Последняя жертва

Слэш
NC-17
Завершён
50
автор
Размер:
8 страниц, 1 часть
Описание:
Как правило жертва принадлежит божеству, но Джон в этом качестве полагал, что божество точно так же принадлежит и жертве.
Примечания автора:
Написно на спецквест ЗФБ-2021
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
50 Нравится 7 Отзывы 0 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Наемники сражаются за веру Наемникам на золото плевать © Сауроныч Ему ведь говорили, что это добром не кончится. Собственный же шеф говорил. Да только в тот момент никто его не слушал. Какими-то задворками мозга Джон еще оцифровывал смысл чужих слов, но как-то смутно, сквозь туманную плотную вату, потому что на самом деле ничего такого не хотел ни слушать, ни воспринимать. В тот момент — и во все последующие — он собирался только смотреть, не отводя глаз, пялиться вот так совершенно невоспитанно, и ничего ему больше было не надо. Он совершенно обо всем забыл в тот момент. Вообще обо всем. О себе. О других людях. О деньгах, которые шеф должен был ему заплатить за работу. И о том, что дома закончились посадка плодовых культур и посев поздних яровых, и время браться за картофель и кукурузу — начало мая хлопотное время на любой ферме — тоже забыл. Начисто. Из головы все испарилось в единый миг, будто бы вытесненное чем-то иным, много большим, и все, что Джону оставалось — это стараться моргать пореже, чтобы не упустить ни доли из открывшегося ему зрелища. Это нечеловеческое создание, предупредил его шеф. Чуждое и опасное. Такие, как он, людей с ума сводят, так что следует быть осторожным. Лично Джон считал, что предупреждение запоздало — он сошел с ума едва только взглянул. Смысл осторожничать полностью утерян. Проявлялась ли в этом какая-то запредельная магия далекой от всего человеческого природы или сам Джон оказался законченным извращенцем — этого он не знал, да и знать не хотел. Все, что он собой представлял в тот момент, было лишь осознанием единственного факта: теперь у него есть напарник, и это самый прекрасный — и самый ужасный — из всех возможных напарников. Шеф сказал Джону, что нашелся подходящий кандидат, привел его в свой кабинет, а дальше… Дальше он всем собой попытался вытянуть из мира и спрятать внутри себя эту картину: длинную изломанную фигуру, силуэт на фоне высокого арочного окна, забранного редкой решеткой. Бесконечно непропорционально длинные руки и ноги, бесконечно длинные волосы, бесконечно длинный тот момент, когда все это стало частью его прежде такой обыденной и простой реальности. Как человек прагматичный и повидавший на своем веку всякого, Джон не верил не то что в чувство с первого взгляда, но и в какое-либо чувство вообще. Как правило люди привязываются не к другим людям, а к своим о них представлениям и фантазиям. Так что он совершенно не был готов к тому, что с ним приключилось, едва он переступил порог шефского кабинета. Джону никогда не нравились другие парни. Ни миловидные и нежные, ни крепкие и плечистые — никакие. Джону никогда не нравились кислые лица. Джону не нравились люди в галстуках. Джону не нравились дылды, потому что они слишком много о себе мнили. Джону не нравились безразличные ко всему снобы, заставляющие других скакать вокруг себя. А вот объединяющий в себе весь этот адский коктейль Лавкрафт — нравился. Лавкрафт покорил его. Джон — да чего уж там скрывать — до боли его захотел. Захотел возможности смотреть на него, трогать его, идти за ним. Любым способом с ним взаимодействовать. Все то время пока шеф что-то говорил на фоне, Джон не отрываясь глядел в чужое нездешнее лицо — не европейское и не азиатское, с какими-то как будто острыми костями под кожей, неуловимо неправильное. Бледный готический лик — как на старой средневековой гравюре, по которой никогда не поймешь, на кого ты смотришь — в обрамлении иссиня-черных, каких никогда не бывает у обычных людей, волн волос. Нездешнее и равнодушное ко всему лицо — слишком резкое для женщины, слишком гладкое для мужчины — и на нем нездешние и равнодушные ко всему глаза неуловимого прозрачного цвета. Этого странного типа казалось вовсе не смущало то, как на него глядят — он даже не моргал в ответ. Джон вообще не был доподлинно уверен, что тот, на кого он глядит, действительно существует — но готов был, не сходя с места, признать этого незнакомца живым божеством и служить ему всю оставшуюся жизнь. Даже присутствие шефа бы не смутило. Какой-то остаточной тенью рассудка Джон ещё понимал, что происходит нечто неправильное, но готов был махнуть на это рукой. Какая разница, правильно или нет, если он никогда в жизни не испытывал ничего подобного?.. Это не было счастьем или спокойствием, не было удовлетворенностью, но было… пониманием. Понимание было ближе всего к тому, что Джон переживал. Понимание всего происходящего — с ним, с миром вокруг, с чем-то далеким, за пределами той скудной территории, до которой могли бы дотянуться люди — и следующее за этим осознание того, что не обязательно во что-либо вмешиваться. Жизнь идет своим чередом, вселенная вращается, и она будет вращаться с Джоном или без него. А он теперь понимает, как вписан в эту сложную геометрию, и ему такое понимание нравится. Он знает ответы на все вопросы, которые когда-либо люди задавали себе или высшим силам, и эти ответы где-то рядом, отчасти и в нем самом, но даже протягивать за ними руку нет ни желания, ни необходимости. Все хорошо так, как оно есть. Совершенно. Просто божественно. Шеф наконец замолчал (оказывается, он все это время что-то говорил!), незнакомец слабо шевельнул рукой — в бледном подобии манящего жеста — и Джон пошел за ним, понятия не имея ни куда, ни зачем его ведут. Как оказалось — работать. Ноги шли сами, не было нужды переставлять их осознанной волей или глядеть вниз, чтобы не спотыкаться. Смотреть в спину новому напарнику было куда более важным. — Ты вообще нормально? — спросил его утром Марк, который — не смотря на свою репутацию сорвиголовы — благоразумно держался от Лавкрафта на расстоянии. Все от него на этом расстоянии держались. — Не знаю, — честно ответил Джон. Лицо его улыбалось вне его воли. На дне сетчатки наверняка до конца жизни отпечатался виденный этой ночью силуэт огромного невероятного и необъяснимого… чего-то, во что превратился напарник, чтобы разобраться с проблемой. Другие люди почему-то бежали от него и кажется кричали, а Джон только и хотел, чтобы его обволокли бесконечными щупальцами и больше никуда и никогда не выпускали. Вселенная была внутри этого огромного и непостижимого… чего-то, а не с обратной стороны. Как он только вообще жил раньше вне этого создания? Непонятно. Каким-то образом Джон проморгал следующие полгода. Ему казалось, что он просто пялится на Лавкрафта, и иногда они что-то там делают — на фоне, неважное — но потом вдруг осознал, что пропустил Рождество и не позвонил семье, и вообще уже зима. И понял он это только обнаружив, что вода в ванной, на дне которой уснул накануне Лавкрафт, схватилась тонкой корочкой льда. Что в их номере придорожного мотеля (как они попали сюда?) не топят, что из окна дует, что перед ним на полу микроскопический налет снега. Что Джону совершенно от этого не холодно и вообще единственное, от чего он страдает — так от того, что мутноватый лед мешает таращиться на напарника дальше. Вроде бы весной он видел Марка, и тот уже больше не задавал вопросов — ответ он знал и сам, видел собственными глазами — но Джон был слишком занят, чтобы уточнять детали. Вселенная поворачивала над ним огромное звездное колесо, невидимые огромные золотые зубцы цеплялись за другие детали, и все вместе на самом деле это не было ни колесом, ни зубцами, но Джону проще было обозначить их так, неверными понятиями, нежели ловить ускользающий хвост истинного значения. В конце концов единственное, что имело значение, так это то, что он понимает настоящую природу и суть, и не все ли равно, как это все будет поименовано. Вечером тридцатого апреля — он хорошо запомнил дату — Джон осознал, что шины у Росинанта совсем лысые. Что пора их поменять, а заодно и помыть его от дорожной пыли, и вообще прибрать в фургоне. Что он не помнит, когда в последний раз ел. Что он хочет умыться. Что саднят свежие раны на руках после недавнего боя. Что приближающийся к нему из темноты лесочка, где они остановились, напарник — это просто напарник. Очень высокий, очень худой, очень неправильный человек, не вызывающий никаких мистических ощущений. — Ты свободен, — глухо сообщил ему Лавкрафт, как будто Джон это и без него не ощущал. — Угу, — кивнул он, лишь бы не молчать. — А от чего? — От меня. Джон посмотрел ему в лицо и подумал, что до конца своих дней — а может и дольше — не будет от него свободен. — Нет, нет, — словно бы прочел — или и правда прочел — его мысли Лавкрафт. — Ты свободен. Контракт был на год. — Контракт? Я с тобой не… — Мой и Фитцджеральда. Я достаю ему то, что он хочет. Он отдает мне человека на год. — Он выбрал меня? — Я пожелал увидеть всех, — уклончиво отозвался напарник. Джон даже в общем не удивился — Фитцджеральдовский стиль управления был ему отлично известен и безошибочно узнавался в этой вот истории. Не спросившись и не посоветовавшись отдать кого-то во власть неведомому чудовищу? Ха, да чего тут думать-то… Джон приготовил ужин — руки его двигались неловко, словно подзабыли, как варить суп — и они поели. Мысли в голове путались и были еще более неловкими, чем руки. Джон отчаянно пытался припомнить, что с ним случилось, но это было равносильно попытке припомнить ускользающий смутный сон, который утекает буквально между пальцев, едва только проснешься. Иногда ему казалось, что он что-то помнит, но уже в следующую минуту мнилось, что это Джон сам же выдумал в отчаянной попытке хоть чем-то заполнить пустоту в воспоминаниях. Закончив, он помыл посуду. В ночной темени невидимые сверчки стрекотали в глубине леса. Джон и его напарник сидели на траве, глядя в эту глубину, словно там происходило нечто важное. Лавкрафт не извинялся за произошедшее, да в общем Джон от него этого и не ждал. Только спросил: — А зачем тебе был нужен человек? Напарник слабо шевельнул плечом — и Джон ярко, вспышкой, вспомнил тот жест, каким этот… кто он там… поманил его за собой тогда, в кабинете шефа. Сейчас жест выглядел самым обычным, хотя Джон доподлинно знал — тот такой же, как и в памятный для него день. — Это… место, ваш мир — не родное для нас, — произнес он, и по тому, как было сказано это «нас», Джон понял, что речь не о нем и Лавкрафте, а о Лавкрафте и ком-то ещё. — Нам здесь… неудобно. Чтобы действовать, соблюдая все… ограничения, нам нужны люди. Таким, как мы, всегда были нужны люди. Мы… спим, и они необходимы, чтобы пробудиться. Вы прежде иногда приносили их в жертву, а иногда отдавали на всю жизнь в наше пользование. «Боги» — подумал Джон и мысленно перекрестился. А если и не боги, то что-то очень на них в понимании людей похожее. И чтобы творить свои божественные — по скромным меркам этой вселенной — чудеса, им нужны её смертные обитатели. Лавкрафту вот принесли в жертву Джона. На год. А сейчас он свободен — может идти, куда пожелает, на все четыре стороны, может прямо сейчас встать, запрыгнуть на водительское сидение Росинанта, утопить газ, и оставить это… божество тут, посреди леса. Никто ему и слова не скажет. Может унестись за горизонт, ощущая, что жизнь снова стала такой, какой она всегда у него и была — привычной и нормальной. Может провести ночь в дороге, как он это всегда любил, встретить рассвет, купить в придорожной забегаловке у сонного продавца печеной картошки, может думать, где на ферме новый парник поставить, может выбросить из головы всякие странности и всё, что с ними связано. Всё Джон может. Только не хочет. А хочет по-прежнему смотреть в это нечеловеческое лицо, и, если разрешат — погрузить руки в россыпь темных волн волос. Почему-то казалось, что они должны течь, как вода, сквозь пальцы. Хотелось уткнуться в них лицом, добраться через их завесу до кожи, прижаться к ней. Очертить контур чужого излишне остро-вытянутого хрящеватого уха, жилки на шее, высокой скулы. Правда теперь, когда он очухался, это желание было вполне понятным и осознаваемым — Джону просто банально нравился Лавкрафт. Джону его хотелось. — Это пройдет, — ровно уронил тот, определенно зная, что творится в голове его напарника. — Всегда проходит. Это связано не с твоим отношением ко мне. Назови это… послевкусием. Так вы воспринимаете мир отчасти похожим на наш способом. В это время вы — немного мы. Джон вспомнил свое состояние прекрасного понимания всего на свете и ощущения своей идеальной вписанности в сложный механизм и подумал, что быть богом очень даже неплохо — судя по его впечатлениям. Тут ему в голову пришло то, что он посчитал чертовски важным — более важным, чем осмысление принципов работы вселенной — так что он спросил: — Но ты-то получил, что хотел? Лавкрафт даже немного повернул голову в его сторону — жест бесконечного удивления в его случае. — Я хочу сказать, — торопливо добавил Джон, — что ты всегда… сонный. Что тогда, что сейчас. Не особо заметно, чтобы жертва тебя расшевелила. Я плохо подошел? — Поспи, — вместо ответа посоветовал ему напарник. — Это тоже пройдет. Джон раздраженно подумал, что кажется знает, кто это такой оригинальный разработал дизайн для кольца царя Соломона. Пройдет это, глядите-ка… а Джон, может, не хочет, чтобы «оно» проходило! В фургоне было душно и воняло бензином — теперь, на трезвую голову, Джон даже думать не хотел, каким образом жил там раньше. Кажется, его бог не очень понимал, как заботиться о своих людях — ему ни разу не пришло в голову здесь проветрить. Джон распахнул настежь все окна, вытащил спальники на траву и расстелил неподалеку от потухшего кострища. Лавкрафт, конечно, может выспаться и на голой земле, и даже, пожалуй, зависнув над землей — если у него еще остался какой-то запас извлеченных из жертвы сил — но Джон предпочитал проверенные пути. В том, что напарник вообще спать ляжет, он не сомневался — тот спал всегда, когда ему выпадала такая возможность. Но сон не шел. Воздух, напоенный запахом цветущих полей, и стрекочущие — буквально орущие — сверчки должны были бы с этим помочь, но черта с два. Джон отвернулся от едва тлеющего костра, зажмурился до цветных кругов перед глазами (хотя так, он знал, точно заснуть не удастся), постарался выгнать из головы все посторонние мысли, но ничего не вышло. Он не то чтобы чувствовал спиной — нет — но откуда-то знал не только то, что рядом лежит его напарник, но и то, как тот лежит. Странная связь между ними еще не до конца распалась — откуда-то из отголосков не своего знания Джон выловил, что все дело в положении звезд. Кончится эта ночь — и связь правда разрушится, не получив подпитки. Нужно только спокойно дать ей это, дождавшись рассвета. Где-то — может даже не очень далеко, не зря же они прикатили сюда — другие люди бросали в костры ароматные травы и воздевали руки, покачиваясь в ритуальном танце внутри спиралей каменных дольменов. Где-то там ждала новая жертва, и когда Джон откроет глаза утром — ему останется только свернуть второй опустевший спальник и никогда больше не вспоминать об этом годе, за который он, кажется, даже не состарился как положено. И ему это не нравилось. Потерять год жизни — это уж ладно, но потерять напарника… Потерять своего бога… Потерять Лавкрафта!.. Пустота внутри — та, откуда выдернули ощущение присутствия другого существа — требовательно ныла. Неприятное сосущее одиночество вползало на свое привычное место, считая его законной собственностью, а Джон ума не мог приложить, как его отвадить. Точнее, приложить-то мог, да только… Да только кто же ему позволит уткнуться в острое плечо лбом, кто позволит обнять себя, и кто обнимет его в ответ, наклоняясь к Джону так, чтобы длинные волосы заслонили ему весь обзор… Это бы безусловно и безоговорочно помогло. Только вот… Сейчас, глядя со стороны, как бы взирая на опыт прожитых дней с высоты сегодняшнего, Джон понимал, что не в чужой воле было дело, а в его собственной. Он готов был впустить в свою душу того, кто бы принял его без всяких «но». Фитцджеральд по требованию существа, с которым заключал контракт, показал всех своих людей, и Лавкрафт выбрал из них Джона — потому что учуял в нем эту готовность. Это не иной его засосал в омут — нет, это самому Джону хотелось упасть в море чужой, невероятной для человека, природы и раствориться в нем. Потому что там, в этом море, было надежное единение, вернее со-единение, и не было больше беготни за деньгами и требовательной необходимости отвечать за кого-то, кроме себя. Да, первичный шок от непривычного контакта с чем-то таким чуждым, с кем-то таким… другим изрядно поначалу запутывал дело, но не боги горшки лепили (хотя не факт, этот небось мог бы…). Принадлежа божеству, Джон в кои-то веки принадлежал на самом деле самому себе. И ему не хотелось это терять. Ему не хотелось терять Лавкрафта. Не шеф выбрал его в жертву, не Лавкрафт выбрал его из других, но сам он, сам Джон это предпочел, едва только увидел того, другого. Увидел и пропал. Нездешнее могущество этого другого содрало с него все наносные пласты, трудолюбиво наслоенные воспитанием, моралью, правилами и долгом. Такие контакты всегда заставляют обнажить самые глубинные скалы души, и мало кому приятно увидеть их без привычных покровов и прикрас. Все становилось явным, когда ты остаешься с божеством один на один и должен наконец ответить на вопрос: чего же ты, собственно, хочешь, что высшая сила должна тебе дать. Чуждое людям божество заключало со смертными сделку, готовое платить их ценностями за собственные. Готовое дать им богатств из бессчетных морских кладов и власти, истекающей из магических ритуалов, а взамен желающее только чтобы новая жертва спала и видела сны вместо него. Но Джону этого всего было не надо — да что там, даже рыбы для сетей, меньшего, что мог бы предложить ему великий древний, и того было не надо. Джон вообще не считал чуждого бога именно чуждым. Нет. Это был его бог — в той же мере, как его семья — это его семья, или его руки и ноги — это его, Джона, а не чьи-то чужие. Отличить такие вещи для него никогда труда не составляло. И тогда, в момент встречи, чужая сила, чужая… суть буквально просветили его насквозь, так, что Джон сам наконец смог увидеть все потаенные уголки. И в этот момент незримого соприкосновения его бог как будто сказал ему: принадлежи мне — и ты получишь все, что захочешь. А Джон захотел его самого, вот в чем штука. Захотел его в свою жизнь, свое сознание, свою работу, во все свои дела, в свою постель в конце концов. Память не позволяла запустить в нее поисковый багор поглубже, но Джон не сомневался, что нашел бы там подтверждения — это его желание, а не отголосок какой-то сверхъестественной связи. Он весь год именно того и хотел, наверняка путая Лавкрафту все его карты. И тот до сих пор не может понять, что не так с этим человеком, и почему он такой странный. Люди так себя не ведут. Джон, лежа в своем спальнике, упрямо насупился — да, иногда кое-что непонятно и недоступно даже богам, но это не повод, чтобы игнорировать такие вещи. Сейчас он все еще в какой-то — очень малой, но все же — степени был объединен с Лавкрафтом, тот читал его мысли и его чувства, и просто не мог не знать, как сильно Джон его желает. Ненормальная неправильная жертва ненормального неправильного бога. Люди должны бежать от такого, едва сбросив пелену потусторонней власти, а потом еще долго лечиться, восстанавливая душевное равновесие. Джон же хотел только бежать следом и требовать отдать ему все обратно — на этот-то раз он справится и не утонет в блаженном отупении, потому что понимает, как это все работает… На этот раз он готов принять то, что на него обрушится, и выдержать, не потеряться внутри. И он хочет это принять — чтобы никогда больше не быть одиноким. Подождать до рассвета? Джон не был готов подождать с этим даже минуту. Но кто он такой, чтобы указывать богу, как ему поступать? Лавкрафт дал ему свободу, стало быть — больше в нем не нуждался. Неприятная мысль, но к ней предстояло привыкать. А может — и эта мысль была еще неприятнее — может дело было в том, что Джон с самого начала плохо годился. Вот почему напарник то и дело клевал носом. Господи (да-да, этот самый!), а вчера-то Джон наверняка так не мучился! Он не знал точно (в памяти было звеняще-пусто), но можно же верить в лучшее, не правда ли? В то, что спал он в пусть и душном фургоне, но не один — хотя бы в ментальном смысле. В то, что не только он принадлежал божеству, но и божество — ему. Вряд ли, конечно — это было бы слишком по-человечески — но кто, спрашивается, может запретить ему верить в невозможное? Да, Джон не может в точности вспомнить — но не означает ли это, что у него есть право верить в тот вариант, который ему нравится больше? Верить, что он держал в объятиях нечто неописуемое и непостижимое, что делало его таким счастливым? Джон недовольно свернулся под одеялом, накрывшись им с головой. Он хотел своего гребаного напарника, и никак не мог бы этого отрицать. Хотел так, что бедра сводило от одной мысли о нем. Пусть он там что хочет утверждает, но Джон был уверен: последствия его мистического опыта тут ни при чем. А что при чем — так это чьи-то километровые ноги, светлая, будто никогда не видевшая солнечного света, кожа, на которой нет ни волос, ни родинок, ни царапин, и выпирающие под ней, натягивающие её, как бумагу на распорках воздушного змея, ребра и другие косточки… Это — и ещё мысль о том, как можно было бы это все погладить. От этой фантазии его глаза сами закрывались, как будто он уже был в шаге от того, чтобы запустить руки под чужую белую рубашку. Погладить Лавкрафта — это было бы… Богослужением, вот. Нашлось подходящее слово. Погладить его. Изласкать всего. Голого. В постели. На худой конец в спальном мешке. Погладить его везде, водить по нему руками, общаться с ним без слов. От одной этой мысли можно кончить. Погладить так, чтобы заставить божество подчиниться человеческой природе — он ведь в теле человека, верно? Заставить извиваться, ерзать своей тощей задницей, заставить его просить, заставить его чувствовать то же, что чувствует сейчас несчастный Джон, отчаянно сжимающий колени, чтобы хоть как-то унять сжигающую дотла жажду. Заставить его хотеть ещё — если, конечно, боги это могут, но почему бы им не мочь? Их возможности должны превосходить человеческие, а не уступать им. И если только Джон прав, если только весь этот год он и этот… Были вместе… Плюнув на все, Джон потянул ремень и сунул под него руку, зашипев сквозь зубы от облегчения — мокрый стоящий колом член только того и ждал. Дрочить на своего напарника, спящего тут же, в метре от него, было стыдно, но очень возбуждающе. Джон старался не шуметь и не шевелиться, двигать рукой, пытаясь погладить себя и тем утолить желание, и то и дело прикусывая губу, ловя готовый сорваться стон. Желание и не думало утихать. Да какого же… Лавкрафт такая каланча, наверняка не будет проблем с тем, чтобы подтянуть его колено к своему бедру так, чтобы его всего заставить прижаться. Чувствовать его. И поцеловать в этот момент. Ощутить его реакцию. Плевать, что так целуют только красоток в голливудских фильмах. Плевать, что любой, кто не посещал школу танцев, от такого грохнется. Это его, Джона, фантазия, и он хочет, чтобы все было так. Напарник у него вообще не пойми, что за монстр, почему бы ему не нарушить еще пару законов физики? Джон подумал об этой волшебной близости и едва не заскулил. Его несчастный член пульсировал в ладони, отзываясь на каждую мысль. Просто удовлетворить его, механически снять накопленное напряжение не выходило — ох господи, можно Джону хотя бы одно щупальце, чтобы тереться об него, взять вот в такой захват вместе с собой… Интересно, может ли Лавкрафт получить удовольствие через щупальца? Ведь вряд ли их кто-то гладил, вдруг может… Возня под одеялом была неудобной, пришлось стянуть штаны ниже, и слепо надеясь, что он все еще бесшумен, толкаться в собственную мокрую руку, умирая от желания и никак не кончая. Он готов был практически на что угодно, чтобы сейчас случилось чудо, и напарник придвинулся к нему. Обнял, опустил руку вниз, оттолкнул руку Джона и занялся бы им сам. Поласкал бы его этими невозможными нечеловечески-длинными пальцами, даже не обхватывая, только позволяя тереться о них, тереться и постанывать… И пусть делает с Джоном что хочет, только бы дал. «Что хочу?» — рикошетом отдалось вдруг в голове. Джон дернулся, сбившись с ритма. Чужеродное присутствие было вовсе не отрезвляющим — скорее уж наоборот. Лавкрафт теперь был ближе, и его бесплотный голос делал с мозгом Джона то же самое, что его рука с членом. Если не лучше. «Что хочу? Я человеческим языком сказал тебе, что хочу, чтобы ты лег спать. И дал связи расторгнуться». Джон хотел было обернуться, но не успел — возникшие из темноты за спиной щупальца оплели его раньше. Никогда прежде Лавкрафт не обращал их против напарника, но все когда-то случается впервые. «Я хочу, чтобы ты целым унес ноги и жил дальше свою жизнь нормально. Не лишившись рассудка от того, что не создано для людей». Лавкрафт действительно оттолкнул джонову руку — но не своей, а щупальцем. То было мокрым, но вопреки ожиданию не холодным. И пульсировало. Все присоски на нем пульсировали. Джон сейчас это очень хорошо ощущал — он даже не пытался сопротивляться, позволяя чужеродным конечностям проникать куда им угодно под свою одежду. «Потому что ты слишком хорошо мне подходишь, — прошелестело у него в голове. — Я очень старался не сожрать тебя целиком. Взять как можно меньше тебя. Вот почему я много сплю. А ты не хочешь меня отпустить». Джона хватило на то, чтобы помотать головой. Он не хотел отпускать, чистая правда. А сейчас и не мог — руки сами вцеплялись с текучую упругую массу вокруг. Обездвижить напарник его не обездвижил — так, оплел, позволяя извиваться, как пойманной в сети рыбке. Действительно отлично знал, как Джону этого — именно этого, именно так! — хотелось. «Что тебе стоило подождать до рассвета» — эхом плескалось у него в голове. Риторический вопрос — особенно сейчас, когда он, давясь глухими стонами, вскидывал бедра, толкаясь в захват присосок, и чувствуя, что наконец-то близок к желанному финалу. Он хотел щупалец — и теперь они у Джона были в изобилии. Можно гладить, тереться о них всем телом, проскальзывать в их переплетение членом. Каждую присоску ощущать на коже, как поцелуй, метящий засосом. Отказаться от этого всего — вот чего ему стоило подождать до проклятого рассвета. «Что тебе стоило дать мне уйти и не терзаться не своей жаждой» — целым океаном вздыхает шепот у него в голове. Джон задохнулся: он совершенно не желал расставаться с этой жаждой, чьей бы она ни была — и мельком подумал о том, как бы он сейчас хотел, чтобы… И «чтобы» произошло раньше, чем он закончил мысль — щупальце сжало его, подрагивая, будто вибрируя — и эта дрожь отдалась в самых костях. Джон попытался сжать добычу бедрами, но щупальца бесцеремонно развели его колени, не позволяя перехватывать инициативу. Лавкрафт доил его совершенно бесстыдно, поддразнивая голодно ноющую головку кончиком, лишенным присосок, позволяя Джону метаться и рвано, хрипло всхлипывать. Шелестящий шепот — на этот раз не внутри головы, а снаружи, самый обычный, звучащий над ухом, произнес: — Это не ты меня хочешь, а я тебя. Я же говорил. Что он еще говорил, Джон уже не слышал. Его сжало сладким спазмом — и щупальцами, — а в мозгу пойманной птицей бились чужие слова: «это я тебя хотел». Это Лавкрафт его хотел. Все это время. Так сильно. Может, не по-человечески, но на свой, чудовищный божественный манер. Это Лавкрафт вцепился в него всеми своими осьминожьими конечностями, протащил за собой через весь этот год, и как сумел постарался сохранить в целости. Это Лавкрафт сейчас приласкал его так, что Джон колени свести не мог. Самый долгий, самый невыносимый, самый желанный оргазм в его жизни. Божественный, черт его дери. Присоски с влажным лижущим звуком лениво скользили по тыльной стороне его бедер. Джон не сразу понял, что они делают, но когда понял — даже не дернулся. Его семя принадлежит его богу так же, как и весь он, и если Лавкрафт хочет… Не-человек обнял его — не щупальцами, руками, пусть и странно-гибкими. Джон какое-то время лежал смирно, восстанавливая дыхание, но позднее натура взяла верх, и он немного повернул голову в сторону: хотел спросить много чего, а в первую очередь — не разрешит ли напарник ответить ему взаимностью — но наткнулся на слабо мерцающие в темноте узкие щели глаз и еще более узкую щель улыбки. Лавкрафт никогда не показывал зубов, но сейчас сделал для Джона исключение. И, словно зная, о чем тот думал (впрочем, почему «словно»), он произнес: — Да. Они чувствительны. Если погладить. Джон сжал пальцы, утопленные в упругой плоти щупалец, чуть сильнее — на самом деле едва-едва, потому что едва-едва же шевелился после иссушающей вспышки. Лавкрафт выпил его досуха. — Ты точно этого хочешь? — спросил его шелестящий голос над ухом. Джон кивнул — он хотел, о чем бы ни шла речь. В конце концов, прежде его бог знал, о чем жертва думает. — И ты тоже, — едва ворочая языком, прошептал он. — Ты тоже хочешь. Я тебя, ты — меня. Какая разница, кто это первый начал? Лавкрафт вместо ответа взял его за подбородок и одним касанием губ уронил обратно в единство со вселенной. Ранним утром — Джон не любил поздних пробуждений — Росинант плавно стронулся со своего места на полянке, сдал назад, развернулся, и неторопливо пополз обратно в сторону трассы — туда, где были люди, города и цивилизация. Джон, сидя за рулем, периодически поглядывал в зеркало заднего вида — на всякий случай, вдруг кто-то или что-то пожелает сесть на хвост. Его напарник сном праведника спал рядом, на соседнем сидении. На его бледном будто бы восковом лице впервые с самого дня их встречи была едва заметная улыбка. Люди часто улыбаются во сне, но теперь Джон знал, что и божества это тоже могут. Кто бы ни ждал великого древнего этой ночью в здешних лесах — он его не дождался. Джон, выбравшись на трассу, утопил педаль газа сильнее. Это его бог, и ему уже принесена жертва — на этот раз последняя. И черта с два какая-то другая получит его. Он все сказал.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты