего начала медленно вырисовываться передо мной. На лечение нужны деньги и, судя по всему, немалые. Если с этим помогает какой-то малознакомый Виктор Сергеевич, значит, семья уже исчерпала свои возможности. Если сбором средств занимается Роман и, похоже, втайне от Даньки, значит, Данька против такой благотворительности. Это на него похоже, он до глупости гордый. Но гордость здесь неуместна, и Роман это понимает, поэтому свою гордость убрал подальше и, несмотря на страдающее самолюбие, просит о помощи чужих людей. Могу представить, чего ему стоит каждый такой звонок. Я бы так не смог, наверное, даже для себя, не то что для другого человека. — Так, я уже слегка опаздываю, — вернулся Данька. — Ты чего? Он уставился на Романа, который все еще горел румянцем. — Все хорошо, — улыбнулся Ромка. Напряжение с лица ушло, теперь он выглядел так, словно все действительно хорошо. — Заболел, что ли? — хмыкнул Данька и приложил ладонь к его лбу. Они впервые коснулись друг друга при мне. Ромкино лицо расслабилось окончательно, он словно на долю секунды забыл обо всем: и обо мне, и о телефонном звонке, и о Данькиной болезни. Когда Даня убрал руку, Роман едва заметно подался вперед в желании продлить прикосновение. Но, готов поспорить, Данька этого не заметил. Кстати, он снова тепло одет: джинсовая рубашка поверх водолазки. А я сижу на солнышке и думаю, очень ли неприлично будет, если выйду в город в майке. В нем что, ни грамма жировых клеток не осталось? Или какие-то проблемы с кровоснабжением? — У тебя сколько пар? — спросил Роман. — Две. Потом репетиторство еще. Я тебе позвоню, как освобожусь. Подошел ко мне. — Рад был повидаться, — дежурная фраза, сказанная дежурным голосом. Прикосновение сухих прохладных губ к щеке разом перевернуло все, о чем я думал. Он все еще важен, все еще дорог мне, я хочу его даже такого, болезненно исхудавшего, потускневшего, слабого. Он не должен был меня целовать. — Я ушел! — раздалось уже из прихожей, прежде чем хлопнула, закрываясь, входная дверь. Роман сделал вид, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Невозмутимо жевал яблоко, которое почистил для Даньки, и смотрел на меня с непроницаемым лицом. Я снова не понимаю его. И Данькиного отношения к нему не понимаю тоже. *** — Надо было этих алконавтов к Даньке отправить, — жаловался Антон, пока мы брели на вокзал. — Хотя нет, их бы он не пустил. Было еще утро, но уже так жарко, что спина под рюкзаком начала мокнуть. Я не мог перестать думать о Данькиной теплой одежде. — Слушай, прости. Он просил ничего тебе не рассказывать, — Антон чувствовал себя виноватым и не знал, как найти компромисс между нашей дружбой и отношениями с Даней. — Я понимаю, не парься, — успокоил я его и решил расспросить, пока есть время: — Возможно, это не мое дело, но… У них не все ладится? — У них вообще все не очень понятно, — вздохнул Тоха. — Ты в курсе, Данька никогда сдержанностью не отличался, а сейчас у него такие перепады настроения, что будь здоров. Да еще и… — он похлопал себя по ширинке, — с этим делом проблемы, похоже. То ли от химии, то ли от стресса. Он на успокоительных сидит, но все равно психует постоянно. А Ромыч с ним носится как с писаной торбой. Теперь стала понятна причина ночной ссоры. Меня бы такое положение дел тоже бесило. Не можешь смириться, пытаешься, раз за разом ничего не выходит, и от этого только сильнее бесишься. Унизительная ситуация, в которой забота партнера вызывает только раздражение и желание отыграться. Как будто он виноват. — Жалко их, — вздохнул Тоха. Жалко. Жалость — не совсем то, что я испытываю. Чувство более глубокое, более сильное. Тоска, почти безысходность. В электричке я наконец-то смог как следует все обдумать — один, не отвлекаясь, переварить всю новую информацию. Данька болен. Но это не приговор, он же лечится, его же еще… «…еще три года назад похоронили». Да ну, бросьте, еще не все потеряно, он так улыбался, он ведь так важен для меня! В это с трудом верится, но возможность, которую я считал безвозвратно упущенной, все еще виднеется на горизонте. Я могу постараться, в этот раз все сделаю правильно… Роман. Поникшие плечи, глаза, почти всегда устремленные в пол, улыбка, словно говорящая: «Я в порядке, не вздумайте волноваться». Тихое робкое счастье на лице, когда Данька прикоснулся к нему. Я не смогу забрать это у Романа, даже если так будет лучше для него. И не думаю, что смогу делать для Дани все то, что делает он. Прорвавшийся между деревьями солнечный луч, преломившись в окне электрички, полоснул по зрачкам. Я зажмурился да так и не стал открывать глаза, боясь, что жжение под веками превратится в слезы.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования