Stalemate

Слэш
PG-13
Завершён
54
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
54 Нравится 7 Отзывы 8 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Очередное собрание тайного общества, проходившего на квартире Кондратия Фёдоровича, стремительно подходило к концу. За увлечёнными дискуссиями и обсуждениями ещё одного плана грядущего восстания молодые энтузиасты не заметили, как пришло время покинуть стены столь гостеприимного дома, хозяин которого всегда был рад видеть их в своей гостиной, рассуждающих о судьбе государства и желающих сделать многое во благо отечества, не жалея поставить на кон даже собственные жизни. Несмотря на то, что собравшимся предстояло ещё не один раз обсудить все детали утверждённого обществом плана, время неумолимо бежало вперёд, не оставляя молодым людям выбора и заставляя их покинуть отчего-то слишком задумчивого и немного рассеянного писателя, который в обычное время отличался чрезмерной экспрессивностью, а также заинтересованностью в их общем деле, однако в этот вечер изменившего своей привычной манере поведения. Гости нехотя стали подниматься со своих мест, попутно благодаря Рылеева за прекрасный приём, поэт же кивал невпопад на все реплики, доносящиеся со стороны своих товарищей, пребывая в состоянии глубокой задумчивости, не обращая должного внимания на разговоры, которые наполнили собой всю комнату, не представляя возможности остаться в стороне от них, однако даже речи молодых людей не могли вернуть Кондратия Фёдоровича в реальный мир. Гости же, увидев отстранённость хозяина и натянутую улыбку на его лице, списав на усталость состояние Рылеева, поспешили откланяться, дабы более не утруждать поэта своим присутствием. Когда же дверь за последним человеком закрылась, писатель тяжело вздохнул и закрыл лицо руками, пытаясь прийти в себя, ведь на собрании это было сделать практически невозможно, потому как на протяжении нескольких часов его скромная персона находилась под тяжёлым взором светлых очей князя Трубецкого, взгляд которого Рылеев ловил на себе несколько десятков раз за сегодняшний вечер. Сказать, что Кондратий Фёдорович удивился столь пристальному вниманию в свою сторону было априори неверным. Рылеев предполагал подобный исход, когда решился на подобный шаг. Именно в эту самую минуту он жалел, что отправил злосчастное письмо, которое всего парой нескладных, по его мнению, строк разрушило то, чем он дорожил всем сердцем, берег как зеницу ока и ни за что бы не променял ни на какую другую вещь в этом мире — дружбу с князем Трубецким. Но в одночасье он потерял все то, что было дорого его душе, решившись на отчаянный поступок и написав на листе бумаге те заветные слова, которые таились в его пылком сердце уже не один год и желали быть услышанными его другом, которого поэт боготворил всем своим существом и которым втайне восхищался. Но теперь, оставшись один на один с собой, молодой писатель корил себя за то, что потерял дружбу и расположение столь милого сердцу человека, пожелав рассказать правду, а она редко бывает сладкой. Нельзя было сказать, что Рылеев не отдавал себе отчёт в своём решении признаться в чувствах и поддался минутному порыву. Да, письмо было написано на эмоциях, однако Кондратий Фёдорович посчитал целесообразным рассказать князю о том, что мучило его не один год, потому как до претворения их плана в жизнь оставались считанные недели, а то и дни. Никто не знал, что ждёт их дальше, как обернётся судьба после дерзкого выступления и какая участь постигнет молодых заговорщиков. Именно поэтому Рылеев, всей душой презиравший ложь, решил признаться, считая огромным неуважением оставлять Трубецкого в неведении, ведь он был его близким другом, которому поэт безоговорочно доверял и по несколько раз на дню, воспроизводя в своём сознание красивые и тонкие черты лица, статную фигуру и военную выправку, жалел, что никогда не сможет стать тем, кто мог бы позволить себе прильнуть к устам Сергея Петровича, нежно провести рукой по его щеке и зарыться в столь привлекающие его внимание тёмные пряди. Кондратий Фёдорович тяжело вздохнул, присаживаясь в кресло, и неосознанно начал анализировать так взволновавшее его рассудок поведение князя. Рылееву трудно было представить, какие чувства всколыхнулись в душе Трубецкого, получившего послание, однако писатель был уверен, что от былого уважения и теплоты более не останется и следа, князь совершенно точно возненавидит его, если же ещё не успел сделать это. Совсем скоро в таких любимых до боли глазах будет плескаться ненависть, пришедшая на смену благосклонности Сергея Петровича. Но писатель прекрасно понимал, что заслужил ее, заслужил такое отношение во всех его проявлениях каждым своим словом никому ненужного признания, просто напросто заслужил, и виновным будет лишь он сам. — Кондратий Фёдорович, милый мой Кондратий Фёдорович, неужто я настолько неприятен вам, что вы решили игнорировать мое присутствие, тем самым поскорее заставить меня откланяться? — насмешливый голос пробудил сознание Рылеева и заставил писателя вернуться в реальный мир, искренне не представляя, как он мог упустить факт нахождения последнего гостя и не заметить его присутствия в одной с ним комнате. Ситуацию, конечно, усугубляло и то, что этим самым припозднившимся человеком оказался никто иной как князь Трубецкой собственной персоны, который хитро посматривал на поэта, так и подскочившего с кресла. —Князь? — только и смог вымолвить опешивший Рылеев, пытаясь привести мысли в порядок. —Ну, что же вы, право слово, Кондратий Фёдорович? Не есть же я вас собираюсь, что же вы переживаете? Неужто я вас так пугаю? — елейные нотки все больше скользили в голосе Сергея Петровича, не спускающего глаз с поэта. Писатель потупил взгляд, находиться наедине с князем всегда было для него мучительно-томно, он неосознанно млел перед этим человеком, желая повиноваться каждому слову, что вылетало из уст Сергея Петровича, и вот сейчас он усиленно пытался понять, на что Трубецкому понадобилось задержаться на его квартире. — Ах, Сергей Петрович, простите меня, бога ради, я никогда бы и не подумал игнорировать вас, вы всегда были и будете желанным гостем у меня дома. Прошу меня извинить, ушёл я в мысли с головой, потому и не заметил вашего присутствия. — поэт неловко поднял на него взгляд карих очей и заметил в глазах напротив нескрываемую насмешку. — Не стоит вам извиняться, мой милый друг, я ни в коем случае не упрекаю вас, сам временами грешу подобным, частенько ухожу в себя, размышляя и мечтая, однако могу ли я полюбопытствовать, что стало причиной ваших тяжёлых дум, — Сергей Петрович сделал небольшой шаг вперёд, с интересом заглядывая в обеспокоенное лицо своего товарища. —Друг мой, сами посудите, о чем же могут быть наши мысли, кроме как о грядущем перевороте. Не готов я проститься с ними, все лезут в голову, заполняя собой все существо мое, — Рылеев вновь опустил глаза, потому как они-то и могли вывести его на чистую воду, сдавая молодого писателя с потрохами. — Ах, правда, господин литератор? Мысли о революции терзают вашу голову, неужто? Любезный Кондратий Фёдорович, а уж не лжёте ли вы мне? —На что вы намекаете, князь? Я… — замялся писатель, чувствуя, как начинает дрожать, а в горле встаёт ком, он прекрасно понимал, к чему вёл Трубецкой, однако не хотел того признавать, считая, что притворством он сможет отделаться от разговора, виновником которого стал по собственной инициативе. — Ну, что же вы? Вы не договорили, Кондратий Фёдорович. Поведайте мне о причине ваших волнений. Мы же с вами друзья, вы всегда можете рассказать мне обо всем, что тревожит вас. — Рылеев поднял на него затравленный взгляд и, поддавшись порыву, о котором пожалел в ту же секунду, быстро затараторил: — Если вы насчёт письма, то я правда не хотел, забудьте, все пустое, простите, виноват, можете сжечь его или разорвать, сделайте милость, избавьтесь от него, — поэт тяжело дышал, однако достаточно внятно закончил свою мысль. —Тихо, тихо, Кондратий Фёдорович, я пришёл просто поговорить с вами, давайте все обсудим и решим, как нам поступить, — Трубецкой сделал ещё один шаг на встречу Рылееву, однако писатель отступил назад, поспешно заговорив: —Нечего нам с вами обсуждать, князь. Это все вздор, считайте, что я заболел, помешался, из ума выжил. Как вам угодно будет, так и думайте— не ошибётесь, все правда. Строчки, выведенные мной в лихорадке, и то стихотворение, что я приложил, прошу, выкиньте из своей головы. Это все вздор, вздор! — Рылеев прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, и прошептал: — Простите меня, надеюсь, это никак не повлияет на ваше появление в моем доме на собраниях, о нашей дружбе я промолчу, от неё не осталось и следа, я все прекрасно понимаю, не могу просить вас о большей милости, чем довести наше дело до конца, а после я никогда в жизни более не попадусь вам на глаза и не напомню о себе ничем, будьте покойны, — поэт крупно дрожал, пытаясь выравнять дыхание и осознать, какую ужасную оплошность он совершил, написав письмо, ведь поведение князя говорило том, что он презирает его всей душой. — Милый Кондратий Фёдорович, я просил вас обсудить со мной произошедшее, но никак не строить радикальные планы по исчезновению вас из моей жизни, итак, — Трубецкой сунул руку за пазуху и достал аккуратно сложенный лист бумаги. Рылеев с недоумением посмотрел на него, однако когда Сергей Петрович развернул его, он пришёл в ужас, увидев на нем собственный витиеватый почерк. — Что же, дражайший мой, я был весьма тронут, получив послание от вас. Я всегда поражался таланту писателей, вы всего лишь парой строк способны воззвать к разуму и чувствам. — Князь, пожалуйста, не надо, прошу вас… — Как удивительны те слова, которые вы адресовали мне, оказывается, вы влюблены в меня уже не первый год? Отчего же молчали? Не сказали раньше? — Трубецкой, едва заметно улыбаясь, смотрел на поэта, не смеющего поднять на него взгляд полный боли и досады, однако писатель произнёс: — Не считал нужным. — Ах, не считали нужным, а почему же сейчас сочли? — Сергей Петрович, не отводя взгляд от лица поэта, подступил к нему, Кондратий Фёдорович не шелохнулся и судорожно зашептал: — А все от того, князь, что скоро все это станет неважным, как вы сами выразились, всем нам висеть. Грядёт революция, никто не знает, что будет дальше. Я всегда был честен с вами, не мог я иначе, лишь умалчивал о чувствах, но я хотел бы быть откровенен с вами до самого конца, не желал бы я, чтобы с моей стороны остались недосказанности. Ведь вы всегда видели во мне верного друга, а я, увы, уже давно его в вас не вижу, — голос писателя немного подрагивал, но он с вызовом посмотрел в глаза напротив. — Довольны ли вы теперь разговором, коего желали? — Мой милый друг, меня прельщает ваша откровенность, но это не все, что я хотел бы от вас узнать, ваше стихотворение, оно…— но договорить ему не дал громкий и срывающийся голос Кондратия Фёдоровича: — Чего вы добиваетесь, князь? На что вы мучаете мое сердце, оно и так нестерпимо ноет. Неужели я нанёс вам обиду, которую нельзя простить? Я сердечно прошу меня извинить. Коли вам угодно, вызовете меня к барьеру да застрелите, противиться я не стану, никогда на вас пистолет не подниму. Вы попадёте, убьёте меня, не сомневайтесь, я же сам под пулю полезу, ибо другого выхода для себя не вижу. Если хотите, можете предать эту ситуацию огласке- мне ровным счетом все равно, ничто меня не пугает так, как издёвка в вашем голосе и ваша надменность, а ежели желаете, то можете ударить меня прямо сейчас, избить до полусмерти, пожалуйста, я и слова вам против не скажу, сам лицо подставлю, только бы вашей душе было спокойно. А эту дрянь, — указал литератор на письмо в руке Трубецкого— нужно уничтожить, чтобы более вам ничто не напоминала о моих мерзких чувствах, так я и поступлю, — Рылеев стремительно вырвал лист у опешившего Сергея Петровича и разорвал на мелкие куски, выпустив клочки бумаги из своей руки, которые незамедлительно осели на пол. По щекам поэта текли слёзы, он более не мог сдерживаться, его сердце разбилось вдребезги окончательно, а душа терзалась в ужасных муках. Кондратий Федорович опустил взгляд на лежащие на паркете кусочки бумаги, содержащие его признание, поэт отметил про себя, что его чувства находились в таком же состоянии. Рылеев прекрасно осознавал, что это конец, что более никогда ему не предоставиться возможность заговорить с Сергеем Петровичем, заглянуть в его прекрасные глаза, невзначай дотронуться, что теперь его жизнь не имеет никакого смысла, даже революция больше не волновала его разум, больше ничто не тревожило мысли, лишь окончательно покалеченное сердце. Писатель судорожно выдохнул и в ту же самую секунду удивлено охнул, когда почувствовал сильные руки на плечах, которые толкнули его к стене, находившийся за спиной поэта и незамедлительно прижали к ней. Трубецкой мгновенно, нависнув над оторопевшим Рылеевым, не давая тому ни единого шанса к отступлению, хищно заглядывал в его застланные влагой глаза. Кондратий Фёдорович прерывисто вздохнул и попытался дёрнуться в сторону, однако был лишь сильнее прижат к стене, сам же Сергей Петрович наклонился к уху поэта, опаляя его горячим дыханием, и зашептал: — Что же вы позволяете себе, Кондратий Фёдорович? Разве же можно так? Сначала вы посвящаете мне стихотворение, а потом рвёте его на моих глазах? Очень некрасиво с вашей стороны отнимать то, что уже принадлежит мне, — Трубецкой отстранился, снизу вверх смотря на поэта. — Князь, немедленно отпустите меня, что вы удумали…— от столь близкого контакта и минимального расстояния между их губами, Рылеев невольно покраснел, стараясь игнорировать тот факт, что сейчас уста, к которым он желал прильнуть уже не один год, находились столь близко, как и их обладатель, что всего лишь поддавшись на встречу, он мог бы почувствовать их мягкость, но писатель влепил себе мысленную оплеуху, понимая, что он более и о разговоре с Сергеем Петровичем мечтать не сможет, не говоря уж о поцелуях. — И не подумаю, пока не получу от вас объяснений, — проницательный взгляд, что прожигал Рылеева и заставлял буквально плавиться, не оставлял возможности отвести глаз или хотя бы опустить их в пол, потому поэт был вынужден смотреть в льдистые очи напротив и тихо отвечать: — А что же именно вы желаете услышать? Отчего же я разорвал послание, адресованное вам? Вы правда сами не догадываетесь, почему? — молодой писатель чувствовал, что слёзы вновь подступали к горлу, но ничего поделать с собой не мог. — Именно это от вас я и хочу услышать, мой любезный друг, — прошептал Сергей Петрович, в этот раз проводя ладонью по щеке Кондратия Фёдоровича. — Издеваетесь, верно, князь? Вы очень умны и хитры, так зачем же сейчас вы играете со мной и моими чувствами? — небольшая соленая капля уже катилась по щеке поэта, но он пытался сохранить твердость голоса: — Вы правы, мой дорогой, знаю, но хочу услышать подтверждение из ваших уст, так что, будьте добры, скажите мне, отчего же…— Трубецкому не дал закончить предложение надрывный шёпот, обладатель коего дрожал как осиновый лист, речь его была неразборчива, потому как прерывалась тихими всхлипами: — Ну, что же, расскажу вам, коли вы так желаете, все же последний наш с вами разговор, буду откровенным до самого конца, — поэт нервно сглотнул и продолжил, — люблю я вас, Сергей Петрович, уже не первый год. Искренне люблю, нежно, пылко, со всей страстью, что живёт в душе моей. Никого в своей жизни я не любил и не желал так сильно, князь, и никогда не скрывал столь усердно свои чувства как на протяжении этих нескольких лет. Вы ведь не замечали, правильно я понимаю? Простите меня за долгие прелюдии, но не могу я иначе, напоследок все высказать хочу вам, чтобы более никаких секретов у меня перед вами не было. Князь, вы были моей музой, моей отрадой и моим личным проклятьем. Но знайте, что всю вашу красоту, всю доблесть вашу, ум и честь не способно передать ни одно мое стихотворение, как бы я не пытался, сколько бы времени не тратил на эти бездарные строки. Прошу простить меня, но одно из них я все же решил отправить вам с посланием, где посвятил я вас в свои душевные терзания и рассказал о своей мерзкой любви к вам. Надеюсь, теперь вам предельно ясна вся глубина моих чувств, — литератор перевёл дух и продолжил, пытаясь не заглядывать в глаза напротив, которые с неподдельным интересом наблюдали за писателем. — А уж письмо своё порвал потому, что все это вздор и бессмыслица, не нужно вам все это. Любовь к вам — моя болезнь, дар свыше, с которым я должен был смириться и идти дальше по жизни. Стихи вам мои ни к чему, а уж про чувства я и вовсе молчу, — поэт горько усмехнулся, — потому и порвал, теперь уже порвал со всем окончательно и бесповоротно…— Рылеев тяжело вздохнул, подняв взгляд на князя, слёзы продолжали капать из прекрасных глаз писателя. В комнате на несколько мгновений повисло гнетущее молчание, мужчины будто бы перестали дышать. Кондратий Фёдорович смотрел в глаза напротив, невзирая на слёзы, катившиеся по его щекам. Взгляд писателя пылал любовью, он понимал, что это их последняя встреча, бог знает, что будет дальше, поэтому сейчас он старался запечатлеть в памяти каждую деталь столь милого сердцу лица. Пускай Сергей Петрович в эту же секунду посмеётся над ним, ударит, изобьет до смерти— все стало неважным сейчас для писателя. Он не знал, как жить дальше и не понимал, сможет ли вообще существовать, не наблюдая рядом с собой статной фигуры, темных вихров и так полюбившихся сердцу писателя голубых глаз. Кондратий Фёдорович решил первым нарушить тишину, воцарившуюся в гостиной, глотая слёзы, он произнёс: — Князь, теперь, когда вы услышали то, что хотели, вы можете отпустить меня? Вы получили то, что желали, сейчас же позвольте уйти мне. Уверяю вас, что, покинув порог моего дома, мы более никогда с вами не пересечемся. Я обещаю вам, что выйду из общества незамедлительно. Все организационные вопросы и проблемы, которые могут возникнуть после моего ухода, я решу самостоятельно, будьте покойны. Ежели вы до сих пор не можете отпустить меня, потому как хотите ударить, то я ни в коем случае не помешаю вам, бейте, коли вам угодно, и слова не скажу. Ну, же, давайте, ударьте, и мы разойдёмся с вами навсегда, давайте…— внезапно подбородок Рылеева подцепили тонкие пальцы, а Трубецкой вплотную прижался лицом к лицу писателя, касаясь кончика носа поэта своим. Кондратий Фёдорович судорожно зажмурил глаза, готовясь принять удар, однако в следующую секунду обомлел, когда услышал слова, произнесённые Сергеем Петровичем: — Коль пред тобой стою, В восторге утопаю, Твое дыханье пью; В разлуке же вздыхаю... — горячо зашептал Трубецкой, очерчивая пальцами линию подбородка. Рылеев изумлённо распахнул глаза, не веря своим ушам, и промолвил: — Зачем, князь? Что вы делаете? Ведь это же…— Кондратию Фёдоровичу не позволил закончить фразу бархатистый голос Сергея Петровича: — Ведь это ваши строки, вы правы, мой милый, — Трубецкой хитро улыбнулся и огладил впалую щеку поэта. Глаза Рылеева округлились, и он прошептал: — Но зачем? Зачем все это? Зачем же, князь? Неужто вы выучили мое стихотворение, чтобы кольнуть меня ещё больнее…— писатель затравлено посмотрел на Сергея Петровича, вновь попытавшись вырваться, но будучи остановленным и вжатым в стену сильнее прежнего. Теперь же Трубецкой говорил прямо в губы поэта, невзначай касаясь их, отчего литератор тяжело задышал и залился краской: — Какого вы, однако же, мнения обо мне. Вы считаете меня таким подлецом? И не стыдно вам, Кондратий Фёдорович? Но скажу вам сразу, не учил я эти строки, сами они запомнились, в душу мне запали, и сейчас вам станет ясно, почему…— губы Трубецкого в ужасном нетерпении накрыли сухие уста оторопевшего Рылеева, жадно сминая их, пальцы же Сергея Петровича зарылись в мягкие кудри, вжимая поэта в стену, прижимаясь телом все ближе, хотя казалось, что ближе уже просто быть не могло. Кондратий Фёдорович, который был повергнут в шок от действий со стороны князя, после секундного оцепенения самозабвенно отдался чувствам, пылко отвечая на действия губ Трубецкого, запуская язык в рот князя, проходясь им по ряду зубов, касаясь нёба. Руки писатель, покоившиеся на спине Сергея Петровича, легкими движениями оглаживали спину князя, сам же литератор льнул ещё ближе к столь желанному телу. Когда воздуха стало не хватать обоим, Трубецкой отстранился, прижимаясь губами ко лбу Рылеева. Кондратий Фёдорович, пытавшийся выравнять дыхание, сбивчиво зашептал: — Неужто вы… Нет, не может быть того… Неужто вы любите меня? Но нет же, зачем тогда вы ломали эту комедию? Зачем так насмехались надо мной? — писатель немного отстранился и заглянул в глаза князю, тот лишь улыбнулся и наклонился к уху поэта, слегка прикусив мочку, на что услышал тихий всхлип, поговорил: — Хотелось услышать подтверждение из ваших уст, Кондратий Фёдорович, я же уже говорил вам об этом. Не мог отказать себе в удовольствии, уж простите мне мою дерзость, — Рылеев раздраженно фыркнул, — надеюсь, теперь вам все предельно ясно, господин литератор? Или мне все же стоит повторить свои объяснения? — прошептал Трубецкой, переходя к шеи писателя и подцепляя нежную кожу зубами, проходясь языком по выступающему кадыку, на что получил незамедлительный ответ, слившийся со стоном: — Предельно ясно, но повторить все же стоит. Уж окажите милость, князь, — титул Сергея Петровича потонул в поцелуе, в который Трубецкой незамедлительно втянул поэта, дабы развеять все сомнения Кондратия Фёдоровича.
Примечания:
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты