Одиночество (делить на пятьдесят два)

Джен
G
Завершён
8
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
6 страниц, 1 часть
Описание:
«И какой идиот придумал, что нельзя гадать на игральных картах? Можно, Лялик, можно, вот только захотят ли они говорить тебе правду – только от тебя зависит»
Примечания автора:
В общем, писалось на твиттерский стеклабрь (тема 7 "одиночесво"), но вышло как-то даже и не стекло вовсе, да и тема, которая задумывалась как главная, проскочила как-то мимо. Странное что-то вышло, короче говоря, не сказать, что я сильно довольна, но выбрасывать тоже не хочется.

Оправдана ли тут модерн ау? Наверно нет, но в моей голове голове всё должно происходить именно в её рамках, но это можно смело игнорировать.

Ошибок, я уверена, море (дико прошу прощения), так что всех небезразличных жду на рандеву в публичную бетту.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
8 Нравится 4 Отзывы 1 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Примечания:
52 - количество карт в стандартной колоде
      У Лало была приличная семья, призвание к естественным наукам, бюджетное место в медицинском университете, съемная однушка, зелёные глаза, сомнительного качества аккаунт в инстаграмме, колода игральных карт, любимая кружка для кофе, две белых рубашки, одна черная, одна — в горошек (но больше толстовок и уставшего вида свитеров), пачка синего «Винстона», пачка «Винстона» с капсулой (для особых случаев), шрам под коленкой от падения с велосипеда в детстве, неизлечимое чувство одиночества, разряд по шашкам, засос на шее.       У Лало было что угодно, единственное, чего у не было — связи с, так называемыми, «корнями».       Из цыганского в нём — оболочка, накрепко ассимилировавшаяся с бледно-серой панельной массой типичных жителей средней России, смоляные кудри да теоретические родственники по маминой линии. Из золотых цацок — медаль об окончании школы, единственный угнанный конь — отцовская тачка, и та с его разрешения.       Еще у Лало было старое, но болючее воспоминание, как плохо заживший перелом, ноющий в непогоду, запрятанный глубоко под кожу, который не вылечить, не увидеть, не описать. Этот перелом был в районе груди, в опасной близости к сердцу.       (Имея в душе скрытую потаённую тягу к навязчивому драматизму, Лало иногда побаивался, что рано или поздно, этот фантомный острый обрубок, вставший где-то промеж рёбер, угодит прямиком в цель, и плакала тогда его золотая медаль и мысли об успешном казенном будущем.)       Воспоминание о том, как он, начитавшись романтизированной классики и насмотревшись сомнительных фильмов о вольных ветрах, бесконечных степях, рыдающих скрипках и пышных юбках, Лало возомнил себя чистокровным рома (и не волновало, что отец его, и вся известная родня, обладала внешностью настолько славянской, что казалось, что их лепили с образов царевичей из русских народных сказок), цыганской звездой, певчим соколом свободы, и черт знает кем еще.       У него и до этого случались помешательства, как у любого порядочного ребёнка: ему нравились динозавры, потом пираты, потом скандинавские боги, а теперь вот цыгане. Только это увлечение не было похоже на предыдущее, оно было куда сильнее (и понятно почему), но только не сказать, что источники, из которых юный исследователь черпал информацию были достаточно качественными, поэтому пиком его погружения в родную культуру было то, что в определённый момент жизни, у мальчика появилась собственная колода карт.       Понятное дело, что таро, или еще чего похуже, ребёнку бы никто не купил, но вот карточными играми, как неотъемлемой частью культурного всестороннего просвещения, родители Лало никогда не брезговали. Даром строгий и вечно суровый дед по отцовской линии рявкал что-то о «священных карточных долгах» и пугал пацана, десяти лет от роду, что «Вот сегодня ты показываешь фокусы, а завтра проиграешь родную мать»       (По прошествии двенадцати лет, Лало был уверен почти на сто процентов, что мать так и осталась на месте, а вот дед как злым жил, так злым и помер тем же годом.)       С отходом старика в мир иной, бабка, жена его, как с цепи сорвалась. Она и до этого не отличалась излишней культурностью, а после как засинячила, что стала, пожалуй, худшим духовным наставником для неокрепшего детского ума, из всех возможных. Но не сказать, что у вечно занятых родителей Лало, был выбор, куда его душу неприкаянную ткнуть, пока они гнут спину, чтобы иметь возможность поставить его на ноги.       Бабку Лало и по сей день вспоминал с большой любовью, он помнил её весёлой, шебутной, лёгкой на подъём и неугомонной, каким был и малолетний Лало, так что общий язык они умудрялись находить всегда. Тогда-то он узнал и как частушки матерные петь, и как самогон гнать («Родителям ни-ни, а то они с меня шкуру спустят, а я — с тебя!»), и как мухлевать так, что комар носу не подточит. Было время, когда старуха была единственным человеком в этом огромном мире, кого Ло мог, по-настоящему, назвать другом. Мальчик доверял ей куда больше чем родителям или учителям, (разгадка, скорее всего, крылась в том, что и позволяла она ему куда больше, чем кто-либо еще.)       Именно на тот отрезок жизни Лало, выпало страстное увлечение всем, что, хотя бы косвенно связано с культурой рома, поэтому, когда пацан прознал о таком дивном явлении как «гадания», то в первую очередь обратился к карточным делам мастерице. Бабка, хоть не была цыганкой и на одну сотую, гадать конечно умела, какими-то примитивными дворовыми способами (Ло, честно признаться, был не сильно разборчив).       «Запомни, Лялик, — карты знают всё, стоит только правильно спросить. Красня масть — отет «да», черная — «нет», третьего не дано.»       Лало, до глубины своей юной пылающей души, был вдохновлён и обескуражен возможностью узнать ответ на любой в мире вопрос. Совсем скоро, правда, понял, что доверять картам безоговорочно — идея не самая здравая, вот только к тому времени, как мальчик смог задуматься об этом в достаточной степени, бабушки, рассадника дурных мыслей, в его жизни и след простыл.       Не сказать, что первая потеря Ло была уж очень осмысленной.       Был — родной человек, осталась — подренная ею колода карт, самогонный аппарат под белой простынёй, три альбома старый фотографий, да примерно два десятка скрипучих наставлений, последнее из которых он понял совсем не сразу (да наверно так и не понял).       «Не тоскуй, Лялик, долго, узнай всё, что успеешь»       Как сейас помнит, он проплакал тогда, а гордом одиночесве трое суток, а потом (как по завету) засветился еще ярче, словно не разделилась только что его крохотная ничтожная жизнь на «до» и «после». Нырнул в свои сомнительные интересы еще глубже, только и успевай вытаскивать за ноги, чтобы вовсе не сгинул.       Сделал то, на что раньше не решался — привязался с расспросами к маме. Она то, в отличие от всех — настоящая цыганка, она то должна всё знать.       Она смотрела на неописуемый мальчишечий восторг, потрескивающий в кудрях электрическим напряжением, устало и как-то скорбно. Часто вздыхала. Зелень её глаз была замутнённой и тусклой, как поверхность пыльной стеклянной бутылки, отправленной на антресоль и забытой там на веки вечные.       (Лало тогда подумал, что у него когда-то будут такие же)       Табор ему подавай, как же. Звёзды над степью, пляски вокруг костра.       «Покажи мне где наш народ, мама»       И она показала.

***

      Промокшая серость улиц сутуло нависала над ними холодно и осуждающе, серые люди с серыми лицами неприветливо строили унылые гримасы. Ло, обычно опасающийся оживлённых улиц с их напускной навязчивой неприязнью, не замечал ничего из этого. Он был сконцентрирован на собственном влажном дыхании, закутанном в мягкий шерстяной шарф и на тёплой маминой ладони, ведущей его за собой, лавируя между хаотично разбросанными суетящимися кучками других прохожих. Мама не сказала куда именно они идут, но Ло знал, что в этом месте он наконец увидит то, о чем ему так нравилось читать в книжках. Без чего ему было, в последнее время, так одиноко.       Шли долго, а когда остановились — широкие, горящие искренним интересом, детские глаза бегали туда-сюда по оживлённой летней террасе какой-то дешевой кафешки с засаленными одноразовыми скатертями, липкими столешницами и претенциозным названием, выходящей на метро.       Ло не понимал.       Мама была понурой.       «Жди»       Он дождался. Чумазого мальчишки, худого, трясущегося на противном осеннем ветру в бесконечных слоях прохудившихся одёжек, каждая из которых была ему по-своему не по размеру. Он выбежал из-за тяжёлой стеклянной двери, ведущей в подземку и юрко пролез под хлипким ограждением. Осмотрелся по сторонам.       «Он нас ищет! Точно, они же наверно знали, что мы придём» Лало хотел уже помахать, но мама перехватила его руку и несдержанно впечатала обратно в стол, за которым они сидели.       «Просто смотри»       Мамин голос никогда не был таким холодным. С годами Ло понял, что задел какой-то неустойчивый, натянутый струной нерв. Ковырнул ногтем, вгрызся зубами в то место, которое вовсе не стоило трогать. Понял, что эта ноющая рана в груди у них тоже общая, как и навязчивое опустошающее одиночество, как и тускнеющие с годами глаза, цвета мокрой травы. Осколки оставленных где-то в глубинах прошлого вечнозелёных полей.       Мальчишка покрутил головой, жадно облизывая взглядом каждого посетителя, в основном это были тучные господа сомнительного вида с маленькими скляночками и распухшими красными лицами, таксисты, медленно потягивающие кофе из бумажных стаканчиков и устало сгорбившиеся над тетрадками студенты.       А Лало в это время облизывал взглядом его. Смотрел в упор, как будто смотрел в зеркало, только видел там что-то странное. Вроде его отражение, а какое-то кривое, замацанное, запотевшее. Мальчик был, по виду, даже младше, с впалыми щеками, болезненными желтушными пятнами на лице и грязными нестриженными волосами. Такими же кудрявыми и смоляными, как у Лало.       Отражение посмотрело на него в ответ, своими такими же зелёными глазами. Неправильными глазами. Лало думал ну вод сейчас всё прояснится, ну вот сейчас они познакомятся, но жгучий нервный взгляд недолго задержался на нём, как будто Лало незнакомцу был вовсе не интересен, как будто не ради него он сюда пришёл.       Мальчишка рванул между столиками, на террасе началось какое-то напряжённое шевеление, краем глаза Ло выхватывал какие-то непонятные детскому мозгу, странные детали, которые никак не могли сложится в его голове в один пазл (что странно ведь пазлы он любил). Двое таксистов за высокой стойкой развернулись к террасе спинами, развалившиеся на скрипящих стульях мужики со скляночками прижались друг к другу, сунув руки в карманы и уткнув взгляд вниз, парень, отрешенно корпящий над домашним заданием, вцепился в портфель на коленях.       К нему цыганёнок подбежал первому, а тот отвернулся, будто его и нет, но мальчика это, кажется, не сильно огорчило, через мгновение он уже бегал вокруг мужиков со скляночками, что-то жалобно щебетав, а те раздраженно махали руками, как будто пытались отвадить назойливую муху. Мерзкий ноябрьский ветер трепал оборванный целлофановый навес, мерзкие ноябрьские лица прицельно прятались за теплыми шарфами и стоячими воротниками. Лало начинал потихоньку закипать, он до глубины души был возмущен и зол, он не понимал, что конкретно хотел узнать у людей бедный мальчишка, но было видно, что он искал какой-то помощи.       Лало резко выдернул руку из давным-давно ослабевшей маминой хватки и резво замахал, чуть приподнявшись с холодной сидушки. — Иди сюда!       Пацанёнок подбежал к их столику за два больших прыжка, явно лопаясь от счастья, и молча протянул раскрытую ладонь с вопрошающим видом. Вблизи он выглядел даже немного пугающе, нездорово, неприветливо, желтушные пятна по лицу, гноящиеся прыщи, открытые кровоточащие ссадины, но Лало было это не совсем важно. — Привет, меня зовут Лало, а тебя?       Трактовав протянутую ладонь как приветственный жест, Ло крепко пожал новому другу руку, но тот выдернул её так быстро, что больно щелкнуло запястье. Лало испуганно отпрянул, но мальчик нагло потянул его за рукав, злобно оскалившись и прошипев что-то на непонятном языке.       По телу пробежал табун неприятных колючих мурашек, пропуская порыв холодного ветра через тёплую куртку.       Пацан нетерпеливое ткнул руку прямо в лицо, так близко, что Лало брезгливо сморщился, недоумённо распахнув глаза. — Я не понимаю…       Мама, до сих пор молча наблюдавшая со стороны, что-то недовольно пробурчала и швырнула на стол между мальчиками смятую купюру. — А ну брысь отсюда!       Мальчик схватил бумажку и резко бросился прочь, к столикам на другом конце террасы, оставив Лало с кривой гримасой испуга и полного непонимания. Он поднял на маму растерянный намокающий взгляд. Полный немого вопроса, но она лишь посмотрела на него снисходительно и протянула пачку влажных салфеток. — Руки вытри и пойдём, нечего нам тут делать.       Больше она ничего не говорила, а Лало ничего не спрашивал, лишь бросил уходя последний взгляд на их одинокий столик. Парнишки и след простыл, зато появились другие — худющая девчушка со спутанными косичками и волатого вида женщина, прижимающая к груди ноющего младенца. И все они выглядели как Лало, только искаженно, неправильно, некрасиво.       Смотреть ему больше не хотелось.

***

      Годы спустя этот день он помнит слишком отчетливо, вырисовывая в голове красочные детали и, с каким-то внутренним сладостным мазохизмом, ощущая, как всё больше колет сердце сломанное ребро.       С того дня он забыл и дурацкие книжки, и неправдивые фильмы, вырвал с корнем все навязчивые мысли и красивые образы. Усвоил урок.       Только колоду карт, конечно, оставил.       Со временем она истрепалась, пожелтела, надломились уголки, подстёрлись витиеватые узоры на рубашке, с какой-бы несказанной навязчивой бережностью Лало бы её не хранил. Карикатурные ухмылки королей и их прекрасных дам уже не казались такими загадочными и манящими, а уже были знакомыми, фривольными, даже по-особенному (стыдно признаться) родными. Лало знал их всех наизусть — пятнышко от вина на бубновой семёрке, надлом посреди пикового вальта, обгоревший край червовой десятки.       Знал каждый их шрам, каждый ожог, каждый надрыв. А они знали его, всё болючее и беспокоящее, ноющее и саднящее, позабытое или въевшееся, то, что когда-то прошло, и то, что будет дальше.       Они действительно знали будущее, Лало и по сей день верил, хоть и не признался бы никому, даже под пыткой, что в его так рано закостенелой горьким цинизмом душе, пригрелась такая диковатая непозволительная слабость.       На самом деле, даже самому себе было сложно признаться, что в этом огромном бурлящем мире, наполненном множеством разных интересностей, его круг общения замыкался на стопке разукрашенных глянцевых бумажек, по сути ведь — просто бумажек, которые он, каким-то неосознанным желанием, наделил душой. Толи они были напоминанием о бабушке, толи связующей нитью с давно забытой мечтой глупого мальчишки быть ближе своим корням. Лало не знал наверняка, но ценил то, что во всем этом студёном тёмном одиночестве, одни они его не предавали. Не разочаровывали. Он уважал их, а они — его.       Лало не считал себя потомственной гадалкой, боже упаси, да и разбирался в этом примерно так же, как его старый кот в искусстве эпохи барокко. Он уже не рвался изучить потаённую мудрость, из всех умений только те, что оставила ему его старуха, но иногда, лёжа в прокуренном утреннем тумане после бессонной ночи, он вертел колоду в руках, оглаживая неровные края и шептал вопросы в слух, полузакрыв веки.       Всё как и в детве: красная масть — ответ «да», черная — «нет».       «И какой идиот придумал, что нельзя гадать на игральных картах? Можно, Лялик, можно, вот только захотят ли они говорить тебе правду — только от тебя зависит»
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты