да что романтичного в птичках?

Слэш
R
Завершён
120
Размер:
23 страницы, 1 часть
Описание:
Может быть, Владимир мало чего понимает в этих стихотворениях? Может, он неправильно понимает эти строки? Но кто-нибудь, объясните ему, что же романтичного в птичках?
Посвящение:
всем моим кентам
Примечания автора:
pyrokinesis - Да что романтичного в птичках?

я же обещала подарок на новый год.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
120 Нравится 10 Отзывы 22 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Примечания:
прошу поставить одноимённый трек пирокинезиса на репит на время прочтения. песня просто ахуенная. не могла по ней не написать что-то. я вложила в этот фанфик сил, конечно, не так много как хотелось бы, но, надеюсь, он получился достойным вашего внимания.
      Богатый дом Алексею ещё в первый раз понравился. Он, попивая шампанское в шумной комнате, то и дело оглядывал её, вновь дивясь богатому убранству. На такие балы он являлся крайне редко — не любил баловать себя таким весельем.       — Ах, Петербург, — вывел возглас из мыслей. — прекрасный Петербург!       Алексей поднял свою тяжёлую от мыслей голову, оглядел господ и улыбнулся, покрепче сжимая бокал. Сегодня важный день для него. Он вот-вот станет женатым человеком, но этот статус в обществе зависит лишь от отца избранницы. Над этим Губанов сейчас и работает. Сам Алексей имел хорошее состояние благодаря службе, потому и выбирал то, что подороже, не боясь. Тем более, он знал французский, отлично разбирался в современной литературе и был через рукопожатия знаком с некоторыми критиками. Для любящего литературу будущего тестя — по крайне мере Губанов надеялся на это — он станет хорошим собеседником и сможет показать себя. Но пока о планах его знает только Дарья.       — Пусть город процветает, — бокал возносится над головами, и Алексей наблюдает за Дашей, сидящей рядом со своим отцом. Она была мила сердцу мужчины, но не настолько, чтобы дарить ей настоящую любовь.       Свою единственную и желанную женщину он потерял ещё при жестоком французе. С тех пор его мало волновали женщины. Он отдался службе, но, увы, и это оказалось немного не его. После ранений вернулся домой и остался в Петербурге, так и не сумев переехать в Москву. А выбор его пал на Дарью очень быстро — богата и красива. А кто ещё будет жениться по любви? Такое происходит редко в современном обществе, а Алексей не хочет выделяться и терять время.       — Цветёт, как наши дети. Пусть будут они свободны, как птицы.       Дети. Алексей усмехнулся, вознося бокал вверх. Светская жизнь ему по душе. Он лукаво поглядывает на гостей и выпивает до дна. Алкоголь приятно обжигает, и Губанов мягко улыбается и покачивает головой на вопрос о шампанском. Вновь обратил внимание на Дарью, что перешёптывалась со своей служанкой. Обе милы, выглядят как сёстры. Это заставляет отвлечься от споров вокруг него. Споров об искусстве, о жизни и об образовании детей.       — Только не говорите, что Владимир снова напился, — пьяный женский голосок заставил вернуться в споры и дебаты. Алексей сразу отмер, поднял голубые глаза на хорошо знакомых людей и заинтересованно слушал. Этот Владимир просто ураган, не способный держать в себе недовольства. А ещё он не любит балы. Он как приведение. Вроде есть, но не показывается. Это всё, что знает о нём Алексей. Он даже не видел его ни разу. — мы давно его не наблюдали.       — Приведите, — просит хозяин дома, и слуга прячется за дверью, не медля отправляясь на поиски.       Алексей провожает его взглядом и поворачивается вновь на шикарные платья, жилеты и аккуратно убранные волосы. В последний раз о Владимире он слышал пару недель назад. «Владимир слишком пьян, чтобы явиться к вам», — оповестил тогда громко слуга и скрылся за дверью. Тогда Алексей потерял хороший настрой неизвестно от чего.       А Владимир, или, как просто его окликивали в стенах дома, Вовочка, прятался в своей комнате со свечой и бутылочкой шампанского подешевле. Он попивает опьяняющую жидкость и бегает глазами по страницам учебника. Показывать себя гостям он крайне не любил, тем более когда внизу сидит избранник Дарьи, что свёл её с ума. Семенюк младший предпочитал его не знать. Предпочитал не читать стихи сестры, что вдохновлялась только им и никем больше, предпочитал больше никогда не слышать о том, что Алексей хорошо разбирается в современной литературе. Владимир против художественной литературы. В ней он смысла не видел никогда, и когда разговор за обеденным столом вновь заходил об Алексее или же новом журнале, он уходил. Он любил науки, а не сказки.       Стук в дверь чуть дёрнул Вову, и он поднял свою голову, обернувшись на двери. Он слышал топот, тяжёлое дыхание и хохот с первого этажа. Всё ему мешало и только сильнее выводило из себя. Тонкие пальцы всё крепче сжимали корешок новенького учебника, а глотки были больше. Голова снова начинала идти кругом. Балы он на самом деле не то что не воспринимал, он их ненавидел.       — Владимир?       Молодой человек слышит своё имя, морщится и опускает ноги на пол, поднимаясь со стула и забирая со стола только свой полупустой бокал. Поправляет на себе жилет, одёргивает рукава и отворяет дверь, грозно смотря на высокие фигуры.       — Я не пойду, — фыркает тёмноволосый. Очи блестят обиженно, и Владимир тут же отправляет в себя остатки шампанского.       — Он требует, — жалобно глядят в ответ, и Вова вспоминает, что им неоднократно попадало за непослушание Вовы. Виноват он, но отхватывают вечно слуги.       — Сейчас, — он отдаёт в чужие руки пустой бокал и прикрывает дверь, судорожно вдыхая. Он не может долго сопротивляться. — сейчас спущусь.       Поцелуи, возгласы о том, как он похорошел и возмужал, вопросы о занятиях и успеваемости. Это он терпеть не мог. Он закрытый. Одиночество — залог вовиного успеха. Он Пушкину завидовал. Александр Сергеевич в полном одиночестве занимался тем, что любил до безумия. А потом вновь вернулся в Петербург. Там интерес к этой персоне у Вовы пропал.       Вова поправляет воротник перед зеркалом в слабом свете свечи, слышит, как размерено стучат капли по стеклу, ёжится от осознания того, что ему придётся выйти в эту сырость через пару часов, чтобы проводить гостей, и выходит из комнаты, потушив свечу и прикрыв дверь. Каблуки его стучат по паркету. Сам он выглядит как некий граф, ступает вальяжно и лениво одновременно. Восемнадцатилетний одинокий граф, предпочитающий вместо солнечного света мягкий огонёк свечи, а вместо шумных балов книгу. Желательно что-нибудь научное.       Спустившись быстро по лестнице, Владимир застегнул манжет и отворил двери, не останавливаясь на пороге. Он улыбнулся приветливо тёткам, прошёл к сестре, пожав руку отцу, и уселся рядом. Слишком много взглядов на нём, он пробегается смущённо по всем глазами, замечая лишь пару незнакомцев. В такие моменты, как говорил отец, нужно искать глазами женщин, что могут сразу приглянуться, но таковых не было, поэтому Вова скучающе отвернулся к окнам через пару минут, когда обсуждения его персоны кончились, и наблюдал за каплями, что будто играли в пятнашки. Это общество ему неприятно. И чего собираться каждый месяц и перемывать всем кости? Вова задаётся этим вопросом, выпадая из реальности. Разговоры на фоне его убаюкивали. Шампанское уже хорошо дало в голову, и на очередной тост Вова уже не стал поднимать бокал. Ему было тяжело даже это сделать, что уж говорить о произношении своего тоста? Он мог только оглядывать знакомые и не очень лица.       Сестра шипела что-то в ухо про мужчину, сидящего напротив в удобном кресле, говорила что-то о замужестве, но Вова ничего не понял. В голове засело только то, что этот Алексей слишком красив, и, судя по рассказам о том, какой он начитанный и интересный, не достоин этого общества. Семенюк разглядывал его всё внимательнее, пытаясь сфокусироваться. Пить он, всё-таки, не умел, но мог хоть немного держать себя в руках и не валиться во все стороны.       Губанов же, на которого пару раз падал пьяный, но очень внимательный взгляд младшего Семенюка, продолжал следить за опьянённым напитком Владимиром. Ему мало интересен стал разговор. Наблюдение за сестрой и братом мужчину забавляло. Дарья то и дело толкала локтём в бок Владимира, что-то шептала на ухо, пока Семенюк младший кивал, ничего не понимая, и упирался в пуфик ладонями, дабы не рухнуть вперёд.       — Журнал, новый-то который, «Современник», — палец молодой девушки указал в потолок, и Вова, поняв, о чём сейчас зайдёт речь, хочет заткнуть уши. Все активно поддерживают тему разговора. Семенюк фыркает на ухо сестры, выражая своё недовольство, и пытается подняться, но его шатнуло, и его еле ухватили за руку, дабы юноша не рухнул.       — Владимир, — как-то строго и одновременно испуганно прозвучало над ухом, когда парень склонился вперёд, еле успев ухватиться за руку сестры. Он не понимал, как сильно сейчас позорит и себя, и своего отца, поэтому и улыбался пьяненько на возгласы. «Ему бы на свежий воздух», — думает Губанов, но ничего не предпринимает. Он видит, как краснеют уши тестя, как он смотрит на сына своего и хочет провалиться под землю. И Алексей его прекрасно понимает. Это нельзя контролировать. В голову к человеку не залезешь.       Семенюка мутило. Пара последних бокалов были лишними, а притворяться, что в своей комнате он не пил, было бесполезно. Он снова уселся, не поднимая головы.       — Максим! — кричит вдруг кто-то, и двери отворяются мигом. Слуга является в своём новеньком жилете, убирает быстро белые волосы с лица и оглядывает взволнованный народ. — отведи на свежий воздух.       Алексей поднялся. Он, награждённый удивлённым взглядом Сергея, подходит к Владимиру и, беря его за руку, нагибается. Семенюк младший и правда был слишком пьян, моргал медленно, как-то слишком лениво, и глаза его были мутными, искрящимися. Максим несмело подходит и поднимает вместе с Алексеем с софы мягкое тело. А юный историк не особо и сопротивлялся.       — Иди, — шепчет Алексей слуге, и на большие удивлённые глаза никак не реагирует. — сами освежимся, ступай, — кивает уверяюще и перекидывает руку пьяного через своё плечо. Но Владимир не настолько убит алкоголем, чтобы не суметь самостоятельно передвигать ноги. Наверное. Серые глазёнки блестят, когда его сводят с крыльца под руку и поддерживают, пока голова кружится. Тёплая рука на талии заставляет юношу покрепче ухватиться за плечо незнакомца. — Владимир, поберегите нервы отца и сестры, зачем же так много? — басистый голос над ухом окутывает сознание.       Юный историк был на восемь лет помладше, уступал ещё и в росте, и, видимо, в навыке выпивать.       Владимир не ответил. Он еле поднял голову, скосив глаза, смотрел на Алексея вблизи и хмурился, не зная как себя вести. Вернее, пытался хоть что-то найти в своей голове кроме мыслей о том, что перед ним жених его сестры. Достаточно богатый, известный и начитанный, как вторила Дарья. Именно эта характеристика Владимиру и запомнилась.       — Много? — Владимир вскинул брови, состроив их домиком. — Вы, я уверен, выпили столько же, — он тянул слова, запинался на простых предлогах. — я не настолько пьян, чтобы тащить меня на воздух.       — Настолько, Владимир, настолько Вы пьяны.       Вова сдался. Он вдохнул морозный воздух, прислонился виском к плечу мужчины и сложил руки на груди, дабы не окоченеть. Заморозки уже не в первую ночь одолевали Петербург и его окрестности. По утру они бодрили, особенно если солнце только всходило и листву не успевали смести с широких троп. Он и сейчас бодрит, этот морозец. Вернее сказать, отрезвляет. Заставляет искать хоть что-то тёплое, чтобы прислониться.       — Холодно, — жалуется Владимир. Это ему свойственно. Он скажет сразу, если чем-то не доволен, а недоволен он многим в этом прекрасном и яростном мире.       — Трезвейте, — настойчиво произнёс Губанов, провёл рукою по сырым, ледяным перилам и приложил ладонь к разгорячённому лбу, мягко умыв и лицо свежими каплями дождя. Это наделило Вову новыми силами, он уже более чётко смотрел на мир из-за дрожи, и только когда зуб не попадал на зуб, Алексей потянул его во внутрь. — не позорьте отца. Грейтесь.       Алексей вернулся в комнаты, целуя руку Дарьи без особого желания, а Владимир, замёрзший и чуть опьянённый наблюдал за этим с лестницы незаметно, а потом пропал вместе с Максюшей, что настойчиво предлагал горячего чаю.       Алексей совсем не такой, каким его представлял Владимир. В кулаке избранника его сестры все качества, показывающие его целеустремлённым и властным. Даже Вова, обычно ставящий себя непокорным юношей, прогнулся под металлическим тоном. Он думает об этом, почти без памяти делая глотки обжигающего чая и поглядывая на Максюшу, листающего страницы книги, что его уже давно заинтересовала. Это было дозволено, поэтому Павлов даже не спрашивал. Между Владимиром и Максюшей настоящая дружба, чего не скажешь о нём же и Марине, что покорно служила Дарье. В неё он был всею душою влюблён, чувствовал, как трепещет сердце, когда за обеденным столом собирались все, кто был приближён к семейству Семенюка старшего Сергея.       Таково было Вовино знакомство с Алексеем.

***

      Встав только к полудню, Владимир вложил в учебник закладку и убрал на полки, потирая глаза. Утро это лениво. Он раздражён каждою деталью: то пуговица не хочет продеваться в ушко, то всё валится из рук, то вода в умывальнике слишком холодная. Всё действовало на его нервы, испытывая на прочность. Прекрасные серые глаза награждали всех обиженным, раздражённым взглядом. Максюша, что уже давно поднялся и успел пожелать доброго утра Дарье, столкнулся с ним на лестнице. Вова отмахивается, мол, всю ночь читал и с утра нет настроения, и уходит в столовую.       — Свадьба всё же будет? — Владимир занимает своё место за широким столом, закатывает белоснежные рукава и сверлит пытливым взглядом Дарью.       Та пожимает плечами и мечтательно убирает баночку чернил со стола вместе с листами. Она знала, что творчество её никому не интересно, оттого старалась не показывать никому свои строки. Вова это знал, принимал и не раскрывал секрет своей сестры отцу.       — Дайте почитать, — просит Владимир, протягивая руку. Да, он не ценитель литературы. Он критик, не разбирающийся в этой теме. Литература должна быть правдива, с новыми фактами и приносящая знания, а не глупые стихи про природу и свободу. — «В небе, как синичка», — зачитывает строку Владимир, убирает от себя чужое творчество и поднимается, уперевшись ладонями в дубовый стол, укрытый скатертью. — отлично. Да что романтичного в птичках?       Даша нахмурилась, странно поглядев на брата. Тот пустыми глазами бегал по строкам, читая что-то про ласточек и синиц. Вникать он особо не желал. В тишине девушка смущённо сложила ручки перед собой и ломала пальцы, всё время оборачиваясь на окна, во двор. Она попросту не знала куда себя деть.       — Вы умеете испортить настроение, — фыркает обиженно девушка, глядя на брата.       — Сам себе дивлюсь, — отмахивается Владимир.       Общество для Вовы было уродливым. Особенно светское. Это всё он терпеть не мог, хотел провести всю жизнь в одиночестве за написанием чего-то научного и полезного, а не за чтением этой ерунды и вечным тасканием по балам. Романтику он не видит ни в одной лепнине на стенах, ни в тусклом свете свечи. Всё для него обыденно и скучно, чего не скажешь про Дарью, которой влюблённость в Алексея подарила второе дыхание. Она погрузилась в те самые журналы, литературу, накупила много книг в прекрасных переплётах и читала их, высовываясь из комнаты только во время её любимых балов или же завтрака. Всю ночь напролёт за книгой, прямо как Владимир, но они так непохожи, что отец и не знает, как помирить их.       Алексей Владимиру покоя не давал. Он волновал мысли, постоянно возникал в них после редких балов, на которых он бывал мельком. Юноша смотрит на чуть обиженную сестру, выходит из комнат в сад и держит путь в конюшню.       Он понимал, что своими словами мог сильно обидеть сестру, но ведь его правда мучает вопрос — что романтичного в птичках? Столько стихов он слышал о ласточках, синицах, журавлях и аистах, но каков в них смысл? Птицы ведь не настолько свободны и вольны, как думается человеку. Эти размышления скучны и неприятны. Может быть, как-нибудь потом на досуге поразмыслит на эту тему.       Он берёт своего коня, путь проболтав с Олежей — главным конюхом. Семенюк передвигаться в каретах не любил. Он предпочитал езду верхом, чем часто и увлекался по утрам, когда после ночного чтения глаза всё ещё побаливают. Его покачивает плавно то вперёд, то назад, конь, взмахивая гривой время от времени, стучал подковами об утоптанную землю. Удовольствия эта прогулка не доставляет совершенно никакого. Чуть поблуждав по холодному саду, он свернул в сторону конюшни, оставил ничуть не уставшего коня и удалился, аккуратно обходя маленькие кучи свежих жёлтых листьев берёз. Те самые птицы, что в представлении народа свободны, снова запели ангельски, но Вова, обернувшись, фыркнул недовольно и спрятался за дверью. Дом ожил, слуги забегали по кухне, по комнатам. Снова открытые двери их дома зовут светских лиц на шикарный бал. Спокойные будни кончились. Владимир вбегает по лестнице на второй этаж, расстёгивает верхнюю пуговицу своей белой рубашки, дабы вдохнуть свободно, и стучится в двери кабинета отца. Там тихо, ни шороха, ни голоса, значит, гостей ещё нет.       — Владимир, ты? — зовёт знакомый голос. Семенюк младший отворяет двери, приветливо и одновременно грустно улыбаясь отцу. — чего тебе?       — Заскочил проведать Вас, — пожимает плечами он, присаживается на софу и наблюдает со стороны за внимательным отцом, подписывающим приглашения. — сегодня много гостей?       — Достаточно, — прочищает горло мужчина, на секунду отрываясь от бумаги. — достаточно, чтобы ты вновь себя опозорил.       Разговор о нетрезвом состоянии давно не заходил. Владимир закинул ноги на мягкую обивку, сложил руки на груди и приготовился выслушивать выговор. Он знает, что отец недоволен его ходьбой против системы по канату на большой высоте. Когда что-то идёт не так, Сергей готов рвать и метать, но юноша его немного поменял. Постоянно делать выговоры тот устал, оттого стал терпелив.       — Только сегодня я попрошу Максюшу, чтобы тебе и капля в рот не упала. Ты должен быть на сегодняшнем балу, — он поправляет свои аккуратные очки, поглядывает исподлобья на развалившегося сына и качает головою. — а ещё останься на пару десятков минуток.       Вова хмурится, обращает внимание на большие часы с заточенной в них кукушкой и пробегается внимательным взглядом по их стрелкам.       — С минуты на минуту кучер прибудет, явится Алексей, — старческие, сухие пальцы снимают душки очков, складывают их, и выцветшие глаза обращают своё внимание на сына. — нужно отдавать Дарью замуж.       — А что, Алексей и правда хорошая кандидатура? — подбородок вздёрнут, брови сведены к переносице, и он поворачивает голову, размеренно покачивая ногою, что свисала с софы. Он закинул одну руку на спинку удобного диванчика, вальяжно разлёгся и приготовился слушать.       — Отличная, и, глядя на него, не знаю, как будешь свататься ты, — недовольный тон отца ярко читался. — ты совсем отрёкся от общества, зарывшись в свою научную литературу, — он выделил интонационно слово «научную» так, что Вова поморщился недовольно с новой силой. Его лицо исказилось в непривычной гримасе, и это никак не задело Сергея.       — Предлагаете равняться на Алексея? — сощурил глаза Семенюк младший, выпрямился, опустив ноги на старый ковёр.       — Хоть чему-нибудь поучись, — не успел завершить мысль седовласый мужчина, как в комнату ворвался самый младший из слуг. Он, постучавшись и по привычке не дождавшись ответа, отворил двери и глядел на Владимира блестящими, восхищёнными глазками. Эту персону он в доме больше всех любил: Вова был начитанный, всегда имел пару интересных рассказов из истории России. Вова тоже его любил. Тот был прекрасным слушателем и собеседником.       — Кучер здесь, Алексей тоже, — он кивает, прикрывая дверь. — Дарья в комнате.       — Тебе на пользу пойдёт, — продолжил мысль отец, поправляя очки и ворот. — сиди здесь.       А куда Владимир денется теперь? Отец вышел с кабинета, с коридора послышались тяжёлые шаги и знакомый голос, что в прошлый раз звучал каким-то эхом в голове. Вова увидит его всего второй раз, но почему-то казалось, что он знал его уже несколько если не лет, то месяцев точно. После рассказов Дарьи он будто пообщался тесно с этим симпатичным мужчиной, сейчас приветливо улыбающимся Владимиру. Это у него сегодня настроение хорошее или он всегда такой улыбчивый и в прошлый раз Вова этого не заметил?       Пока отец пользовался своим чудным даром завлечения внимания с помощью красиво составленной речи, Семенюк, что перед приходом гостя в комнату снова развалился на софе как барин, наблюдал за каждым движением жениха своей сестры. За мимикой, за всплеском рук, за искренней улыбкой и не понимал, почему на него совсем не обращают внимания. Зачем же он тогда тратит своё время, находясь в стенах этого кабинета? Они могли посидеть с Максюшей и пообсуждать Пугачёвское восстание вновь, но вместо этого Владимир сидит и слушает в тысячный раз то, как отец служил по юности и как сватался к уже покойной матери его детей. Вова её мало помнит, если честно. Освежаются только какие-то воспоминания о рассказах старой бабки, тоже уже покойной.       Семенюк младший ловит на себе первый взгляд. Он принадлежал Алексею. Губанов повернул на тихого Владимира голову мельком, обвёл быстро глазами и отвернулся, напоследок невольно загипнотизировав попавшего в некую ловушку юношу.       — Будущий историк, значит? — хитро улыбается Алексей. И, честно признаться, Владимиру только сейчас захотелось вникнуть в разговор. Обсуждение его персоны он не привык оставлять. Вдруг нужно будет что-то править?       — Он, — кивает Вова без энтузиазма.       Семенюк старается показаться хладнокровным, чтобы никак не заинтересовать Алексея, но это почему-то действует совсем наоборот. Гость пробегается глазами с хитрым прищуром по стройной фигуре старшего брата своей — ещё пока, конечно, неизвестно, но Алексею так легче — невесты. Честно говоря, мужчина завидует Сергею. В таком почётном возрасте собирать шикарные балы, иметь двух смышленых и симпатичных детей и сто душ… Губанов загорается белой завистью.       — Я восхищён, — кивает пару раз, будто подтверждая свои слова.       Вова не знает, считает ли Алексей вредной привычкой постоянное поправление своих волос словно по инерции, даже если они идеально лежат, или нет, но эта привычка ему определённо нравится. Какая-то изюминка в поведении есть у каждого человека. У Алексея Владимир подметил в частности то, что мужчина играет бровями. Вова наблюдает как-то зачарованно, трёт ладони, отныне слушая разговор, не оставляя задачу узнать Алексея за ужасно короткий срок. Непринуждённая беседа сменяется спором. Владимир слушает и устало закатывает глаза. Эти размышления и рассуждения на тему поведения и характера литературного героя ему никогда не понять. Оставив подслушивание мало интересного разговора, Вова обратил взор на роскошный наряд Губанова. Белая рубашка аккуратно заправлена в брюки, начищенные, блестящие туфли и пиджак, что покоился на его руках и чёрные с каким-то белым узором подтяжки. Владимиру остаётся только восхищаться. Жаль, что на прошлый бал он не соизволил явиться в трезвом виде, может, уже тогда бы нашли хотя бы одну общую тему разговора, хотя, навряд ли.       — Вы очень молчаливы, — подал голос Алексей, когда Сергей вышел на пару минут по каким-то срочным делам, как вещал низкорослый слуга. — все историки таковы?       — Других не встречал, — Владимир направляет свой заинтересованный взгляд на мужчину и отрывает спину от мягкой обивки. — сказать точно не могу.       — А у меня был один знакомый историк, — припоминает Алексей, покачивая указательным пальцем, выставленным вверх. — странный товарищ, вечно в литературе, балы для него скука смертная.       — Я тоже не любитель таких богатых праздников без особого повода, — хмурит брови Владимир, пожимает плечами безразлично и не сводит взгляд с изящной фигуры Алексея, что довольно уютно чувствовал себя в этом мягком кресле. А ещё уверенно. Его пронзительный взгляд сверлил Семенюка младшего, изредка падая на его ровные ноги, одетые в плотную ткань брюк. — они меня не веселят.       — Странно, — покачивает головой. — Кого не спроси — все стремятся попасть в чей-то дом и станцевать, испить шампанского и поболтать.       — Будучи ребёнком я хорошо насмотрелся на это и даже выпивал. Сейчас меня это не забавит.       — Сколько вам годов?       — Восемнадцать от роду, — с лёту отвечает Владимир. Серые глаза блеснули, сам он поднялся с софы, выпрямившись, встав по струнке смирно, и обернулся к маленькому стеллажу с книгами. Тот был сотворён из тёмного дерева, дверцы его украшены мелкой резьбой, а большие стеклянные вставки открывали вид на все книги, что ровными рядами покоились на пяти полочках. — рождён и выращен в Петербурге, научен французскому, немецкому и чуть итальянскому, в Москве не бывал и по столице не гулял.       Алексей вскинул брови, слушая краткую биографию из уст отвернувшегося Владимира и следил за тонкими пальцами, достающими за корешок какой-то учебник.       — Рождены в столице и не гулявши по ней?       — А зачем? Тоже скука смертная.       — А что вас веселит?       Вова непринуждённо листал страницы знакомого учебника и остановился вдруг, отрыв в своей ветреной голове то, что его ничего не веселит. Он не привык играть с кем-то в детстве, на детей знакомых помещиков отца он косился, оставаясь с книгой за столом, в театр не ходил, даже если это комедии, а единственное развлечение — рвать цветы и собирать ягоды в июльском саду вместе с поющими служанками. Невесёлое детство в весёлом и активном городе. Как так сложилось? Видимо, в голове что-то нездорово, раз его не впечатляют балы, не веселит музыка, а интересы его — болтать со слугами и страницу за страницей поглощать.       — Обыденные вещи, — пожимает плечами, не зная что ответить.       — Балы в Вашей жизни тоже обыденное явление, — Алексей наконец отводит взгляд, но ненадолго. — обыденное дело — прогулка.       Противоречит себе? Нет. У Владимира прогулок по городу не было, потому что не с кем было идти, балы пугали его количеством людей, поэтому мальчишка быстро бежал оттуда в свою комнату. Это не обыденное. Это такое же дикое, как выезд за границу.       — Я не гулял и не посещал балы так часто, чтобы они стали привычными, — Владимир обернулся. — я никогда это не любил. Зачастую, таких как вы не понимаю. А Ваше детство, Алексей? — неожиданно переводит тему он, закрывая учебник и кладя его на самый угол стола, возле него и останавливаясь.       — Я был свободен как птица: и на балы ходил будучи совсем юным глупцом, — вдыхает, вспоминая. Видит, как морщится Владимир, но игнорирует недовольную эмоцию. — а потом Франция. Тогда Наполеон уже не правил целых три года.       Вова чуть оттаял. Вскинул брови, посмотрел на гостя внимательно и наклонил голову, готовясь слушать. Алексей победно похвалил себя, улыбнулся немного и, чуть вздёрнув свой гладко выбритый подбородок вверх, продолжил рассказывать, делая упор на исторические факты. Это завлекает Владимира, правда, очень интересно то, на что он отреагировал недовольной моськой.       — Тысяча восемьсот двадцать третий. Зачем же вам надо было во Францию? — Владимир садится на то место, с которого Сергей беседовал с гостем.       — Интерес грел, — пожимает плечами Алексей. — я в Вашем возрасте примерно был, в голове ветер, вот и поехал на свою голову. Париж в моём вкусе, но там меня не ждали. А когда соскучился по России, там началось восстание, собрал все вещи и думаю, «Париж в моём вкусе, но здесь меня не ждут, mi scusi, мадам», — опустил голову, припоминая свою не самую лучшую поездку. — и оставил свою юную фрейлин, вернувшись на родину.       — Печальная история, — поджимает губы Владимир, подмечая, что выразился Алексей далеко не по-французски. Но, не придав этому значения, решил продолжить разговор о Франции. О прекрасной Франции. — как Париж?       — Ужасно. Одни бунты и революции. Сами слыхали наверное, — непринуждённо продолжил Алексей. Заинтересованный взгляд гас, а Губанову этого совсем не хотелось.       Владимир же надеялся на то, что в Алексее есть хоть капелька интереса к истории. Свои интересы он уважал, а вот чужие всё никак не научился.       — Что же, — вздыхает Владимир, понимая, что ничего дельного он больше не услышит. Он хочет уйти. В компании Алексея, конечно, было странно тепло, но Семенюк младший просто хочет оказаться наедине с самим собой. — удачи вам посвататься к моей сестрице, — поднимается, упираясь ладонями в подлокотники. — я, пожалуй, пойду прогуляюсь в саду.       — Буду ждать Вас вечером.       Алексей перехватывает запястье парня, смотрит строго прямо в глаза, а потом улыбается своей сногсшибательной улыбкой. И это в прямом смысле. Вова зависает на пару секунд и запинается, чуть не падая через порог. На крыльце он лишь видит, как съезжаются кареты ко входу. Противно.       В саду он растворился. Его старый пелерин начинал мокнуть, сам Владимир чувствовал, как пальцы ног сковывает неприятный холодок. Он обернулся на дом, что с центра сада было ещё видно сквозь голые ветви, затем развернулся и пошёл дальше, забывая о словах отца. Он должен явиться на бал, но пока что, если честно, вообще желанием не блещет. Поэтому делает вид, будто забыл про время и усаживается на скамейку под клён. Дерево редкое, но его алые листы не могли отпустить любовь Владимира к ним.       Франция. От одного слова дыхание сшибает. Столь богатая на события страна, что Вова бы душу отдал, лишь бы побывать там. Попробовать те самые круассаны, испить французского вина и полюбоваться на столицу. Но любоваться там нечем. Грязные улицы с помоями, шум, воры… Только Владимир этого не знал. Он хочет поехать вслепую туда, где его тоже ждать не думают. Ради науки хочется пойти на многое, но нет возможности.       Темнеет. Вова видит, как небо становится свинцовым, тёмным, и вот-вот вновь пойдёт дождь. Нехотя поднимается, рвёт один лист с молодого дерева и шагает медленно по широкой тропе мимо ожившей неожиданно конюшни. В них жизнь кипит, кони бьют копытом по дубовому полу, конюхи с уздечками бегают туда-сюда и здороваются с Владимиром, что, в свою очередь, выискивает своего любимого коня.       — Где моя любовь черноглазая? — Владимир поднимается на деревянную половицу, проходится вдоль стойлов, и не находит своего любимца. — Олежа!       Этого парня Вова искренне любил. Олег всегда ухаживал только за конём Владимира, потому у жеребца всегда полная кадушка свежей воды, свежее сено и даже иногда еда со стола.       — Ушла она с каретой, — крикнул в ответ он, поправляя свою рубаху и поднимая ведро воды, и переливал содержимое в пустую кадку. — лошадей не хватает, вот и пришлось. У Тропских кобыла померла, вот и, — не закончив, он пожал плечами, — пришлось отправить наших.       Такие неожиданные и неприятные повороты Вова не любил. Он не жадный, просто его предупреждать надо.       Фыркая, он оборачивается на остальных коней и замирает, наблюдая за тем, как они выдыхают густыми клубами пара, стучат копытами по дереву, пока их тянут за узду. Тяжёлая доля у лошадей.       Кто бы знал сейчас злобу Владимира. Мало того, что его заставляют явиться на бал, так ещё и коня берут, на котором ездит только он. Глаза его искрятся недобро, и он выходит с конюшни, убирая волосы назад. Идёт быстро, входит через кухню и вбегает на лестницу, быстро скрываясь в своей комнате.

***

      — Я не вижу Владимира, — Алексей вдруг отвлекается от разговоров, оглядывается ещё раз внимательно и смотрит с вопросом в глазах на Дарью.       — Я тоже его редко вижу, — фыркает она, пожимая плечами. — а если пересекаемся, он часто портит настроение. Не хочу его даже видеть.       — Чего же он? — вопрошает Алексей.       — Нелюбитель литературы он и говорит о ней так часто в не самом красивом свете, что иногда до тошноты, — Дарья прикладывает невесомо свои тонкие пальцы к шее, хмурит брови и глядит на внимательного жениха. — сегодня утром мучил меня моими же строками. Всё спрашивал, что романтичного в птичках.       Алексей усмехнулся добро, поднёс дорогой бокал к губам, наслаждаясь роялем и скрипкой. Прекрасный вечер вновь сменился томными мыслями. Он искал Максюшу взглядом, но, не найдя, обернулся вновь на юную девушку.       — А стоит ли ждать? Мне кажется, нет, — пожимает она плечами и качает головой. Её глаза влюблённо поглядывают на Алексея, а он в свою очередь смотрит сквозь неё внимательно, чуть ухмыляясь чему-то. Вову чуть ли не впихивают в зал, Максюша позади него выглядит крайне раздражённо, чего нельзя сказать о самом Владимире. Тот был злой как пёс, смотрел на всех убийственным взглядом и фыркал на каждое слово Максюши.       — Ваш отец с меня потом три шкуры сдерёт, и обсуждать Ивана Грозного Вам будет не с кем, — хмурится Павлов. — ну хотя бы часик, Владимир.       Вова обернулся, закатал рукава и отошёл молча, беря с подноса бокал шампанского. Всё праздники у людей на уме, всё веселье и танцы, а Вова подчиняйся. Вот возьми он сейчас, швырани этот бокал куда подальше и…       — Думал, ты ослушался, — отец возникает из ниоткуда, обнимает за плечи и бьётся свои бокалом о бокал сына. — на весну свадьбу наметили.       — Рад, что всё прошло без меня, моих возражений и глупых вопросов, — выдавливает улыбку Вова, отворачиваясь от праздника.       Сергей не ответил. Отошёл с Тропскими, оставив сына одного возле трёх милых дам, что были чуть постарше и косились заинтересованно, посмеиваясь. Владимир знал эту реакцию. Пытаются привлечь внимание, крутятся и не сводят взгляду, а он в свою очередь лишь смотрит на кружащиеся пары, иногда цепляя взглядом богатых мужчин во фраках, их жён в прекрасных платьях и с диковинными причёсками. А потом находит Алексея с Дарьей. Сестра как всегда прекрасна. Марина старается, каждый вечер одевая её как на свадьбу. Потуже затягивает корсет, больше румян наносит и заставляет улыбаться. Алексей же выглядит под вечер как восковая кукла. Зачёсанные назад волосы, опущенные веки и мелкая улыбка. Владимир ему даже начинает завидовать. Он и правда прекрасен, и равняться на него нужно. Очень красив. Владимир даже завис, разглядывая идеальный профиль его лица. Поставь их двоих рядом, и Губанов выиграет по всем параметрам. И своей манерой общения, и своим внешним видом, да он и мудрее будет. Секунда, и он видит, как Дарья оказывается в центре зала с отцом, а Алексей вдруг пропадет из виду насовсем. Владимир оглядывается, крутится вокруг своей оси, удаляясь из зала, чтобы и отец не заметил, и Максюша, где-то притаившийся.       — Обратно, — властным голосом гаркает кто-то, когда Владимир, обернувшись на пустую лестницу, отворяет главные двери на крыльцо. — один бал для вас не смертелен.       — Как сказать, — фыркает Вова, хочет нырнуть под рукой возникшего пред ним Алексея на улицу, но снова не дают его планам сбыться. Губанов загоняет его обратно, быстро вспоминая, чем же привлечь внимание.       — Я же не рассказал Вам о Франции.       — Ну не сейчас же, — плечи Владимира прижимают к себе рукою, ноги его заплетаются и он сам осознаёт, что глупо он выглядит только рядом с Губановым. Выглядит по-детски неуклюже и ведёт себя неподобающе восемнадцатилетнему юноше.       — А когда ещё? — Губанов делает несколько шагов к лестнице, чувствует, как Семенюк младший вырывается и поднимается самостоятельно, больше не волоча ноги. — пока такое веселье на балу можем и её пообсуждать наедине, и другие страны. Даже, наверное, припомню какой-то реквием, который слышал в одной из церквей.       — Только не искусство, — просит Владимир, оборачиваясь.       — Жаль, тема большая, можно было бы обсудить и стихи, и романы, и пьесы, — мечтательно вздохнул Губанов и зашагал по коридору, устеленному дорогими коврами.       — Она и раздражает своим разнообразием и ненужностью, — фыркает Владимир. Серые глаза быстро и незаметно пробежались по чужой фигуре. — чем же она полезна людям? Зачем всё романтизировать?       — Душой вы далеко не романтик, — озвучивает очевидный факт Алексей, и его тут же утягивают в комнату за рукав. — искусство — это часть жизни. Ваша, к примеру, история. Ей вы готовы всё своё свободное время уделить и глазом не моргнуть. А кто-то жизнь отдаст за искусство. Птицы жизнь отдают пению. Их талант… прелесть.       — Мне понадобится потрудиться, чтобы поймать суть этих Ваших птичек, — Владимир приземлился на одно из кресел, в котором часто проводил своё время с Максимкой. — не понимаю, как Дарья пишет стихи о них. Это, может быть, её призвание, но…       — Дарья чувственна к ним, — кивает Алексей, перебивая, садится напротив и хмурится, понимая, что начинается дискуссия. С Вовой, всё-таки, хотелось бы поболтать немного о другом, но, раз он так прицепился резко к теме литературы, почему же не попробовать донести до старшего брата своей невесты мысль о том, что искусство достаточно интересное увлечение их общества, к которому Вова себя не причисляет, — спору нет. Мне удалось глянуть пару строк, и я смело бы сказал, что душу она в них вкладывает так, как только может. Под птичками скрывается её образ.       Семенюк всё равно не понимает. Ну скрывается её образ под совершенно обычными птичками, и что с того, сударь? Алексей, сидящий пред ним, начал больше не раздражать, а завлекать своими непонятными мыслями. Вова хочет их расшифровать. Может, Алексей сможет объяснить элементарное, до которого парень сам никак дойти своим мозгом не может?       — Почему же птички? Обычные пернатые, а люди просто романтизируют всё, — юный историк вскочил, раздражённо ступил к окну и завёл руки за спину, сложив их.       — Из покон веков птицы свободны по своей натуре, — отвечает он, вскидывая брови. — в небе им нет конкурентов и врагов.       — Небо тоже небезопасно. Какой-нибудь мальчуган с рогаткой, охотник… Глупо сравнивать себя с птицей, — Владимир вошёл во вкус дискуссий. Ему нравится отстаивать свою позицию. Он защищает свою честь, правда, ещё пока не понимает, правда защищает, или уже губит? — ладно, можете мне не объяснять. Всё равно я не романтик, я, наверное, больше реалист.       — Как пожелаете, но, всё-таки, я буду стоять на своём. Искусство — двигатель процесса.       — Наука — двигатель процесса.       — Искусство тоже отчасти наука, — одной фразы Губанова хватает, и Вова вспыхивает, словно спичка.       — Наука — это математика, история, география. Искусство немного не отсюда, — Вова оборачивается, хмурит брови и подходит вплотную. Наклоняется, упорно продолжая доказывать своё. — наука должна быть точной. Со своими правилами, данными и датами. Искусство же для каждого своё, или никакое для определённых людей. И птицы не романтичны.       — И то, может быть, верно, Владимир Сергеевич, — вздыхает, соглашаясь, Алексей. — вы хороши в спорах. Был опыт?       — Только с домашними, — Семенюк выпрямляется, увеличивая наконец расстояние между лицами, а то у самого уже пот скоро по лбу побежит. Так близко, как к Алексею, он ни к кому не стоял.       — Всё равно похвально, — кивает Алексей, пока Семенюк зажигает керосиновую лампу на подоконнике. Комната мигом оказывается освещена тёплым светом, и в отражении возникает сосредоточенный Вова, наклонившийся к окну. — увлечение историей довольно редко, а отстаивать свои интересы тоже мало кто может.       — Приятно, — кивает Владимир и оборачивается. — немного не по себе от того, что вы уважаете чужие интересы, а я нет.       — Таков по всей своей натуре человек, — Алексей поглядел исподлобья на юношу, чуть склонил голову к плечу и нагло сверлил его взглядом. — учитесь жить, Владимир. Себя и прочих нужно уважать.       Разговоры умолкли. Владимир, переваривая всё сказанное мужчиной, осел. Приземлился на подлокотник, сжал ладони в слабые кулаки и уставился в окно, в котором было только отражение комнаты. Он сидит, уставившись на себя чуть растерянно, позади него сидит Алексей и поглядывает то на отражение, то на Вову своими голубыми глазами. Пытает. Прямо так и пытает! Владимир не знает, куда себя деть. От внимательного взгляда холодок по спине. Он оборачивается, и кажется ему, что на стене силуэт птицы, но, шевельнув рукой и моргнув, Вова теряет его. «Ещё чего не хватало», — думается Вове, и он поднимается, усаживаясь на софу рядом с Алексеем. Весь день в мыслях об этих пернатых превратил его мозг в кашу.       — Да что романтичного в птичках? — продолжает задавать себе один и тот же вопрос Владимир. В тусклом свете лампы его глаза поблёскивали, как и глаза Алексея. Семенюк думает, что единственный человек, который ответит на этот вопрос, — Губанов, однако, и он не может вымолвить ни слова. — может быть, литература — это то самое прекрасное, но оно слишком трудно для меня. Шампанского желаете? — неожиданно спрашивает и замирает в ожидании.       Взор Алексея обратился на юношу. Хочет. Этот спор немного поплавил стальные нервы, поэтому мужчина кивает, мычит что-то неразборчиво и глядит в след невысокой фигуре. И, крикнув Максимке, он оборачивается в комнату. Тёмные волосы Алексея уложены аккуратно чуть назад, манжеты его выглажены идеально, а брюки, боже правый! По последней моде, точно по размеру. Шикарные дорогие подтяжки вместо ремня и хитрая мелкая улыбка на узком лице. Вова нервозно вскидывает брови, вздыхает и отворачивается на прибежавшего Максима. Смотреть долго на мужчину нельзя. Слишком странно это выглядит, да и для души опасно. Теперь он понимает Дашу, что чуть ли не с первого взгляда влюбилась в идеального. Но насколько Губанов идеален, Вова пока не понимал. Или не хотел понимать.       Он заказывает две бутылки, чтоб уж точно, и возвращается к Алексею.       — Вы обещали рассказать о Франции, — напоминает Владимир, устраивается поудобнее и, подперев голову кулаком, слушает как маленький ученик мудрого учителя.       — Обещал, — кивает, поворачиваясь лицом к юноше. Тот ждёт. Ему важен рассказ о прекрасной по его мнению стране. Ведь там был Наполеон — кумир его поколения. И всем плевать на то, что пару лет назад Москва была французу отдана. Об этом, может быть, попозже. — без шампанского не в радость.       У Вовы закладывалась мысль, что Алексей специально тянет время. То шампанское ему обязательно, то плавно покачивает ногой, растягивая момент. Он нетороплив, в отличие от Владимира. Семенюк же ураган, что при желании всё сметёт, он быстр и безразличен практически ко всем.       Забрав из рук Максюши шампанское с двумя бокалами, Вова вскрыл аккуратно бутылочку Бордо (что тоже из Франции, к слову сказать), и плеснул немного, держась за ножку стройного бокала.       — Так что же, Франция, — начинает Алексей, делая маленький пробный глоток, — славная страна. Богата на истинных творцов. Когда ехал я подле Парижа, видал пару художников, но, коли вам не интересны темы искусства, не буду об этом. Заезжать в город — парижанки прекрасные бельё сушиться вешают. Чуть глубже — ещё их больше, а в самом сердце Парижа всё в торговцах. И шагу не сделать, не наткнувшись на них. Но они скупы, цену дерут, не мог я и пелерина французского купить.       Вова уши навострил, слушал, внимал и кивал изредка, переставая на секунду фантазировать и рисовать Париж в своей голове. Представляет патрули, солдат, представляет и торговцев, и воров, и парижанок в платьях. Слушать это было в удовольствие: Алексей рассказывал живо, останавливался на мелочах и часто спрашивал, что ещё интересует Семенюка младшего. Того всё интересовало на самом деле. И сколько он за это время без памяти выпил. Губанов второй бокал осушает, а Вова… А Вова не помнит сколько опустошил он. Грех под хороший рассказ не испить французского шампанского, верно? Вот и Владимир так считает, когда голова его ложится на чужое плечо. Её чуть кружит, и это глупо отрицать. Даже Алексей заметил странное поведение, увлёкшись деталями жизни простых людей в Париже. Он глядит в косенькие от градуса и блаженства глаза, чуть улыбается и заканчивает рассказ на Наполеоне. Вове на сегодня явно хватит. Губанов зовёт Максимку с лестницы, просит посидеть недолго с Семенюком младшим, а сам возвращается в зал, где его потеряли давно. Пытали Максима, но тот говорил лишь то, что те вышли проветриться, а затем избегал и Дашу, и Сергея. Врать он не любит, но и сказать, что и Вовочка, и Алексей сидят в комнате младшего и обсуждают Францию, не может.       Звучат, переливаются последние ноты на скрипке, и Маша, скрипачка и одновременно с этим учитель музыкальной грамоты у Даши, завершает эффектно бал. Минуты бегут, но из дома выходить никто не торопится, хотя коней уже подают. Даша эту суету не любила. Не любила, когда все уходят и праздник завершается, оставляя после себя приятное опустошение. Её целуют в щёки, прощаются и шепчут что-то на ухо тётки, пока Вова, удачно проспав это, выходит через кухню в сад, покачиваясь. Лёгкий морозец обдал плечи прохладой, а лицо в миг обожгло холодным ветром. Он обходит дом, из-за угла наблюдает за тем, как усаживаются в кареты дамы, поправляя шикарные платья, и не может найти глазами Алексея. Неужто уже покинул дом? Может, он ещё в доме?       — Олежа! — он останавливает конюха, глядит испуганно на него и шевелит губами, пытаясь подобрать слова. — Алексей, что Дашин жених, уехал уж?       — Не наблюдал его на крыльце, — отвечает уверенно.       «Ну, если он не видел, значит точно в доме ещё», — думает Вова и продолжает глядеть в сторону ворот. К ним не хочется, потому что целовать будут и бред всяческий желать. Ничего ему в этом мире не нравится и неинтересно. Губанов только интересен стал. Что за странная личность, что рассказывает про Францию и извиняется по-итальянски?       Олежка, видимо, догадавшись до умыслов и желаний Владимира, одёргивает осторожно появившегося на горизонте Алексея и уводит, извиняясь и пред ним, и пред Сергеем. Последний недоумевает, смотрит то на Дарью, тут же выскочившую без шубки на улицу, то на уходящего с конюхом Алексея.       А когда они заходят за угол дома, то никого не застают.

***

      Максюша уже думает перевести стрелки часов, настолько надоело ему будить Владимира, что спал мёртвым сном. Вчера Семенюк струсил. Он бы и правда выглядел очень глупо. Что бы он сказал? Олега он не винит. Только ему, наверное, прилетело вчера от Сергея.       Глядит в потолок, кусает губы и думает только о том, что рассказал вчера Алексей. Ох, его рассказы — чудо. Слушать было так интересно, так спокойно, что Вова почувствовал себя в своей тарелке. Всё было так, как он мечтал с детства. Чтобы не мадам ему стихи читала, а кто-то из родных. Алексей, правда, не отец и не дядька, но почему-то это казалось именно так.       — Владимир, отец Ваш уже извёлся, — Максюша постукивает по двери, приложась ухом к холодному дереву.       — Скажи ему, что я опоздаю, — фыркает с постели он. Вставать на завтрак не было никакого желания.       Но поднялся. Поднялся не для того, чтобы явиться на первый завтрак или хотя бы второй, а для того, чтобы взять чернила. Он всё крутил в голове пейзаж Франции. Такой Франции, о которой рассказывал вчера Алексей. Прекрасной, красочной, но одновременно с этим кровавой, шумной. Он был восхищён не столько историей, а тем, как описывал мужчина. Безумно прекрасно, хочется услышать этот рассказ вновь, поэтому Вова цитатами его пишет к себе, обернув тело в халат.       И так ещё месяц. Он записывал то, что вспоминал, сопоставлял строки с учебниками, с другими своими записями. Всё это казалось безумным. Он наконец чувствует себя по истине чем-то увлечённым. Он складывает какие-то теории, тоже записывает их и спрашивает по нескольку раз на дню — есть ли новости про Францию? «Что же там происходит сегодня? А что вчера?» «А Алексей не планирует приехать?» — и это он тоже спрашивал. Но до Вовы дела никому нет кроме Максюши. Весь дом готовит Дашу к замужней жизни. И от этого на душе Семенюка младшего камень огромный лежит. Он вроде и рад за неё, а вроде и чувствует конкуренцию. Да, именно так. Вова хочет сдружиться с Алексеем, но, когда уедет Даша, с ним они навряд ли пересекутся ещё хотя бы раз в жизни.

***

      Кончились осенние дни, случилась гибель Пушкина, кончилась зима, и весною Даша вышла под венец. Всё так быстро кружилось, что Вова не заметил, как настал этот «праздничный» для него день. В то утро он просто с ума сошёл. Огрызался, никого не пускал к себе. А когда увидит Алексея, и вовсе чуть не взвоет. Но что вызвало такие эмоции — непонятно. У него забирает сестру тот, с кем ему так и не удалось обсудить всё, что хотелось бы. Объём вопросов о Франции до сих пор зашкаливал и всё рос и рос, не переставая. Вове не хотелось ехать в церковь. Но, когда в доме поднялся шум с новой силой и в дверь уже стучались, он наскоро причесался и вышел, фыркая и стуча каблуками. Он на взводе. Едет до церкви, время от времени поглядывая на шикарно одетую сестру, на затянутый корсет и игрушечную талию. Так модно, но больно и неудобно. Вова её понимает, смотрит с жалостью на нервную девушку и её подруг, и отворачивается наконец, думая о том, что он последний эгоист в этом мире.       Сегодня для него всё серое. И небо теряет свою голубую красу, и блеск куполов уже не кажется таким ярким. Он единственный, кому сегодня не светит солнце. А вот от вида Губанова Вова пробудился и остыл. Тот стоял во фраке, выгибая плечи назад, чуть поднимая подбородок. Вова ждал его взгляда на себе. А он томительно для юноши с кем-то обсуждал планы и даже не отворачивался от собеседника. Но и Вова без внимания не остался. Те, кто не застал его во время последнего бала, начали озвучивать свои комплименты сейчас. Семенюк не то что был им не рад или ему они были безразличны, он просто занят сейчас своими делами. Какими именно? Наблюдать за женихом сестры. Со стороны это выглядело так, будто Вова хочет всучить в голову Алексея только следующее: «если с Дашей что-то случится, я лично явлюсь к Вам домой».       — Последняя наша встреча кончилась не очень сладко, — Алексей отложил свои дела, наконец вытаскивая Вову из чужих объятий. Он извиняется перед какой-то дальней родственницей Семенюка младшего и отводит историка чуть в сторону. — как Вы после неё?       — Болела голова, — кивает Вова, немного растерянно глядя на мужчину. Тот шикарен. Вова не знает какими словами его ещё описать. — а Вы?       — Проснулся и перечитал кое-какой французский роман. Утро было прекрасным, — закивал, в подтверждение своих слов. От этого слова больше не хотелось закрывать уши. Вова даже думал пару раз спросить у сестры какие-нибудь книги для ознакомления с повседневной жизнью французов, но гордость не давала, да и поймать Дашу трудно, а просто так брать он не хотел. Марина тоже не хотела давать без разрешения Дарьи. — что-нибудь помните из моих рассказов, или же мне вновь рассказать вам о прекрасных переулках и внушительных сооружениях?       — Помню конечно, как же, — Вова улыбнулся. Стеснение его совсем прокололо. Уверенность пред важным событием пропала в миг из-за Алексея — причины бессонных ночей и пера в руке. — у вас будет ещё время поболтать о них?       Семенюк ощущал себя наивным ребёнком, который у малознакомого дяди просил сказку. Но ведь это далеко не сказка. Вова чувствует себя каким-то зависимым от рассказов именно этого человека. Всё в раз переменилось так сильно в голове Вовы, что становится не по себе.       — Ну в этом я не уверен, — виновато произносит Алексей. Он совсем не затрагивает тему женитьбы. То ли совсем не волнуется, то ли всё знает уже. Однако, он нервно поглядывает то на священника, то на гостей, и закусывает губу. — хотелось бы, но что будет завтра?       Вова поджал губы. Ему неловко от собственного вопроса. Он пытается отвлечься на жужжащий шёпот, на собственные манжеты, на гостей, но не удаётся. Взор его всё время возвращался к Алексею, который уже говорил со своими родственниками, улыбался и принимал поздравления. И Вова чувствует себя не в своей тарелке. Так много людей, больше чем на балу, волнительное мероприятие и настолько волнительный разговор, что ладони вспотели.       — Как только появится минутка, я обязательно нагряну в гости.       Он будет искать время. Вову греют эти мысли, и он наблюдает за поднимающимся с места мужчиной. Остаётся только ждать.       Семенюк младший дивится лишь тому, что Алексей не спрашивал о том странном инциденте, когда Олежа отвёл его чуть в сторону, ничего впоследствии не объяснив. За это Богу он благодарен, крестится ещё раз и расслабляется в ожидании.

***

      Год не было Дарьи в родительском доме. Это Владимира гложило. Он скучал и готов был прямо сейчас вскочить и, сев на коня своего, поехать в дом Губановых. Но он сдерживал себя, понимая, что никакой роли он в этих отношениях играть не должен. Вот когда появится у него свой дом и жена — тогда хоть на край света её вези, хоть в её родной дом. А это дело Алексея. Но всё равно Вова максимально недоволен.       Забросил общую историю, углубившись во Французскую, собирался в Париж на пару недель поглядеть город и сделать новые записи. Про Алексея в этом плане он немного забыл. Забыл и поставил точку. Он вновь поднял перо, завершил своё письмо Даше и поднялся из-за стола, разминая поочерёдно сначала шею, потом плечи, а затем и кисти рук, изящно сгибая пальцы.       Он, уже не помня о наболевшем, собирается, поправляет свои брюки, удобно укладывает ремешки подтяжек на плечах и выдыхает, с грустью поглядывая на запотевшие стёкла. В комнате уже начинает темнеть, а Вова, понимая, что при свечах он не сможет почитать литературу, фыркает недовольно и выходит в коридор, натянуто улыбаясь Максюше.       Этот резкий скачок заинтересованности в жизни прошел, и Владимир вновь остался один, общаясь изредка со слугами и умирая от скуки. Раньше, когда балы были в их доме, Вова хоть маломальски чувствовал себя живым. Кто-то говорил на первых этажах, играла музыка, а сейчас изредка Маша берёт в руки скрипку и завлекает слуг. Вова тоже спускался, слушал, засыпая. К искусству он начал относиться уже хладнокровно. Ну есть и есть, главное его это не касается особо.       Владимир уже через час въезжает в чужой двор. Здесь он не впервые, бывал как-то месяц назад, завидел здесь одну даму, а потом получил приглашение. Отец вынудил поехать второй раз, мол, приглядись к какой-нибудь особе. Ну Вова и пригляделся, выбрал одну красивую, поболтал, а что делать дальше он совсем не знает. Свататься, ждать ли ещё? Всё это, кажется, создано не для него. Все эти ухаживания, комплименты… Ему бы учебник новый.       Большие залы, смех и музыка. Вова огляделся в поиске знакомых лиц, но, не найдя никого, уселся в углу, попивая шампанское и поглядывая на молодую Алину. Уже завтра он уезжает в Париж, а сейчас все мысли его заполнены только им.       Он, сделав последний глоток и оставив свой бокал на небольшом гостином столике, удаляется с бала, понимая, что ни он не интересен этому обществу, ни оно ему. От этого ни тепло ни холодно. Он с этим привык мириться. Он, видимо, по натуре одиночка. Его не завлекают анекдоты, скрипка, что поёт не в руках Маши, его не завлекает ничего. Лишь от этого становится не по себе. Странно это как-то, не быть похожим на общество, в котором ты с самого рождения. Вова чувствует себя белой вороной, которая ни «бэ», ни «мэ», ни «вэ» в разговорах о светской повседневности, о чувствах и о литературе.       Он просит запрячь его коней, садится в карету и уезжает, не попрощавшись ни с кем, не обернувшись. Может он бы и задержался, будь в этом доме собеседник по типу Алексея. Чудный, невероятный человек, предрасполагающий к себе и способный поговорить обо всём, даже если это его не особо и интересует. Серость заставляет скучать по ярким моментам. Но в случае Владимира по одному очень яркому моменту.

***

      Если быть честным, от Франции Владимир ничего старался не ждать и вообще не думать о ней. Он заехал в город, застав вечер. Пробыл там с Максюшей, которого заставили ехать вместе с историком на другой конец Европы, примерно неделю и всё не переставал удивляться. Вернуться в Петербург он обещал в конце лета, клялся, а теперь и не знает, отпустит ли Франция его домой хотя бы до зимы? Наверное, нет.       Владимир свободно владел французским, помогал Максюше, который не особо понимал и обычного «bonjour, monsieur». Кланялся, улыбался и обсуждал с коренным народом недавние события. Это отличная практика не только языка. Вова сминал листы один за другим, уже черкая пером истину. Дивился либералам. Среди разрухи, бедных и воров находил прекрасное. Он был вдохновлён Парижем так, что черкнул пару стихотворных строк, однако, испугавшись, сжёг их. Ещё чего не хватало, стихи писать! Не дай боже увидит Максюша.       Но прекрасное времяпрепровождение в Париже начинало сеять в душе некую тоску. Он по России скучает. По русскому говору слуг, по всему серому петербургскому. И, чтобы как-то развлечь себя в последний месяц лета, он вольно едет всё с тем же Павловым в тихие уголки Франции. Как и говорил Алексей, они были прекрасны. Широкие поля, последние цветы и свежий, будто родной, лесной воздух. Но всё кажется чужим в просторе полей, что уж говорить про тихий город, в котором они оказались только к вечеру. Максюша уснул, запрокинув голову. Он весь день пытался поддерживать разговор по-французски, и, видимо, для него это было очень утомительно. Владимир помнит, как и он после уроков иностранного языка уставал. Он ему, конечно, давался, но с великим трудом. Зато сейчас он может свободно кланяться, делать комплименты случайным дамам, поднимая и им, и себе настроение, и даже обсуждать политику.       Вова слез. Оглядел просторную, полупустую улочку и тронул какого-то месье за плечо, извиняясь по-французски.       — И Вам bonjour, Владимир, — вскидывает брови Алексей, обернувшись. В его руках газета, весь он как и на балу — шикарен. Выглядит как министр. Правда, до увиденного знакомого лица Владимир бы так не сказал.       Историк встал как вкопанный. Сразу не скажешь: глаза очаровали своим добром и голубизной, или же неожиданная встреча. Хотя, может быть всё сразу так на него подействовало, что он промямлил только что-то и тут же обернулся на карету.       — И Вам того же, — несмело буркнул Вова по-русски, оглядел фигуру мужчины с ног до головы и нахмурился. — больше чем через год встретить Вас во Франции… неслыханная удача.       — Будем честны, удивлён больше я, — Алексей тоже с интересом глянул на карету позади Владимира, заметив знакомую макушку Максюши и сморщенное во сне лицо. — какими судьбами под Парижем, юный историк?       — Как и вы пару лет назад — интерес, — просто отвечает Владимир, всё не веря чистой случайности. Как же тесен мир. Он глядит завороженно то на Алексея, то на кашпо, ещё не убранные с окон, и потерявшие зелень листы, то на сереющее небо. Чувство в груди странное зарождается. За столько вёрст от дома встретить своего земляка, да тем более настолько близкого теперь твоему роду — счастье.       — Прекрасно, свои желания нужно исполнять, — кивает Алексей, оставляет газету у дверей и предлагает пройтись немного до закрывающейся скоро лавки. А Владимир и не против, наоборот, сам хотел предложить. — встречали ли вы земляков помимо меня?       — Нет, лишь чистые французы, — мотает головой и слышит, как карета за ним начинает движение. Колёса её перебирают камушки, щёлкают ими и покачивают карету.       — Можете не верить, но в Париже тоже говорят на русском. Встречал одного такого. Он сапожник был, ругался по-русски, а желал добра по-французски. Забавный случай.       У Владимира вдруг назревает вопрос, который не задать не является возможным. Его чуть ли не рвёт от интереса — «а Вы какими судьбами здесь, где Дарья?»       — Дарья в Петербурге, а я просто соскучился по Франции, — пожимает плечами, улыбается чуть грустно. — Обещал ей привезти пару свеженьких романов. А когда отъезжал, узнал из письма, что и вы сюда направляетесь. Если судьбе надо, она и черта с ангелом сведёт.       Вова невольно сравнил Алексея с ангелом, а себя, соответственно, с чертом. Он и правда был каким-то не таким, казался обществу странным, а Алексею — эгоистичным. На днях он рассуждал на эту тему на заходе солнца. И все беды свалил на себя.       Лавка, правда, оказалась совсем недалеко. Купив уже не такой хрустящий хлеб, он благодарит по-русски, а затем, опомнившись, шепчет «merci». И так уже не в первый раз. И он уверен — не в последний.       — Далеко ещё Вам ехать? — Алексей бросает золотые в карман, в котором лежат часы, и суёт в них же руки, шагая лениво, а Вова, поёжившись от наступающей прохлады, сложил руки на груди.       — У меня нет цели ехать в какой-то город, — Владимиру, конечно, рано стучать зубами, однако хочется. Прекрасная ночь не хвасталась луной. Здесь она была тёмная, с высокими звёздами и холодная. Ночи же в Петербурге — сладость. Светлые, небо так близко, что, кажется, рукой дотянуться можно. Вова столько прелестей находит в Петербурге в последнее дни, что назад уже не просто хочется. Его туда тянет магнитом. Там его дом, там всё нажитое и родное. Там его начало и конец. — я путешествую наощупь.       — Смелое решение, — Алексей всё поглядывал на Максима, съёжившегося под чужим пелерином. — но не на ночь глядя.       Мышцы ноют от одного положения весь день. Сидя смирно, либо закинув ногу на ногу. Только голова вертелась то вправо, то влево. Красоту полей нельзя было игнорировать.       — Предложу вам заночевать.       — Откажусь, мне неудобно, — отказывается тут же Владимир, глядя на профиль улыбающегося Алексея. Ну правда, чему не улыбаться? Он только что встретил Семенюка младшего, будучи во Франции. Такая странная встреча там, где она казалась бы фантастикой.       — Откажете зятю? Мне обидно.       Вова промолчал. Он хочет передохнуть, однако ему будет максимально некомфортно делать это в доме Алексея, пускай и съёмном, но всё-таки в его. Но эта идея перестала казаться такой плохой, когда сонный Максюша рухнул на софу, так на ней и уснув, подогнув ногу. Рубашка смялась, вытащилась из брюк и немного задралась. Его Вове было жалко.       Ночь холодна. Пальцы чуть сковало холодом. Вова идёт за Алексеем, оборачивается, оставляя Максюшу в гостиной. Видимо, для него есть другое спальное место. Он, конечно, устал, но от ощущения рядом Алексея становился всё бодрее. Небольшая гостиная, небольшая спальня. Всё казалось таким уютным, что ощущение дома на него неожиданно нахлынуло, окутывая некой теплотой. Чуть пахнет горелым из-за тлеющих брёвен в небольшом камине, но и этот запах просто сводит Вову с ума, заставляя глубже вдыхать, клоня всё больше в сон. Алексей видит с каждой секундой всё более сонное лицо, смотрит с некой жалостью на юного историка и укладывает его побыстрее, а то казалось, что он вот-вот рухнет на колени, засыпая.       Владимир не желал бороться со сном, уснул тут же в своей рубашке, пока Алексей тихо вышел на небольшое крыльцо. Всё утихло окончательно. Конюх Владимира лениво развалился на скамейке, по-французски мямля, что он не мёрзнет и вообще дайте отдохнуть. Губанов и не хотел тревожить. Только забрал с кареты чужой пелерин. Летняя ночь сегодня на удивление слишком холодна. Владимир явно не угадал с погодой для своей бесцельной поездки. Ещё немного прогулявшись по свежему воздуху, вошёл в дом, чувствуя, как щёки обжигает жаром, когда он входит в комнаты.       «Всего год назад я рассказывал Вам о Франции, а недавно Вы сами убедились в моих рассказах», — думает Алексей, засыпая долго и мучительно в кресле. Сон не шёл никак, а заставлять насильно он себя ненавидел, однако, потушить свечу нужно было, чтобы не тревожить лишний раз нисколько не чуткий сон историка.

***

      Пока Максюша гулял по городку и соблазнял юных дам своим чудным видом и не мог ничего сказать в ответ, пока конюх грелся весь день на солнце, Вова проговорил с Алексеем весь день, поднявшись только к обеду. Владимир никак не поменялся за год, но что-то в нём всё-таки переменилось, и Алексей не мог понять что именно. Вова сладко отвечал, улыбался и совсем не затрагивал тему своей сестры. Он просто делился впечатлениями, пересказывая забавные случаи и интересные диалоги между ним и дерзкими французами. Владимир чувствует себя неудобно только потому, что не слезает с одной темы разговора уже несколько часов, внимательно слушая и высказываясь в ответ. Но Алексей этого не шибко хочет. Он нашёл золотую середину их разговора, затрагивая и любимую Вовину историю, и любимый свой город — Париж. Идеальное сочетание интересных тем и не менее интересного человека. Он чувствует себя просто восхитительно, даже когда Максюша врывается в двери и с улыбкой прерывает их разговор на французском. Они продолжили на русском, и Максим впервые почувствовал себя самым нужным человеком.       Алексей был прекрасно воспитан, во время его речи в груди рождается чувство полноценности. Вот он ты — сидишь и общаешься с компанией, которая готова тебя выслушать, а может и подискутировать. Такого человека сложно найти. Вова им просто восхищён, даже сам завёл разговор о тех прекрасных пейзажах Франции, которых успел узреть.       Дело к вечеру, а сознание Семенюка какое-то туманное. Они договорились с конюхом ехать завтра обратно в Париж, заночевать там, а затем домой, в Россию. Об этом Алексея Вова не спрашивал. Когда тот поедет домой — дело далеко не Владимира.       — Чувствуется зависимость, — морщится Вова, оглядывая интерьер и ещё горящий камин. Пару десятков минут и его затушит Алексей, сославшись на то, что пользы больше от тлеющих полешек нет.       — От чего? — Алексей качает ногой, поворачивает голову на Владимира и вводит его в лёгкий ступор.       — От Петербурга, — вздыхает чуть огорчённо. Алексей чувствует, что тот хочет уже домой. Он не привык так долго находиться далеко от дома. Это его первая поездка куда-то, и под конец она окрасилась в тёмные, неприятные цвета, выраженные тоской по родине. Господи, никогда Вова не думал, что его голова будет занята такими мыслями.       — Это прекрасно, — кивает Алексей. — патриотизм ценится сейчас, и особенно тогда, когда о нём человек не говорит. Тайно каждый любит свою родину.       Эти слова в голове Владимира надолго засели, если быть честным. Даже когда Максюша вышел испить воды, Вова поглядывал на Алексея и восхищался этими мыслями, испивая вино маленькими глотками.       — Каждый что-то тайно любит, — дополняет Алексей.       — Что тайно любите вы? — Вова склоняет голову к плечу, смотрит очарованно на Губанова и ждёт признания в любви чему-то прекрасному, может быть странному или дикому. Владимир ждёт, пока Алексей вскидывает голову, пока играет бровями, размышляя.       — Мне до невозможия нравятся ваши увлечения, — наконец мямлит, оставляя бокал на небольшом столике и поворачивается, складывая локти на подлокотники. Он чуть наваливается на них, смотря чуть выше головы Вовы. Он не может смотреть в глаза. Они у Владимира какие-то странно-волшебные. Серость их вовсе не скучна, она жива.       — В таком случае признаюсь, ваши увлечения современной литературой удивляют, — Владимир кивнул. — даже моя сестра, болеющая романами, не могла так выразить своё восхищение, как вы выразили после прочтения Лермонтова.       — Он чувствуется хорошо. Искренние эмоции по поводу смерти поэта — это всегда остро ощущается, — Губанов поджимает губы, вспоминая известия о смерти Пушкина. Он все три дня не находил себе места, а в последний, когда известие громом прокатилось по городу, не желал выходить из дому.       — Жаль, не понимаю вашей боли, — вздыхает Владимир.       Совсем стемнело. Алексей потушил свечи, заглянул в зал и убедился в том, что Максюша спит и видит уже седьмой сон.

***

      Окна чуть запотели. Начинается утро, в которое, увы, Владимир не будет говорить о Франции со своим уже другом. Он расчёсывается, всё в итоге руками растрепав, умывается ледяной водой и наконец просыпается. Время ехать обратно, домой. Время покидать волшебную Францию и возвращаться в родные земли, в повседневность и скуку. Но такую любимую, что сердце болит от одной мысли. Куда же он из России? Куда делось его желание перебраться в Париж на постоянку? Испарилось. Однако, будь в этих краях Алексей, он бы остался. Но и его ждут в России. Франция способна их приютить лишь на время. Она не мать. Их не ждёт Париж. Они гости не такие желанные, как хотелось бы им самим.       — Удачной дороги, — Алексей показался в дверях.       Он потянулся, сунул в руки Владимира бутылочку дорогого вина в дорогу и выдохнул напряжённо. Ему теперь так не хотелось оставаться здесь одному. Была бы его воля — поехал бы с ним домой, но он ещё не купил романы и, кажется, не насладился этим свободным воздухом. Запахом борьбы, свободы и отцветших лугов. На самом деле насладился. Тайно он любил не только интересы Вовы. Он влюбился в его желание вернуться домой как можно скорее. А любить чьи-то желания — любить человека, его душу. Алексей и правда не знает, в какой момент он понял, что они с Владимиром хоть и не похожи особо, но всё равно близки.       Что же насчёт Владимира? Он глядит на Алексея и завидует сестре. Но об этом он никогда не скажет никому.       — Ты забыл пелерин, — вдруг спохватился Алексей. Он быстро разворачивается, возвращаясь в дом, а Вова, почему-то, следует за ним. Ему будто отключили мозг. От одного «ты» в его сторону просто вскружило голову. Входит вновь через зал в спальню, принимает из рук Алексея пелерин и тут же надевает через голову, поправляя ткань. Та плотная и мягкая, чуть пропахла дымом, однако от этого нисколько хуже не стала. Наоборот, воспоминания с ним будут. — чего встал? Раньше поедешь — раньше в Париже будешь.       И то правда. Но глаза Владимира предательски сверлят чужие. С каждой секундой уезжать не хочется ещё больше. Вова, конечно, понимает, с чем это связано, но признаться себе боится. Алексей — лучший собеседник, которого он имел, и на этом фоне что-то щемит в груди. Глупо отрицать, что Алексей свёл его с ума всего за пару встреч и один день.       Вова освобождает руки, тянется и обнимает как можно крепче, укладывая голову на чужое плечо. Так, безусловно, спокойно, только сердце сильнее колотится, и Вове от этого плохо становится. Он чуть поворачивает голову, утыкаясь носом в шею и обнимая крепче. И рад, что Алексей ни слова не говорит, а лишь стискивает плечи в ответ, чуть похлопывая по спине.       — Увидимся на родной земле, — полушёпотом произносит мужчина, отпуская из объятий историка.       Вове мало. Он мысленно извиняется перед сестрой, вдыхает полной грудью и припадает к чужим губам совсем невесомо. Чувствует, как по затылку пробегаются холодные пальцы, касаясь и мочек ушей. Только это не вызывает холодной дрожи. Вова чувствует в голове искру, что будто электричеством ударяет в сознание, а затем её же в груди. Вове ничего не остаётся, кроме как поддаться мужчине, ибо сам он далеко не мастер. Он вообще впервые касается чьих-то губ. Не всё, конечно, казалось правильным, однако сейчас Вова ничего сделать уже не мог. Его как-то тянет снова к Алексею. Ещё одна зависимость. Главное не терять равновесие.       — Пишите письмо, как приедете, — неуверенно мямлит Вова, набирает в лёгкие побольше воздуха, опускает глаза и улыбается чуть смущённо.       Дорогу назад он помнил смутно. Напился вина и учил Максима всякому бреду. А под конец заснул, положив голову на плечо Павлова.

***

      Письмо пришло. Вова уже неделю был дома, до сих пор не мог оклематься от поездки и бесконечно разбирал записи, зарисовки чернилами площади и всего того, что под руку попадалось. Вдохновение, которого Вова до сей поры не знал лично, всё-таки настигло его. Настигло так вовремя. И до сих пор не закончилось. Оно будто циклично. Приезжаешь туда — хочется творить. Едешь обратно — хочется работать и работать. Для Вовы это определённо лучший период в жизни.       Оставив свои дела и вскрыв письмо, он быстро пробежался глазами по строкам на французском и улыбнулся то ли письму, то ли словам. «Приглашаю разобраться в старом вопросе: что романтичного в птичках?»
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты