Война всё та же

Джен
NC-17
Завершён
20
автор
Размер:
10 страниц, 1 часть
Описание:
В Круге Ветра на границах опять неспокойно. Разоренная войнами Дриксен желает взять реванш и наконец отбить у Талига Марагону - или даже Придду.
Контр-адмирал Кальдмеер слишком хорошо умеет выполнять приказы и слишком плохо идет на сделку с совестью.
Примечания автора:
Написано на Фандомную Битву 2020.
Название изменено во имя авторских хотелок, текст практически нет.

ВСЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ КАСАЮТСЯ ВТОРОСТЕПЕННЫХ ПЕРСОНАЖЕЙ. Рейтинг не за секс.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
20 Нравится 9 Отзывы 1 В сборник Скачать

I

Настройки текста
Примечания:
Публичная бета включена.

***

К Их приходу к власти Олаф был капитаном первого ранга. Сперва Они его заинтересовали, но прошло не больше года, и он захотел в отставку. А после зло сжимал в пальцах отданное — брезгливо отодвинутое назад по столу — заявление, когда его отставка оказалась «вопросом больше политическим». Происхождение снова сыграло с ним злую шутку: новым правителям нужны были красивые декорации, и капитан Кальдмеер очень для этого подходил — военный без титулов, с идеальной репутацией, любимый подчиненными. «Народу нужны близкие к нему герои», — так Они сказали. Кальдмеер не потрудился даже изобразить улыбку, когда его повысили. «Не будь дураком и не отказывайся, — сказал тогда Адольф. — Чем выше сидишь, тем больше людей тебя услышат. Ты говоришь правильно, так говори теперь как адмирал!» Слова друга звучали сладко, но те, кто слушал Олафа и слышал то, чего сам не понимал, — это были вчерашние курсанты или даже просто вчерашние мальчишки. Слишком благородный и бескомпромиссный народ. На одну голову черно-синей гидры сколько придется их голов? «Забавно, — подумалось тогда после этого образа, — теперь цвета моей страны это цвета обмороженного трупа.» Но отказ от их великой милости, конечно, не рассматривался. «Разве что застрелиться», — подумал Олаф холодно и зло, выбрасывая вперед кулак в формальном приветствии с совершенно каменным лицом. А после была война.

***

Сперва они всего лишь вернули Марагону. Олаф привык к северу с его нечеловеческими ужасами и отмороженными до черноты конечностями. Он научился сражаться против Севера, чем бы ни были его живые льды, и кто бы ни ходил на истлевающих остовах старых кораблей. Но человек, разорванный на части выстрелом другого человека, полностью меняет что-то в сознании. Смерть оказывается ближе, чем привыкли люди. Смерть оказывается доступнее, и вынести это, не сломавшись, невозможно. Нога, лежащая отдельно от матроса, и красная до черноты кровь на закопченной до красноты от жара палубе — то, что он хорошо запомнил в первом бою. То, что до сих пор помогало ему убивать. Его первым осознанным порывом было помочь несчастному человеку. Того еще можно было спасти, перетянуть остаток бедра, вычистить рану, будет культя… Но первым, что он исполнил, был приказ «огонь», прозвучавший раньше, чем к матросу подоспели санитары. За несколько боев он получил медаль, прозвище «Ледяной» и едва окрепшую уверенность, что поступил правильно. Что вырвал из рук мерзавцев свою родину — пока не увидел, что творится на его родине. Солдаты, словно забыв, что это и их дома, и их земля, брали то, что желали, — еду, деньги, вещи... Женщин. Последнее особенно прославлялось Ими — это называлось «облагораживанием нации» после живших на этих землях агмов. Кальдмеер сказал, что застрелит любого человека с его кораблей, которого заметит за подобным «облагораживанием». И он стрелял. Он застал ублюдка во флотской форме с незнакомой женщиной. Она не кричала — кусала губы и отталкивала его руки, но что ее тычки здоровому матросу? Кальдмеер оцепенело сжимал пистолет, пока мерзавец не пристроился к женщине, колотившей его по спине и заходящейся в молчаливых рыданиях. Когда он взял ровный темп, Кальдмеер наконец выстрелил. Попал. Подойдя, выстрелил еще раз — на всякий случай. Тогда он даже забыл про женщину, желая лишь воплотить угрозу, и вспомнил, только расслышав ее сдавленные рыдания. Стащил с нее мертвого сослуживца и ушел. Плача, ставшего громче за спиной, он тогда не понял. Он был бы рад, если бы его, записав в предатели, тоже расстреляли, но у Судьбы было свое мнение — больше никто его не видел. Они надолго застряли на границе Марагоны. Кальдмеер успел увидеть приход войск Особого Назначения — тех, кто должен был полностью извести неугодных. В первую очередь Им были неугодны агмы. Все остальные тоже, но до них нужно было еще дойти, тогда как агмы были вот, под боком. Их расстреливали на месте, их вешали, их сгоняли в трудовые лагеря. Кальдмеер давно не думал о себе как о «варите», и как о гражданине Дриксен — этой Дриксен — он думать о себе тоже не хотел. Агмы волновали его не больше, чем любые незнакомые люди, и висящие на деревьях и самодельных виселицах тела агмов вызывали в нем те же чувства, что вызвали бы тела любых других незнакомых людей. Сначала это был страх, но вскоре он истлел, разложился на отвращение и тоску. Лишь одно всегда оставалось свежим — вина. Вина за то, что и он привел смерть на эту землю, протянул до нее Их руки. Он вернул своей стране свою родину — а вышло, что убил ее своими руками. Враг снова обозначился совершенно ясно, и это были не фрошеры.

***

Следующей Их целью в море был Хексберг. Олафу довелось побывать в нем в краткие годы мира — многовековая история порта была заметна сразу. Город жил для порта и портом, который за годы и годы слился с ним, врос с корнями. По многовековой же традиции в Хексберг тогда стояла, кроме прочих, марикьярская эскадра. Точно там же стояла она и незадолго до приказа к наступлению, но за прошедшие годы успела стать адмиральской — череда расстрелов и перестановок в Талиге привела в адмиральское кресло Альмейду, довольно молодого, но уже опытного и опасного противника. Он был с Марикьяры, как и примерно половина адмиралов до него — это тоже можно было назвать традицией. Кальдмеер имел из наград всего несколько медалей (и то одну памятную), а начальству очень хотелось повесить на мундир «народного героя» орден. Как только разведка донесла, что Альмейды в Хексберг нет, было решено поставить Ледяного командовать определенно победоносной операцией по высадке десанта, временно дав ему полномочия вице-адмирала — а после сделать кавалером ордена повнушительнее и навсегда торжественно повысить. Кальдмеер не поверил ни слову из рапорта разведки. Альмейда мог сколь угодно любить свою жаркую Марикьяру, но дураком он не был. То, что дриксенцы нападут как только будет шанс на победу, было очевидно для него так же, как для Олафа. «Совершенная, невозможно удачная ошибка этого марикьяре (впрочем, чего еще ждать от полуобезьян)», — говорило командование. «Подкуп, шантаж, дезинформация», — думал Ледяной в ответ, но молчал — этот провал мог стать отличным шансом получить пинок под «тощий беспородный зад» с флота, по меньшей мере, военного. Он не хотел иметь больше ничего общего с армией, когда она служит Им. При этом Олаф не собирался предавать — он здраво оценивал силы. Опыт сражений против численного преимущества может быть значим, но сколько нужно будет опыта, если у Альмейды перевес в, скажем, пять линкоров? В десять? В двадцать? Разведка не видела его и его корабли, и сам найер не мог бы сказать сейчас, сколько их у него было. Он не собирался и поддаваться — другой вопрос, что он собирался беречь своих людей. Нельзя было забывать и о том, что в порту остался безумный самоубийца, КапЛей Вальдес, имевший альтернативную логику и альтернативное мнение насчет большинства приказов (или, чем Тварь не шутит, альтернативные приказы с учетом его неординарности). Олафа он раздражал при каждой условно личной встрече, и вызывал уважительный прищур и кивок при каждом заочном упоминании. У них Вальдеса звали «Бешеный», и про него хоть краем уха слышала каждая собака, а добиться этого, не будучи даже контр-адмиралом, удавалось далеко не каждому.

***

Он играл честно. Он дал Вальдесу возможность уйти (без особой надежды, что он ей воспользуется). Он встретил Альмейду идеально выполненным «все вдруг» и залпом. В передатчике шуршали частоты, вокруг поднимались столбы воды и, изредка, дыма, и его флагман, корабль Адольфа, гордая «Ноордкроне», сражался вместе со всеми. Альмейды действительно было больше, опасно больше. Прикрыть отход кораблей с десантом и уйти самим, чтобы уменьшить потери, — такого плана придерживался Кальдмеер теперь, когда о победе не могло быть и речи. Альмейда на этот счет был, конечно, другого мнения. «У него неплохие, а, главное, удачливые артиллеристы», — подумал Олаф с привычной для боя холодной яростью, когда противники очередным выстрелом вывели из строя их орудия. Он смотрел, как несут в лазарет раненых артиллеристов, раненых — и убитых. Взгляд зацепился за развороченное тело с кровавым месивом на месте живота и груди, перескочил на обожженное лицо — этот мертв. Этот… Зепп. Олаф сделал чуть более резкий вдох, но не больше — ни к чему людям знать о слабостях адмирала. Канмахера он считал почти сыном, во многом ему помогал, много с ним разговаривал. Во многом благодаря ему он так легко принял Руперта как своего адъютанта — Йозеф хорошо разбирался в людях, Фельсенбург же был его хорошим другом. Другом… Кальдмеер отдавал приказы совершенно механически, думая об их прощании. Он отправил Руппи на корабль арьергарда, перед этим, во избежание геройства, присущего его деятельной натуре, запретив самовольно возвращаться и, особенно, спасать его, подкрепив холодным «это приказ». На мальчишек любого возраста — такого, который пятидесятилетний Олаф относил к «мальчишкам» — эти слова действовали как заклинание. Конечно, Руперт не мог не попрощаться с Зеппом, и, конечно, пожать руки перед отбытием было слишком мало для хороших друзей, думал Олаф, когда услышал голоса молодых людей в темном уголке. Он замер неподалеку, собираясь проследить, чтобы никто не помешал трогательно серьезному прощанию. И все больше вслушивался после негромкого смеха Руппи: «Ты словно навек прощаешься.» — Навек, — ответил тогда Зепп, и они снова погрузились в краткую тишину, прежде чем Канмахер продолжил: — Это война, Руппи, кто знает… — Молчи, — напряженно сказал Руперт в ответ, и они действительно замолчали. — Ладно, хватит, — продолжил он позже. Зепп даже немного повысил голос, ставший отчаянным: — Еще один… — Молчи! — снова шикнул на него Фельсенбург, словно бы испуганно, и в тишине сорвался быстрый мокрый звук. Кальдмеер, наконец, понял. В груди тогда разлилась теплая радость, приправленная горечью. Радость за счастливых даже в этом аду мальчишек и горечь от того, что Олафу было уже не узнать этого счастья, как не знал он его и раньше, — он стал слишком стар, слишком холоден, и всегда был слишком... Труслив. Он поспешно и тихо ушел, как только понял, что они действительно распрощались. После краткой оттепели начала века таким людям снова стало опасно открыть себя. Они закрутили гайки, и теперь лучшее, что могло бы ждать лейтенантов, застань их кто другой, — расстрел по законам военного времени. Суд по позорной статье и его огласка могли повлечь за собой судьбу куда хуже. «Надо будет самому сказать Руппи», — успел еще подумать Олаф, провожая взглядом когда-то светлые, но теперь запачканные гарью и кровью волосы. А затем что-то разорвалось неподалеку от него, сбило с ног, обожгло болью плечо. «Мы тонем» — понял Ледяной через полминуты. Он подумал, что десант уже ушел, и у них достаточно шлюпок. Он, приподнявшись на локтях, приказал спустить их на воду и уходить с корабля. И остался на мостике. Мест хватило матросам. Мест хватило раненым. Места хватило даже испуганному корабельному коту. Олаф себе места и не искал. Он остался полубезжизненно лежать, как остался где-то на палубе мертвый капитан этого корабля. Кальдмеер провожал корабль друга и его самого в последний путь, собираясь стать их спутником. Он закрыл глаза, и ему почудилось, что вода коснулась его ладони.

***

Когда он открыл глаза, то понял, что находится в незнакомом лазарете. По крайней мере, потолок и запах крови и лекарств говорили именно об этом. Он поднял голову и заметил кудрявого мужчину на краю своей кровати, с интересом перебиравшего волнистый, как от воды, набор его фотокарточек. Вот он достал их из кармана, посмотрел первую, чуть хмурясь, затем сразу вторую, третью… — Ублюдок, — выдохнул он знакомое Олафу слово на своем языке. Но что-то заставило Кальдмеера переспросить: — Простите? Кудрявый обернулся. Глаза незнакомца горели ненавистью пополам с презрением. — Йа гварю, ты ест ублююююдок, — с ужасным, явно намеренным акцентом протянул он зло, поворачивая к нему фотокарточку. На ней было пятеро повешенных: двое женщин, трое детей. — Ныравицца смотрет, а, ныравицца?! Ублюдок! Олаф коротко прикрыл глаза и отвернулся, справляясь с болью. Одна из женщин была той, что он спас. Ее повесил солдат из «особых» . На словах — за попытку убийства, на деле — за отказ. Второй была агмка. Просто агмка. Младшие дети были ее. Старший из, верно, отцовского ружья пытался застрелить офицера, вешавшего его друга. Олаф носил это как напоминание о том, кого он привел на свою землю — и о том, что ни одна земля этого не заслуживает. «Ныравицца» отдалось эхом. Олаф смотрел тусклым, больным взглядом в злые черные глаза и молчал. — Абидылса? Ну так сматры, веслэй станэт! — Ему сунули под нос карточку. Олаф привычно сдержал болезненный сдвоенный вдох, рассматривая лицо женщины, чье имя он даже не успел узнать. Не замечая жестокого любопытства в черных глазах. — Это Марагона, — зачем-то сказал он. — Моя родина. — Тишину ничего не прерывало, и голос Кальдмеера окончательно стал пустым и безжизненным. — Я привел их туда. — И што, ни рад, э? — спросил его кудрявый со злой насмешкой. — А раз ни рад, зачэм далшэ вел, ублюдок? — последнее слово вышло у него совершенно без акцента. — Вы слышали что-нибудь о том, что такое приказ? — холодно ответил Кальдмеер. Приоткрывшаяся было даже не дверь, так, форточка в душу, с грохотом захлопнулась. Кажется, чернявый это заметил, потому как хмыкнул и перелистнул фотокарточку. Следующую он покрутил и так, и эдак, присмотрелся к обороту. Кальдмеер теперь узнал ее — подписана была только она. — Лубэлу, м-м-м! — с совершенно похабной интонацией протянул кудрявый единственное, видимо, не расплывшееся слово. И снова ткнул фотокарточкой в нос Олафу. — Эта твой «жина»? — он коротко рассмеялся своей шутке. — Палюбовнэк? Красы-ывый, я бы иго сам… Олафу захотелось влепить кудрявому пощечину, но тот сидел слишком далеко. С фотокарточки на Олафа смотрел Зепп, старательно делавший «серьезное лицо», которое ему никак не удавалось. «Человеку, который заменил мне отца. Люблю и равняюсь». Подарок на память перед не случившимся тогда расставанием… — Почти сын, — ответил он. — Жина гулял? Ай-ай-ай! — Покачал головой кудрявый, глядя с непонятным прищуром. Кальдмеер был готов дать голову на отсечение, что этот гад все понял. Осталось еще две карточки. Одна не вызвала интереса у насмешника, а вот над другой он даже и шутить не стал — долго рассматривал, провел пальцем по краю. — Красывый... Кто? — Картинка снова оказалась под носом у Олафа, но раньше, чем он ее рассмотрел, подумал, что это, должно быть, фотография женщины, с которой он пытался крутить роман, когда еще надеялся, что может крутить романы с женщинами. Фотография исключительно для прикрытия, и сейчас она снова пригодилась… Он ошибся, и эта ошибка совершенно выбила его из колеи. Это была старая фотография с чуть улыбавшимся юношей в лейтенантском мундире. Пока еще без шрама на щеке, без холода в глазах... — Это я, — сухо сказал Олаф, понимая, что издевка была и здесь. Знал бы кудрявый, как болезненно смог задеть, описался бы от радости. «Красивым» Кальдмеера не звал никто и никогда. Ни девушки, ни, тем более, мужчины, особенно те, которые ему нравились. А кудрявый, несмотря на всю его ненависть и злобу, Олафу почти нравился. Он перевернулся, забывшись, на правую сторону, но терпеливо смолчал, упрямо не спеша поворачиваться обратно. — Красивый, — негромко и как-то даже удивленно повторил кудрявый нормальным языком, словно забыв ненадолго про свой акцент, и вдруг толкнул Олафа в левое плечо. — Ты на спину-то ляг. Зачэм рану трэвожищь, м? Олаф лег, глядя мимо насмешника. Тот, придерживая старое фото между пальцев, быстро перебрал оставшиеся и теперь что-то сравнивал. Когда Кальдмеер решился сесть, чтобы посмотреть кудрявому за плечо, тот споро вернул на место все карточки кроме последней. — Себе оставлю. Трофей, — сказал он с кошачьей усмешкой. Олаф только после его ухода окончательно утвердился в мысли, что «красивый» шуткой, похоже, не было. И еще несколько минут приходил в себя.

***

Того, что он пришел в сознание, было достаточно для допроса. Олаф едва шел, стараясь не наваливаться на ведущих или, скорее, тащивших его офицеров. На месте Альмейды он подождал бы еще неделю — тогда можно было бы допрашивать его стоя. Сейчас ни Олаф, ни местный врач не могли поручиться, что он вообще сможет стоять. — Кальдмеер, — дверь закрылась одновременно с окриком. Звуки ударили по черепу изнутри и остались постукивать по затылку маленьким молоточком. — Адмирал Альмейда, — Олаф кивнул, приветствуя, и еще раз — с благодарностью, когда ему указали на стул. При всем нежелании сотрудничать он не собирался оскорблять адмирала неуважением, идти против протокола — тоже. Вряд ли хоть один из них хотел потратить время (и, вероятно, силы — не свои, так солдат) на то, чтобы добиться правильного обращения. Сколь бы унизительно ни было положение Олафа, сейчас он ничего не мог поделать. Явное противодействие в мелочах могло его разве что ухудшить, ничуть не изменив всей ситуации. Сперва он вовсе молчал, после — все же отвечал на вопросы. Они шли от фронта вглубь Дриксен, и происходившее в Марагоне — любой из двух — уже не составляло тайны. По крайней мере — ценной. Олаф здраво оценивал свои шансы вернуться на родину — то, что теперь называлось родиной — и потому не боялся говорить то, что считал нужным. — Вы говорили об особых войсках в Марагоне. — Местный переводчик, бергер со смутно знакомым лицом, впился глазами в Олафа вместе с Альмейдой. Наверное, у него там были родные. Олаф не отвел взгляд, но смотрел совсем не на адмирала. Перед глазами стоял поселок, в котором они тогда жили, женщина — кажется, дриксенка, кажется, ее сын тоже воевал, муж — воевал точно. Колун, который не затачивали с начала войны, и виселица через две улицы. «Нравится?» Олаф резко вздохнул, сдерживаясь, чтобы не тряхнуть головой. Вспомнил вопрос, кивнул. — Да. Бергер бросил на него странный взгляд, но адмирал заговорил снова, и Олафу снова перевели. — Чем они там были заняты? Олаф все-таки опустил глаза на свои руки, сложенные на коленях. Перед глазами проходила вереница жертв его страны… Его государства. Пришло время разделять. Повешенные дети: мальчик, мальчик, девочка. Женщина, рыдающая от ужаса с еще не остывшим трупом, лежащим на ней, и она же в петле. Агм, застреленный после побега. И веревки, веревки, веревки… Километры веревок. Их слишком много. Он ничего не мог сделать. — Сортировка населения. Насилие, названное облагораживанием нации. Пополнение армии, юношеских и детских отрядов. И лагерей. Зависит от того, варит перед ними или агм. Голос бергера был холоден, но теперь это был талиг, так что если не думать, можно и не понимать. Делать вид, что не понимаешь. «Нравится?!» У него есть фотокарточка. Он может показать фотокарточку… Но не станет. Дернувшаяся рука опустилась обратно. Если он покажет эту, они отберут все. Зеппа — тоже. Он не может. Не сейчас. Если к нему снова придет кудрявый, он отдаст ее ему и попросит передать адмиралу. Почему-то подумалось, что кудрявый не потребует за это остальные. — …колько их находится там сейчас? — Я не могу вам ответить, адмирал. — Олаф поднял утомленный взгляд на Альмейду. Похоже, эту фразу он понимал уже без перевода. Альмейда смотрел не менее устало — видимо, допрашивать силой было не в его правилах. Или он правда решил, что Олаф не знает. Может, и то, и другое в какой-то степени. Еще несколько таких же вопросов, еще несколько таких же ответов. Олафу стало тяжело сидеть — его клонило не в сон даже, в тяжелое забытье. Альмейда молчал, ждал, сверяясь со своими бумагами. Олаф предположил, что сейчас у него спросят что-то предельно важное. И не отпустят, пока он не ответит или не свалится со стула прямо в допросной. Но Альмейда не стал спрашивать, просто заговорил — сразу на дриксен. — После битвы был шторм, был пять дней. Мы поймали три пустые шлюпки. Можете верить, что другие в Дриксен. Но я думаю, что они не ушли. Опыт Кальдмеера говорил, что до Дриксен в шторм добралась по меньшей мере половина, но возразить он не мог. В конце концов, он не видел того шторма. И даже если половина погибла... Он не из тех, кто считает людей, как машины и пули. Он шел проигрывать, и он это знал. Он хотел хотя бы спасти своих людей — и не смог даже этого. Стоило поблагодарить адмирала за то, что он решил рассказать. Стоило — но губы сами собой сжались, не позволяя даже вдохнуть быстрее и глубже. Его хватило только на то, чтобы кивнуть. Наверное, после прозвучало «Уводите!» Наверное, он смог дойти до койки. Но Олаф вовсе этого не помнил. Ему казалось, что он тонет, и думалось, что лучше бы он действительно утонул.

***

Кудрявый появился нескоро — спустя неделю. Олаф уже мог ходить без накатывающей тошноты, подолгу стоять и свободно двигать рукой до локтя. Его еще только раз вызвали на допрос, и в этот раз с ним говорил адмирал Бреве. Ничего нового Олаф ему не сказал, и, видимо, талигойское командование на этом и успокоилось. — Доброе утро, господин контр-адмирал! Кальдмеер сжал в кулак правую ладонь, по предплечью прошлись мелкие иголочки судорог. Голос звучал почти из-за плеча, слишком близко для человека, который даже не назвал свое имя. Хотя бы должность. В отражении мутного оконного стекла было видно, как взметнулись от очередного стремительного шага волосы. Не санитар — санитар бы так не распустил. Впрочем, это было ясно с первой встречи. — Доброе утро. Все еще не имею чести вас знать, — голос Олафа был ровен и холоден. — Мне казалось, мы встреча-ались, — кудрявый говорил протяжно, с легким намеком на нарочитый южный акцент. Голос звучал так близко, что дыхание словно касалось шеи. Олаф не выдержал и развернулся, оперся на подоконник основаниями ладоней. — Вы не представились. Уже дважды. Кудрявый расслабленно откинул голову, заглядывая в глаза. Ростом он был Олафу чуть выше плеча, но не был хрупким, ничуть. — Раз вы не спросили тогда, разве это так важно? — он говорил с изящной ленцой и улыбался. Кошки, как он улыбался. В его улыбке Олаф мог почувствовать ярость и восторг встречи с врагом лицом к лицу. Почувствовать, но не разделить. Увы, сейчас они были слишком неравны. — Я не рассчитывал на новую встречу. — Ужель? — Кудрявый сложил руки на груди, улыбка перетекла в усмешку, брови коротко взметнулись. Ни его лицо, ни его тело не замирало в статичном состоянии ни на секунду. Палец мягко постукивал по предплечью, укрытому съезжающим пожелтевшим халатом, голова плавно склонилась чуть вбок, взгляд из-под черных бровей стал насмешливее и темнее. Врать не хотелось. — Не рассчитывал. Надеялся и отчего-то предполагал, не более. Фотокарточка. Он хотел отдать ему фотокарточку. — И все же к чему вам мое имя? Может, я предпочту остаться в вашей судьбе прекрасным незнакомцем! — Кудрявый склонился ему навстречу и заглянул в глаза снизу вверх. Олаф прикрыл глаза, вздохнул, открыл снова. — Кем бы вы ни были, шаг назад. Подобная близость фрошерского офицера — других вариантов Олаф не видел — не вызывала ничего, кроме опасений. Он посмотрел отстраненно и холодно, крепче сжимая пальцы. Кудрявый хмыкнул, прищурился и… подчинился. — Виноват. Забыл, что вы северянин, — руки взметнулись, изображая капитуляцию, взгляд стал открытым и очень внимательным. Олафу подумалось, что, не знай они общего языка, все равно бы друг друга поняли. — Я могу искупить свою неучтивость, если все же представлюсь? Лицо кудрявого постаралось замереть в серьезной маске, но никак не выходило. То чуть сильнее сощуривались глаза, то подрагивающие уголки губ уничтожали кажущуюся строгость. Ни мгновения статики — и это не давало отвести взгляд. — Пожалуй. — Олаф едва удержался от улыбки. Уголок губ, и так слегка оттянутый шрамом, дрогнул, выдавая его. — Капитан-лейтенант Ротгер Вальдес к вашим услугам, адмирал. Кудрявый изобразил учтивый поклон, одной рукой совершив подобие изящного взмаха, а другую кукольным жестом отставив назад. Олаф замер. В голове рефреном крутилась мысль, что он должен был догадаться. «Кошки с две, — уверенно подумал он в ответ. — С Вальдесом догадаться невозможно». Осознав произошедшую — невозможную — встречу, Олаф медленно и действительно учтиво кивнул. Насколько он терпеть не мог неподчинение приказам и опасные выходки, настолько он уважал Вальдеса. Хитрый расчет спасал его патлатую голову или нескончаемая удача, неважно — это не могло не впечатлять. — Для чего вы здесь? Мне казалось, двух допросов вашему первому адмиралу хватило. Вальдес рассмеялся его настороженности, щурясь, как лениво охотящийся кот. — Может, я принес вам хорошие вести! — Они еще немного поиграли в гляделки, и Вальдес наконец продолжил. — Вы здоровы, адмирал. Насколько это возможно для военного, вы здоровы. Вас выписывают. — Почему мне не сообщил об этом врач? — собственный голос для Олафа прозвучал отстраненно. Он пытался понять, что его ждет теперь. Расстрел? Странно было бы лечить его для этого. Трудовой лагерь? Уже вероятнее. Может, оставят здесь, чтобы при случае обменять? — Я хотел еще раз увидеть вас и выкупил у Луиджи это право за, — Вальдес заговорщицки понизил голос, — полфляги самогона. Ягодного! «Оцените мою жертву!» — кричал весь его вид. Значит, все-таки лагерь. — К чему вам на меня смотреть? Вальдес сверкнул зубами. — Из любопытства, конечно. Мне в руки попал целый адмирал — как не порассматривать? И подмигнул. Расслабившийся было Олаф сильнее сжал ладони и нахмурился. После первой их встречи поведение Вальдеса вызывало тревогу. Олаф хотел попросить его об услуге, но теперь опасался — не потребуют ли от него услуги в ответ? К тому же если его отправят в лагерь, фотокарточки все равно отберут. И, должно быть, сожгут. Кошки. Тревога только усиливалась, а в нос, казалось, ударил запах гари. Вальдес неожиданно нахмурился и отступил еще на шаг. — О чем вы думаете? — Олаф перевел на него колючий и напряженный взгляд и промолчал. — Если вас тревожит ваша дальнейшая судьба, то она не решена до конца, и решается, можно сказать, прямо сейчас. Олаф продолжал молчать: Вальдес точно чего-то хочет, думал он, пусть наконец объяснится — тогда можно будет выбирать. — Знаете, Кальдмеер… — Вальдес встал от него сбоку и оперся ладонью на подоконник. — Вы интересный человек. Я вас не понимаю, вы мне любопытны. Я хотел бы, чтобы вы задержались в Хексберг. Что вы об этом думаете? — Чего мне это будет стоить? — Олаф не смотрел на него. У Вальдеса были очень горячие руки — или у него снова холодные. Он точно знал, где лежала его ладонь. Он смог бы перехватить запястье. Отголоски тепла исчезли, Вальдес снова стоял перед ним, заглядывал в лицо, и молчал, неприятно щурясь. — Что вы себе надумали, адмирал? — сказал он наконец. — Что честь есть только с одной стороны треклятого фронта? — Нет, — уголок губ дрогнул снова в мрачноватой усмешке. — Я не верю в ее проявления. Ни с одной из сторон. Сощуренные глаза расширились в удивлении, или даже — понимании? Так или иначе, Вальдес в своем странном танце снова шагнул навстречу на каких-то полшага. — Тогда, чтобы не рушить вашу картину мира, мэрзкый марыкъярэ патрэбуэт с вас плату. Ежевечерние беседы достаточно жестоки, чтобы вы мне поверили? Олаф решил, что ослышался, обдумал сказанное и все же кивнул. — Прекрасно! — Вальдес запрокинул голову, подставляя лицо его взгляду, улыбнулся до ушей и хлопнул в ладоши. Может, он и правда сумасшедший? Даже если так, Олафу это начинало нравится. — Вы сказали, меня выписали. Где меня собираются поселить? Вальдес улыбнулся еще хитрее. — Мой дом достаточно большой для нас двоих, но, если он вас не устроит, вы всегда можете вернуться в казармы. Пока Олаф пораженно молчал, он успел также изящно поклониться на прощание и дойти до двери. — Стойте! — Олаф наконец отмер и настиг его в несколько широких шагов. — Я хотел попросить вас об одолжении. Он все еще избегал слова «услуга». — Я весь внимание. — Вальдес единым движением развернулся и склонил голову к плечу, заглядывая ему в глаза. Олаф протянул ему фотографию картинкой вниз и отвел взгляд на вопросительно поднятые брови. — Ваш адмирал спрашивал о войсках особого назначения. Сможет приложить к делу. Вальдес взглянул удивленно и хмуро. — К вашему делу, Кальдмеер. Олаф обреченно кивнул. — К моему. Задумчиво помолчав с секунду и качнувшись с пятки на носок, Вальдес карточку все же забрал, хулигански отдал честь и выскочил за поворот коридора. Олаф все еще ощущал его горячее рукопожатие.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты