Подданные каменных стен. Цикл Карамель

Другие виды отношений
NC-17
Закончен
42
автор
Nukra бета
ДемиМурр гамма
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
...гравитация существует. шрамы на коленях это подтверждают

**Дополнительно:**
может показаться похожим на известные истории об известных людях, но всё это вымысел

Посвящение:
и все же... бромансу

Примечания автора:
https://sun9-25.userapi.com/L503mlQqiwOHQzdewm8oKTLvs9nclYwS-edIiw/fRckmaN_ox8.jpg
картинку увидел в одной группе в ВК. всплыла песня. решил попробовать в челлендж немного на своих условиях. пригласил Мастера...

и вот что вышло...
https://64.media.tumblr.com/227d16bb5f5f66452474e391bd8de687/tumblr_ocvwtmQ7xn1s5ll9ko1_1280.jpg

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
42 Нравится 34 Отзывы 13 В сборник Скачать
Настройки текста
… Шаги. Раньше он их не различал. Одинаково лёгкие, будто танцующие, будто земли под ногами не было. Но гравитация существует. Шрамы на коленях это подтверждают. Тео сжал пальцы, вдавил ногти в кожу, подцепил один из рубцов и потянул сцарапывая. Потом Бенджамин стал выше на голову. Тяжелее? Не в этом дело — его шаги стали длиннее. Просто чуточку длиннее… Поэтому он всегда успевает первым. — Не надо, Тео, мне нечем остановить кровь, — их руки словно вылеплены по одному образцу. Только его сильнее, и кожа не такая нежная — суше. И рисунок вен его рук ярче и выпуклее. Пройтись губами этими руслами. — Малыш, не надо, — Бенджамин целует в ответ руку младшему и старается заглянуть в глаза, — ну же, посмотри на меня. — Уже не малыш, Бенджи. Уже восемнадцать. Уже можно, — горькую усмешку не увидеть, губы никогда не выдают её — неслышный вдох и короткий, такой же беззвучный сорванный выдох, считывать которые дано единицам. Вернее, двоим. И один был сейчас здесь. — А нужно? — Бенджамин развеивает в ковры белую пыль с подложки, топит в бассейне пригоршни разноцветного драже и следом сталкивает в воду барную стойку, не рассматривая, осталось ли хоть что-то в бутылках и графинах. — Нет. Теперь ведь мне нечего желать. Спасибо за подарок. Кажется, ещё никто не получал престол на день рождения? Щедро, брат. Я смеялся. Видел бы ты лицо бабушки. Теодор встаёт, шарит рукой в куче обёрточной бумаги и нераспечатанных коробок. Выуживает две короны. Две издевательски точных копии державного венца. Одну надевает на себя, вторую возлагает на голову брата. — Короную тебя своей властью на обоюдное царствование, — зрачки не отражают свет, но губы смеются беззаботно, как в детстве. — Присягу принесёшь позже. А сейчас попроси этих палачей отключить кондиционеры. Меня никто не слушает. Я промёрз до костей. — Я принёс одежду. — Не начинай. Я не готов. Улыбка гаснет. Теодора трясёт. Его тело содрогается крупными толчками, периодически сменяющими мелкую дрожь озноба. Бенджамин обнимает. Укутывает в себя. Он всегда так делает. Сколько себя помнит Тео. Сейчас Теодор спрячет лицо в плечо брата и будет дышать им. Будет вдыхать его уверенность и спокойствие, его нежность и заботу, его силу, его любовь. У них даже запахи похожи. Так пахнет утро на взморье. Там, на пляже с бунгало из его снов. Водорослями и солнцем. Кажется, если лизнуть, то ощутишь на языке соль… — но только медовая сладость пыльцы… Теодор обнимает брата крепче. Прижимается. Он знает все изгибы его тела, как свои. Столько лет… Столько лет Бенджамин был щитом, покрывалом и одеждой Тео, единственной, которая не душит. Все эти годы. — Твои мысли далеко. Бендж? Побудь со мной. Здесь. Тео гладит плечи, контрастно тёплые с мраморной белизной кожи. Кожа у них одинаковая. Тео ведёт ладонями до локтей и ниже к запястьям. Удивительно — пульс учащён. Теодор размыкает кольцо рук Бенджамина. Одну его ладонь заводит на свою лопатку, обнимает поверх предплечья. Головой ложится на плечо. Соединяет его вторую ладонь со своей, удерживает, плавно отводит в сторону прямые руки. Закрывает позицию. — Раз-два… — мой вальс совершеннолетия. Она не пришла, Бенджамин… — Она не придёт, Теодор. — Она никогда не приходит. — Она никогда не придёт… — Раз-два-три… Раз-два… Два дня, как Теодор заперся в своих джунглях, разогнав гостей очередным приступом. Их аккуратно развезли по домам. Ему теперь всегда дают время прийти в себя. Сколько угодно времени. Уже давно никто не вызывает психиатров. А тем более Бенджамина. Вот, значит, почему… Она никогда не придёт. Лучшего оправдания за несдержанные обещания она не смогла бы придумать. Но к этому всё шло. — …три. Как? — Она разбилась. *** — Принцесса разбилась. Разбилась совсем, * — секретарь хорошо обучен, в интонации всего в меру: потрясения, скорби, сочувствия и деловитости. Надо будет дать ему повышение. Хотя, лучше очередное звание и оставить при себе. Секретарь, очевидно, умён. Чарльзу нравятся малоговорящие слуги. — Благодарю, Боулз, я читаю прессу. У Чарли есть время на вино. На этой планете он свободен, по крайней мере, до утра… Утром его уже не оставят в покое: семья превыше всего. Принцесса — Роза Королевства. Принц её не достоин, конечно. У каждого есть кого любить. Она проводит время с богатыми мачо. Его любовники послушны, умны и молчаливы. А у Правящей Королевы два внука — сын и невестка выполнили свои обязательства. Бабушкины ангелочки давно выросли. Старший отдал право престолонаследования брату. В котором нет и капли крови рода. Всё это никому не нужно знать — это дела семьи. Дела королевского дома. Но иногда даже дела могут подождать до утра. — Она была такая одна. — Да. Не иначе. Принесите вина… Боулз. *** Они и танцевали одинаково. Учились вальсировать. Если при этом Тео закрывал глаза и просто кружился, следуя, мог забыть, кто именно ведёт. Шаг-шаг-поворот. Ощущение полной уверенности, что это он выбирает рисунок танца. Партнёр лишь предугадывает и исполняет его волю. Они часто танцевали. Бенджамин впервые не слышит Теодора, похоже, они оба не знают, куда идти. И музыка молчит. Руки повисают плетьми вдоль обнажённых тел. Они вызвали Бенджамина, чтобы он одел его. Но сначала Бендж раздевается — слова становятся не нужны. Слова не для этого. — Ты приехал проститься? — Церемония утром. Семья превыше… — Ты приехал проститься со мной. Хочешь сбежать? Бросить меня! Как она!.. — Она умерла, Теодор! — Слишком давно!!! Теодор топит крик в плече Бенджамина, слова разбиваются о кожу, резонируют с пульсом и толчками вгоняют в вены отчаяние и ярость. Она никогда не придёт! — Ты не оставишь меня, Бенджи, я запрещаю тебе уходить, — слёзы высыхают, словно их опалила вспышка пламени. — Слышишь, Бенджамин? — Слышу. Я… не оставлю тебя. — И не оттолкнёшь, как она? — Тео удерживает лицо Бенджамина в ладонях, пристально вглядываясь в светло-серые глаза в окружении густых ресниц. Глаза у них одинаковые. Большие, ясные, не умеющие лгать. Теодор невесомо целует веки этих глаз. — Она любила тебя, малыш. Её заставили отдалиться. Ты ведь понимаешь… Тео касается губами скул, целует ямочку на щеке брата и на подбородке — они у них одинаковые. — Мне было три, Бенджи. Я просто любил свою маму. И ждал. Каждый день ждал. — Она не могла ничего изменить, и она приходила… Всегда, как только могла… Тео не хочет слушать то, что слышал постоянно — оправдания. Он запечатывает приевшуюся ложь поцелуем. У них похожие губы — один рисунок. Только у Бенджамина губы крупнее и без скорбной складочки в уголках. — Пока однажды она не ушла насовсем, — Теодор выдыхает последнее обвинение, размыкая поцелуй, и отступает на полшага. — Вы так похожи… Ты не сделаешь этого со мной. *** Боулз ни молод, ни стар, словно искусство служить оставило его в самом удобном цветущем возрасте. Широкоплечий, поджарый, без излишнего подобострастия и словоохотливости. Всегда рядом в нужное время, тактичный и точный. Стоящий за правым плечом. Как и сейчас… — Ваше высочество, вы капнули на себя вино. Чарльз прикрывает глаза в очередном поиске своего желания… Власти и трона? Ничуть. Он брал в жёны не селекционную розу, а обычную тёплую женщину, делал с ней не наследников, а любимых детей. Тогда что же? Властная королева-мать перешагнула через мнительного, некрасивого и нерешительного сына, рассмотрев в яркой, живой невестке посла короны и мецената. А после добавились два прекрасных внука… В какой-то момент Чарльз превратился в невидимку. Но Боулз его видел. Всегда. И умел находить в зашторенных уголках дворца. Вот и сейчас ловкие суховатые пальцы расслабили галстук, чуть касаясь бледной шеи и ключиц, начали отмыкать пуговицы. — Мы взрослые понимающие люди, Боулз… — Чарльз всегда начинал неуверенно и невпопад, Боулзу хватало этой паузы. Умение служить королевской семье передавалось из поколения в поколение. Это как вороны Тауэра — не прилетают гнездиться сюда из Шотландии. Чарльз чуть обмякает в кресле, колени длинных худых ног разъезжаются шире положенного этикетом. Боулз, как и все в детстве, лизал сосульки и дешёвые невкусные леденцы не потому, что многие так делали. В нём всегда была эта тяга к непроизвольным поступкам. Взять в рот у отца будущего наследника было скупым оправданием нужности. Как если бы отваливался с губ перезревший до приторности вопрос: «А когда у нас в расписании минет, Боулз?» — «Не ранее, чем после ужина, Ваше высочество». Боулз берёт бережно, холодно… как по этикету. Нет страстной жадности, нет быстро брошенного взгляда на краснеющее лицо, обычно бледное и нечитаемое. Монотонно занимая свой глубокий рот, Боулз обдумывает, всё ли заказали на завтра к обеду и на пятичасовой чай. К королеве придут три очень деловые леди обсуждать вопросы благотворительности. Внезапно на голову Боулза опускается рука, ерошит волосы… Чарльз странно всхлипывает. Крайне необычное поведение принца, но хорошего слугу трудно застать врасплох. Язык методично полирует толстую вену на члене, дразнит уздечку и под ободком. Боулз знает, когда начать это делать быстрее, ритм выработан, время отмерено. Это не унижает, как кляп во рту, так — временное неудобство в коленопреклонённой позе. Судорожный вдох, свистящий выдох… Теперь можно немного помять в ладони вялые полупустые королевские сокровища. «Ваше высочество, вы почти готовы кончить. Раз-два-три… ну же, ну же, не опоздайте». Чарльз скупо разряжается, задохнувшись и немного передержав оргазм. Им и давится… а Боулз глотает. Терпкий вкус, отдающий спаржей, потом можно запить глотком сухого Шардоне и забыть, как неудачное свидание в колледже. Раз в неделю или две этот акт не приносит Боулзу раздражения и неудобства. Тайны королевского двора подобны морскому дну — залежи погибших кораблей с алыми парусами. — Боулз, принесите виски. — Конечно, Ваше высочество. «Не забыть покормить канарейку. Такой переполох…» *** Тео слабеет, снова замерзает. Сегодня тоска особенно опустошает, пьёт до дна, как паучиха. Похоже, сейчас Теодор достиг особого предела — состояние принесения себя в жертву. Жертвуя по Каину: не жалко — жри! Жри пустоту, тоска! От этого она станет только больше. Чтобы выдрать радость из души, её нужно было сначала вложить! Её заковали в путы служения и соответствия званию Королевской Розы. Оправдания! Это лишь оправдания отмиранию души, слабости, безразличию. Тео болен её болезнью. Заражён от неё. Бенджи повезло больше. Мама была сильнее — любовь в ней была сильнее. Он получил её силу. Тео — лишь догорающие угли и руку на левом плече на светских раутах. И редкие поцелуи перед сном. Всё реже. Теодор давно заклан. Жертвовкушение растянулось на годы. Невыносимо хочется ускориться. Раньше отламывал отмирающие чешуйки панциря, теперь отщипывает кровоточащие кусочки. Всё быстрее. Всё больше. Всё глубже… Парень, разрушающий себя в самом начале взросления, с венцом на голове, как с обручем на бочке, чтобы та не лопнула — его брат. Бенджамину не по себе. Что там, в глазах Тео, — бессилие и пустота плещутся, в борьбе раствориться друг в друге, смешаться и погасить навсегда, обесцветив ясность. Теодор сейчас хоть и цепляется за его плечи, грея ладони, хоть и вжимается, но уже неотвратимо начал отдаляться. Бенджамину необходимо заглянуть Тео в глаза — в такие похожие, но упускающие вслед за светом цвет, чтобы удержать взглядом — не отпустить. Взглянуть — немедленно! Бенджамин размыкает объятия, снимает и отбрасывает венцы, отстраняет от себя Тео… — Не смей меня отталкивать! Теодор судорожно вжимает в себя брата. Пах к паху. Тесно. Прижимает к груди. Покачивается из стороны в сторону. Успокаивается у ровно бьющегося сердца. Родной, знакомый ритм. Теодор слушает. Музыка зазвучала. Потекла по венам вибрирующими звуками пиано и тихим высоким вокалом, стекая от кончиков пальцев в грудь, согреваясь там и падая толчками вниз. Вниз. Накапливаясь. Перетекая. Клубясь. Сгущаясь в вязкий, тяжёлый жар. В горячий стон. В выдох. Теодор возбуждён. Его член просто звенит от напряжения. Упирается в бедро Бенджамина, пачкая его предэякулятом. Тео никогда не стыдился брата. Не будет и сейчас. Бенджамин всегда настаивал на равенстве. Тео всегда отставал. На четыре года. На пару шагов… А теперь Теодор так сильно ушёл вперёд. Нужно уравнять. Сейчас. Тео ласкает член Бенджамина рукой. Вот так — от яиц по стволу до головки, и зажать между животами оба. И тереться, тереться… до срывающегося стона. До кусающих поцелуев шеи и плеч. До меркнущего света перед глазами. До жаркой красноты под веками. До прошитых рваными судорогами мышц. До дрогнувших, подломившихся коленей. И хорошо, что так. Ему никогда не сравниться с Бенджи! Тео соскальзывает к ногам Бенджамина. Теперь младший совсем без сил, и в этой слабости растворилось и его желание. Растворилось и растеклось безудержной нежностью. И грустью. Обнимая Бенджи за бёдра, Тео окунает лицо в его пах. Трётся щекой о влажный твёрдый член. Вдыхает терпкую сладость мускуса. Прихватывает губами кожу, оставляя на ней череду поцелуев, едва ощутимыми выдохами касаясь тела. Слизав с живота влажный след, прикрывает глаза. Сильные руки брата ложатся на плечи, гладят затылок, за подбородок поднимают лицо. Их глаза встречаются. У Тео глаза, как у мамы. Такие же погасшие и полные слёз. Бенджамин опускается на колени рядом. Целует глаза брата. Снимает соль с мокрых ресниц. И капельку пота с виска. *** Такие, как Бенджамин, рождаются старшими. Поменяйся они местами, Теодор останется Теодором, под ногами которого постоянно шатается почва, Бендж, даже младшим, клеил бы пластыри на колени брата и шагал бы шире, чтобы преодолеть разделяющие их четыре года разницы. Он всегда хотел бы равенства. Как и сейчас. Глаза Тео наполняет непонимание, он приоткрывает рот. Бенджамин прикладывает к его губам палец. — Поиграем в молчанку, брат? Разрешаются только звуки… Помнишь, она подарила нам проекцию звёздного неба? И мы уже не могли засыпать без него. Включали и мнили себя королями-звездочётами, хранителями времени. Мы все созвездия знали наизусть и их расположение в небесном атласе. Тео зачарованно кивает, слова брата действуют и снимают боль сразу, как сильная инъекция в вену. В кровь, в которой сейчас ещё только таяли кристаллы дурмана. Почему Бендж никогда не хотел попробовать? Тео не раз просил улететь с ним, но брат поджимал губы. «Кто-то всегда должен оставаться на Земле, Тео, держать эту тонкую красную ниточку». И никогда не натягивать — порвать слишком легко. И Бендж держал. А ещё Бенджамин знал, что никогда не даст брату почувствовать слабость. Встать на колени… Никогда от бессилия. Никогда перед собой. Это будет конец, не совместимое с жизнью увечье, после которого — неоперабельно. Не спасёт ни один врач… Не укроет ни один пластырь. Бендж не позволит Тео упасть. Он умеет удерживать равновесие. Бенджамин всегда раздевается, когда Тео настигает его вестифобия. Приступы не выглядят ужасающе — это не эпилепсия и не бешенство, но они всегда уводят младшего в отчуждённость. Бенджи прибегал быстрее мамы, снимал с себя всё. Переворачивал мир. Ломал правила. А после приводил всё в равновесие и выводил Тео, как бы далеко он ни успевал уйти. Два голых принца на глазах всего королевства. Двое во всей вселенной. Куда мама никогда не имела доступа. Ведь это она стала удушьем Тео, однажды разжав объятия…       Бендж учился на втором курсе Королевской военной академии, когда случайно в увольнительной забежал в магазинчик купить спортивный журнал. Принцы тоже фанаты, и ещё какие!       Старичок-букинист, приспустив очки на кончик носа, пристально приглядывался к статному юнцу с очень знакомой внешностью. Бендж, увлечённо рассматривающий публицистику на нижнем ярусе, поймал этот взгляд и тут же пошёл пятнами смущения. Сила не избавляет от неловкости. Принц был, конечно, человек публичный. А старость иногда слишком бесцеремонна… Наконец, старик чуть откинулся на спинку стула и прикусил край курительной трубки.       — Сегодня определённо занятный день. А знаете, молодой человек, я очень уважаю вашу бабушку, с удовольствием попил бы с ней чайку и поцеловал бы ей руку без перчатки. Она, конечно же, меня не вспомнит. Да и Бог с этой памятью, часто подводит. Так вот, я процитировал одного не особо выдающегося мыслителя, и Элиза подняла-таки на меня свой умнейший взгляд. «Монархи преклоняют колени в двух случаях: когда начинают молиться за свою страну и когда за неё всходят на эшафот». Вы, Ваше высочество, пачкаете штаны у моей книжной полки и этим оказываете ей незаслуженную честь! — Бенджамин взял журнал, уже не выбирая, и резко поднялся. Старик смотрел насмешливо и пристально, как Санта Клаус, которого не обмануть. Юноша расплатился, положил монетку в коробку «Спасём леса Амазонии!», оставленную неугомонными активистами. Свернув журнал в трубочку, Бендж вдруг улыбнулся.       — Думаю, колени преклоняются трижды, сэр.       — Это в каком же случае ещё? — старик выпустил ровное колечко дыма.       — Когда монарх признаётся в любви.       — Она бы никогда не ответила так же, молодой человек. Правда, она — женщина.       — Потому что она — королева! — Бенджамин улыбнулся шире и покинул лавку… Глаза Теодора расширились. Шепнул бы, сорвано вскрикнул: «Бенджи, нет… Не надо!» — но брат всё равно поступит по-своему. Потому что он вправе. Бенджамина не растили сильнее специально. И мама не любила его больше. Он сам так решил для себя. Кто-то в семье понимает чуть глубже, видит чуть дальше, но говорит последним. Тео не станет разочарованием семьи, он перешагнёт свои страхи и слабости. Бендж обещал это маме и поклялся себе. Сейчас нужно не отдать Тео. Вернуть ему самого себя, сберечь остатки самоуважения брата, собрать обрывки, дать толику своей силы, чтобы хватило для шага в следующий день. Доказать Тео, что он никогда не один. Сейчас два брата слишком близки, даже дыхание и запахи кожи перемешались. Тео чуть задыхается от осознания, а Бенджамин спокоен. — Ты… уже делал это, Тео, — это не вопрос, голос строг и приглушён настолько, что у младшего чуть скручивает живот. Старший гладит по бёдрам, склоняется низко, ведёт губами по левой косой мышце живота до паха. — Умоляю, Бенджи, нет… Нет! А ты?! — это вопрос, разорвавшийся на языке осколочным. — Нет, Тео. Конечно, нет. Он ещё ни разу так не стоял на коленях, ни целовал ничьих ладоней и запястий, таких неженских, но таких необходимых. У Тео снова текут слёзы. Чаша его потерь и сожалений раскололась. Уходят и последние сомнения, и неуверенность. Он любим. Он нужен. Необходим. И сильные тёплые губы прямо сейчас уносят его на седьмые по счёту небеса. Бенджамин всегда знал, что небо его призвание. Он и стал лётчиком… а Теодор мог только падать. Острая, такая неумелая ласка заставляет дрожать, возбуждает и манит толкнуться глубже — взлететь. Выше! Выше… Тео ведёт и накрывает, он не замечает, как вцепляется в короткие волосы брата, всхлипывает, тихо стонет и просит не прекращать этого мучительно сладкого восхождения. И Бендж не останавливается и не останавливает судорожных движений бёдер навстречу, даже когда это глубоко и болезненно. Любовь не меряется ничем. Параметры любви — бесконечность. Это первый и последний раз, когда Бенджамин показывает своё превосходство, даже стоя на коленях. Когда добивает бессилие брата, рывками насаживаясь ртом на истекающий член, исступлённо, жарко, желая и любя. Бенджи знает: многие его осудят, и мало кто поймёт, и все сочтут рехнувшимся извращенцем, но… Очевидный престолонаследник выбирает путь защищать корону, а не носить её. Тео больше не выдерживает, обнимает как может сильные плечи, сгорбившись и уткнувшись губами в мягкие волосы. И кончает с криком… — Обещаю, никогда не оттолкну тебя, — Бенджамин ловит взгляд, глядя снизу вверх. Тео высушивает слёзы твёрдым движением руки. Ни капли слабости не пролилось на пол. Бенджамин поднимается первым — его право старшего. Подает руку Теодору. Обнимает. Закрывает позицию. Они продолжат прерванный танец. Вальсировать их учила мама. Сейчас их ноги едва передвигаются, но это настоящий королевский вальс.
Примечания:
Вальс - Thom Yorke, Suspirium
https://youtu.be/BTZl9KMjbrU

* Монти Механик - Подданные каменных стен
https://www.youtube.com/watch?v=5_QtDU5i_00
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты