Что написано на кованых воротах

Джен
PG-13
Закончен
25
Размер:
Мини, 12 страниц, 1 часть
Описание:
Огромный дом на троих жильцов (или пациентов). Можно ни о чем не задумываться, не смотреть на календарь и часы, не ворошить воспоминания - а можно задаться вопросом: а что же там снаружи?
Примечания автора:
Картинка-вдохновение: https://hkar.ru/13spC
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
25 Нравится 7 Отзывы 2 В сборник Скачать
Настройки текста
Обитателям западного крыла дома, в которое вела дверь с нарочно мутным стеклом и табличкой «12 августа», в одних вещах не повезло коллективно, а в других — каждому по-своему. Донни в тринадцать лет совершенно перестал меняться, ни на дюйм не вытянулся, не отрастил ни одного нелепого волоска на подбородке, не накачал руки-макаронины, хоть и регулярно отжимался сначала от стены, а потом и от пола. Юджина по его собственному признанию раньше дразнили стеллеровой коровой («Ладно бы быком» — вздыхал он и отворачивался); Донни даже в библиотеке не нашел с ней картинки, но про себя решил, что крупный, но рыхлый друг на быка вряд ли тянул. Третий и последний житель левого крыла, Ана, была девчонкой — еще не признак глобального невезения, конечно, — но из-за этого она спала в отдельной комнате, где стояла лишняя кровать с матрасом, но без простыней, пустая тумбочка, в которой жили пауки, а под потолком рукой бывшей соседки было выведено «Я хочу к маме». Донни смотрел на надпись равнодушно: свою маму он не помнил. Коллективное невезение выражалось в запущенном доме красного кирпича с длинными стылыми коридорами, паркет в которых шел буграми и по углам чернел плесенью, с тысячью дверей, крепко запертых и открытых, за которыми тянулись новые коридоры, и со скупо обставленными спальнями с такими потолками, что их хватило бы на еще один этаж. О назначении дома вялые споры велись до сих пор: Донни считал, что они живут в приюте, Юджин, в зависимости от настроения, называл дом то больницей, то туберкулезным санаторием, Ана колебалась между наркологической клиникой и сумасшедшим домом. — Мы подцепили что-то заразное и поэтому лежим теперь в изоляторе. С двенадцатого августа — видишь дату на двери? — однажды сказал Юджин. Донни очень смутно помнил все то, что было до комнаты с желтыми крашеными стенами, которую делил с Юджином, и в жизни не сказал бы, какой сейчас месяц. Облетевший старый сад навевал мысли о ноябре, но выглядел он так всегда. Из персонала дома в западное крыло заходили только две медсестры — высокая, с тяжелыми веками и низкая, со старательно нарисованной мушкой над губой: Донни различал их по росту и мелким деталям, потому что имена на халатах всегда были разные, а черты лица никак не запоминались, не схватывались. Медсестры накрывали обеденный стол в общей комнате, меняли постельное белье и вдвоем возили по коврикам в спальне неповоротливый пылесос. — Если бы мы были заразные, то медсестры носили бы маски, — заметил однажды за обедом Донни. Высокая — на этот раз Пи Джей, если верить нашивке на халате, — прогремела тележкой с тарелками у него за спиной. Он никогда не слышал, чтобы она говорила, но почему-то показалось, что голос у нее дребезжит как тележка, одно колесо которой всегда смотрит в сторону. — Значит, они болеют тем же, — пожала плечами Ана. — Юджин, забирай мою порцию джамбалайи, я не буду. Юджин замер на секунду, посмотрел на еду отсутствующим взглядом (так смотрит отражение в мутном зеркале), а затем ответил: — А, рис с овощами? Давай. Возможно потому, что Ана не ела ничего вообще, кроме продолговатых пластиковых таблеток, которые запивала чаем, но чаще водой, и потому, что Юджин всегда съедал две порции, выглядели они так, будто в одном Юджине запросто поместятся три Аны. Донни иногда украдкой рассматривал ее запястья — в них выступали косточки, каких он у себя никогда не видел и даже нащупать не мог. Чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие прогулок — Донни однажды спросил у медсестры пониже, можно ли им выйти на улицу, но не получил ответа и остался с впечатлением, будто поговорил со стеной, — поздно вечером в общей комнате (она же библиотека, она же гостиная — смотря в какой угол посмотреть) нараспашку открывали все окна. Ночи были тихие, как на рождественской открытке: никогда не хлопали рамы, не звенели стекла, не бились тяжелыми крыльями гардины. Дом располагался в укрытом от всех ветров уголке, может, под защитой гор, может, посреди космического вакуума, иногда думал Донни, потому что никак не мог вспомнить, что же было раньше — до дома. Когда открывались окна, с гор — или других галактик — тянуло свежей прохладой, которая просачивалась под дверь обитаемых спален в самом конце коридора; одной ночью все трое, не сговариваясь, встретились в гостиной. Часы на стене обычно или не шли, или крутили стрелками, как винтом вертолета, но тогда исправно показали пять минут третьего, и Донни им поверил. — Третий этаж, — объявила Ана, выглянув в окно, будто впервые оказалась в доме. Донни ее понимал — он сам, бывало, просыпался и не мог сообразить, что это за комната, и засыпал, силясь вспомнить хоть одну другую спальню в своей жизни. — Высоко, — подтвердил Юджин и лег животом на подоконник. — Но прямо под окнами идет карниз. А рядом есть пожарная лестница. Донни тоже подошел поближе, заглянул вниз: карниз был широкий, удобный, будто бы специально для них. Той ночью они впервые выбрались из дома, обошли его кругом — четырехэтажный прямоугольный колодец со внутренним двором, снаружи подступает сад; внутри, куда выходят темные окна, — сухая трава по пояс, пирамида из сломанных столов и стульев: — Апофеоз войны, — загадочно сказал Юджин и не стал пояснять, что имеет в виду, а Донни не стал спрашивать. Юджин временами говорил разные странные вещи. Там же, во внутреннем дворе, они обнаружили то, что, не сговариваясь, одновременно решили считать своим штабом — фургон фольксваген с круглыми глазищами-фарами и просторным салоном, который кто-то приспособил для долгих поездок: устроил складной стол, где поставил стопку посуды и походную горелку, приделал полку, положил на пол плетеный коврик. Места в нем было ровно столько, чтобы комфортно расположиться троим, не утыкаясь коленками друг другу в бока. — Кстати, — заговорил Донни, удобно подложив под себя ногу, — мне же недавно исполнилось шестнадцать. Юджин замер, перестал сворачивать самокрутку (табак он брал там же, где Ана брала таблетки, — в неизвестном Донни месте). — С чего ты это решил? — Мы же недавно ели пирог, — неуверенно ответил Донни. Двенадцатое, двенадцатое августа — это написано на двери, а сейчас какое? — Не недавно, а пару недель назад, — поправила его Ана. — И не пирог, а блинчики. Марди гра, — добавила она. — Жирный вторник, — пояснил для Юджина Донни, потому что знал, что тот опять уставится вникуда и будет думать. — Ты уверена? — Я уверена, что тебе нет шестнадцати, — вздохнула Ана и протянула ему ловко свернутую сигарету. — Но кури, ладно. — Ведешь себя так, будто старше всех, — буркнул Донни, но затянулся. О том, что крутилось в голове — «Я тут подумал, а не сбежать ли отсюда — нам всем?», он в тот раз ничего не сказал.

***

Донни все-таки поднял эту тему какое-то время спустя: сам от себя того не ожидал, но язык той ночью жил своей жизнью, а голова совсем не соображала. Неслышный дождь не оставил после себя луж, но намочил узкий карниз под их окном; уже привычно выбираясь из дома под покровом ночи, Донни поскользнулся и вместо того, чтобы схватиться за водосточную трубу, за оконную раму — нелепо замахал руками, словно собираясь взлететь, и опрокинулся на спину. До земли оставалось треть секунды полета, но время замедлилось, услужливо предлагая что-нибудь вспомнить, заглянуть в конец тоннеля, из которого бьет нестерпимо яркий свет. Но ни тоннеля, ни обратной перемотки жизненных событий Донни не увидел: в голове ярко вспыхнул круглый черный глаз с ровной металлической каймой, который смотрел, не мигая, куда-то промеж бровей. Если Донни и лишился чувств, то только оттого, что внутри все сжалось в липкий испуганный комок, постаралось скрыться от растущего черного глаза. — Ты падал, прямо как в клипе каком-то, — поделилась Ана и протянула Донни руку. — Ладно, вставай. Уже пять минут лежишь. Юджин взял его за другую руку — Донни аккуратно покрутил головой и понял, что у него, в сущности, ничего не болит, а значит, наверняка обошлось без переломов, без разрыва селезенки. — Ну, в штаб? — спросил он, во многом чтобы проверить, работает ли голос. — Не лезть же обратно, — согласился Юджин. Донни замечал, что ему подъемы и спуски давались сложнее всех. В фольксвагене-штабе Ана заварила чай — кинула в кипяток какие-то сомнительные пакетики, Донни обычно им не доверял, но теперь выпил, не заметив, — опять заговорила про падение (сам Донни молчал, будто бы пристыженно): — Ты нас напугал — немного. Мы конечно знали, что все обойдется, — она переглянулась с Юджином, получила молчаливый кивок-подтверждение ее словам, — но все равно. Ты так медленно падал. Если что-то Донни напугало, то круглый черный глаз — теперь уже не отчетливый, ненастоящий. Донни мотнул головой, прогнал воспоминания. Горячий чай плескался в желудке, от крепкой сигареты пощипывало язык. Самое время чтобы… Чтобы что? — А давайте сбежим отсюда? — выпалил он. В наступившей тишине Ана посмотрела на него так, словно хотела забрать обратно свою уверенность в том, что с Донни ничего дурного не случится, словно хотела протянуть руку и пощупать его затылок, проверить, не ударился ли он головой. — Интересная мысль, — сказала, наконец, Ана. — Сначала ты решил, что тебе шестнадцать, а теперь предлагаешь сбежать? — Ну… да. — Не можем же мы… бежать в больничной одежде, — нашлась Ана. — Нас поймают и вернут. — И перестанут открывать окно, — добавил Юджин. — Одежда никуда не годится, — продолжила Ана, посмотрела на свое отражение в темном окне: пристально, забыв об остальных. — И правда не годится. Они все были одеты примерно одинаково, заметил вдруг Донни — мягкая пижама-поло с парой пуговиц у воротника, широкие штаны, теннисные туфли — все серо-белое, в мелкую полоску или крапинку, не разобрать. — Тот еще вид, — вздохнула Ана, обеими руками отвела от лица волосы. — А если… Не смотрите пока. Донни зажмурился, но черный глаз не всплыл в памяти: после самокрутки Юджина в собственных мыслях стало тепло и уютно, как в материнской утробе. — Так лучше? Ана расстегнула пуговки на пижаме, спустила ее с одного плеча, подвернула нижний край так, что стало видно и пупок — длинный, как замочная скважина, — и резко выступающий край ребер. — Что ты сделала с губами? — спросил Юджин, и Донни только теперь обратил внимание на ее лицо: губы стали будто ярче, полнее, волосы убраны в свободный узел, вместо того, чтобы закрывать плечи. — Несколько раз прикусила, — пояснила Ана. — Попробуй, у тебя тоже так получится. Юджин сосредоточенно кивнул, отвернулся к окну — Донни был уверен, что тот собрался пробовать прямо сейчас. — Ну что, так уже и бежать можно? — спросила она и тряхнула головой — волосы рассыпались обратно по плечам. Юджин смотрел не нее, прикусив губу. Донни пришлось признать, что так бежать и подавно нельзя — ими заинтересуется не только дом, но и полиция нравов. — Найди сначала нам приличную одежду, — посоветовала Ана то ли всерьез, то ли с легкой усмешкой, которую было не рассмотреть. — Тогда и обсудим. — Я серьезно про побег, — зачем-то ответил Донни. — Я тоже, — закивала Ана, и Юджин несколько раз моргнул, подтвердил ее слова. Уже под утро, в тихой розово-сиреневой спальне, когда, наконец, улеглись, когда каждый замер под своим одеялом, Юджин позвал Донни по имени. — Да? — Вот ты говоришь — бежать… — он замолчал надолго, Донни даже начал засыпать — и поэтому не понял, приснилось ли ему, услышал ли он… — Мне иногда кажется, что там ничего нет. — Мне тоже, — пробормотал Донни. — Спи давай.

***

Как если бы только для того, чтобы опровергнуть высказанную шепотом в ночи мысль, неделей позже на территории дома появился пес. Донни сам видел, как это произошло — стоял у окна с остывшим какао и бесцельно смотрел на редкий сад, который не прятал ни ограды с пиками, ни широких кованых ворот, через которые могли проехать два грузовика сразу. На фоне серых опавших листьев пес выделялся черной кляксой — вот он, виляя хвостом, мелькает по ту сторону забора, вот останавливается у ворот и ищет, где лучше подобраться, вот ложится на брюхо, ползет — и уже бежит по саду, уши подпрыгивают в такт. — Видите, видите! — Донни чуть не расплескал на подоконник какао, позвал остальных к окну. — Мы тут не одни. Пес сделал круг по саду, выбежал на дорогу, ведущую в арку дома, отряхнулся от приставших листьев и скрылся за углом. Юджин прижался носом к стеклу, пытаясь за ним проследить. — Значит, не так далеко от нас живут люди, — признал Юджин. — У него был ошейник — пес явно не бродячий. — Только вот что это за люди, — вслух рассуждала Ана. В своей привычной манере она сняла теннисные туфли, наступая на пятки, забралась с ногами на диван и села на его спинку. Диван был еще одним штабом, не таким хорошим, как фольксваген во внутреннем дворе, но — совершенно точно — самым уютным местом в слишком просторной и оттого неприветливой общей комнате. — Где мы вообще? — спросил Юджин, и по его тону, по нервным рукам Донни понял, что тот совсем не хотел этого говорить, не хотел выдавать свои опасения. — Где-то под Новым Орлеаном, — тут же ответила Ана, как будто это не входило во все растущую категорию необъяснимых вещей. — Мне казалось… — начал Донни и оборвал себя. Из-за уверенного тона Аны собственная идея даже в голове звучала все менее правдоподобно. Произносить ее не хотелось. — Ну? — Юджин поторопил его, кивнул — «говори же». — Вермонт или Мэн, — наконец, сказал он. — Не знаю. Не важно. — Важно, — шепотом, беззвучно возразил Юджин и заметно помрачнел, уперся локтями в колени, напряженно уставился на пол. Наверное, чтобы его поддержать, Ана погладила его ногу голой ступней. — А у тебя есть какие-то мысли? — спросил у него Донни, но ответа не получил. Почувствовал, что еще немного — и он сорвется, накричит на друзей или заплачет, сбросит с полок книги, разобьет табуретом окно. Часы издевательски пробили два раза, сделали паузу — и еще четыре глухих удара, как комья земли на крышку гроба. — Вот поэтому я и хочу уехать, — сказал он, тщательно контролируя свой голос, — никак нельзя пустить в него плаксивые нотки. — Потому что здесь все неправильно, но мы привыкли… Юджин, как ты попал в дом? — Настойчиво, с нажимом спросил Донни — Когда — двенадцатого августа? — Не помню, — мотнул головой Юджин. — Мы плыли на пароходе. Холодно, много снега. — На пароходе! — выкрикнул Донни, голос сорвался. — Где ты нашел пароход — в музее разве что? — Нет, не в музее, — упрямо ответил Юджин. Ана сползла со спинки дивана и села около него, приобняла одной рукой, сверкнула гневным взглядом на Донни — «отстань от него, не видишь что ли?» — Поэтому я и хочу убежать — слишком уж тут непонятно. — Там не сильно понятней, — заметила Ана. В установившейся тишине Донни присел на подлокотник дивана, но тут же встал, не находя себе места. Прошелся по комнате, выглянул на улицу — снаружи быстро темнело, скоро придет медсестра и откроет окна. — Я понимаю, о чем ты, — сказала Ана. — В том, что ты говоришь, есть зерно истины. Хоть ты и ударился головой. — Мне кажется, мы все немного ударились головой, — осторожно поправил ее Донни, не сводя глаз с Юджина — тот ничего не сказал, но кивнул. — Может, сделать вылазку было бы и неплохо, — продолжила Ана, подбирая слова, стараясь их смягчить. — Но одежда… — Достану, — перебил Донни. — Машина… — Починю. — Все ты сделаешь, — краем рта улыбнулась Ана: невесело, кисло. Донни сосредоточенно кивнул — это звучало как согласие, Ана была на его стороне, Юджин, наверняка, тоже — просто сказать об этом пока не хотел… Он оставил их вдвоем на диване — с каким-то странным чувством, которое сам себе объяснить не смог, — и вернулся в спальню, упал на заправленную кровать, уставился в далекий потолок. Паутина трещин ожила, завозилась, как клубок разбуженных змей, — и сложилась в любопытный черный глаз-пуговицу с серебристым ровным краешком.

***

После не совсем уверенного, шаткого договора Донни тему побега не поднимал, опасался — зато делал все, что было в его силах. Ночами до самого утра он ковырялся в машине, бесстрашно изучал территорию дома с фонариком, один раз даже подошел к воротам, посветил на них прямым желтым лучом, который уперся в витые загогулины, в длинное название — но прочитать его можно было только снаружи. — Как успехи с этим корытом? — спросила однажды Ана. Все чаще на вылазках к Донни никто не присоединялся, но той ночью они опять собрались втроем на узком сиденьи фольксвагена, как в самый первый раз, вспомнил Донни, — до падения, до черного глаза, который таращился на него во снах, следил из-за угла. На мгновение — он не признался бы себе ни за что, но захотелось вдруг вернуться обратно, в благословенную рассеянность, когда ничего не цепляло глаз, не казалось странным, когда не было мыслей о побеге. — Через раз заводится, — с гордостью ответил Донни, гоня остальные мысли. — Санта-Анна мне помогает. Так зовут пса — на жетоне написано, — пояснил он. — Помни Аламо, — отозвалась Ана и бросила быстрый извиняющийся взгляд на Юджина. — Это из техасской истории, — пояснила она. — Времен войны за независимость. Я тебе потом расскажу. Наверное, рассказ про Аламо затянулся на долгие недели — потому что Ана и Юджин совсем перестали выбираться в штаб, предпочитая ему диван в общей комнате. Донни, возможно, нашел бы их поведению вполне логичное объяснение, если бы задумался об этом, о чем-то еще, кроме машины и побега — но ремонт, записанные на клочках бумаги планы (которые сводились к тому, что сначала нужно выбраться с территории дома, а потом действовать по ситуации), наблюдение за медсестрами (у них же ключи от ворот?) захватили все его мысли. — С другой стороны, тут не так уж и плохо, — сказала однажды за ужином Ана, как будто приводя аргумент к давно начатому разговору. Они не поднимали эту тему уже несколько дней. — Тут не заставляют есть. — А где заставляли? — аккуратно поинтересовался Донни. О днях до дома они говорили мало, потому что помнили какие-то бессвязные обрывки: Юджин — пароход и снег, сам Донни — черный глаз (что это, что же это, зачем он постоянно следит?). Ана говорила о жизни «до» меньше всех. — Там, где я раньше жила, — ответила она расплывчато, и Донни понял, что если начнет расспрашивать ее, допытываться — она будет огрызаться, а потом выпалит, что не помнит, и наверняка заплачет. Донни промолчал. — Ты не смотри так, — она подняла глаза на Юджина, — ешь мою порцию, не стесняйся. Тебе полнота идет, а вот у меня ужасные бока… Донни поерзал на внезапно ставшем жестком стуле. Он хотел рассказать, что проследил за высокой медсестрой — Флоренс Н. , — когда она увозила тележку с посудой после обеда, что у двери в их крыло есть еще небольшая дверка, совсем со стеной сливается, и ручки у нее нет — надо вставить ключ в скважину, похожую на трещину в побелке. Раз медсестры на них никакого внимания не обращают, то легко получится проскользнуть в комнатку, пока там гремят посудой, спрятаться куда-нибудь под стол, а потом все обшарить. Подумал теперь, осторожно взвесил в уме фразу Аны — и промолчал. С его части стола было видно, как под покровом длинной скатерти Ана и Юджин переплели ноги. Ничего, вот разузнает побольше, добудет ключ, а потом расскажет — и не будет больше никаких «с другой стороны», никаких «ты ударился головой — сильнее нас всех». И поэтому Донни выскользнул из-за стола, захватил с полки книгу наугад и босиком, оставив туфли у дивана, прошел к мутной стеклянной двери, которая была заперта наглухо, накрепко — навсегда. От нее, как казалось, ключа не было даже у медсестер. «Двенадцатое августа», — прочел он про себя в тысячный раз и повторял до тех пор, пока слова не развалились на набор нескладных звуков, не потеряли внутренней логики, как и все остальное в их доме. Ждать медсестру пришлось долго. Сидеть на корточках за большим фикусом в кадке Донни надоело, книга, которую он взял, чтобы скоротать время, оказалась на греческом языке. Он, наверное, задремал, потому что как наяву увидел черный глаз и в легком забытьи протянул к нему навстречу руку. Глаз оказался маленьким отверстием, в которое пройдет разве что кончик пальца, серебристый край — холодным и гладким, с еле заметным зубчиком на одной из сторон. «Я знаю, что это! Это же...» Грохот тележки с посудой выдернул Донни из дремы, и мысль тут же ускользнула. Ничего, к ней он вернется позже, глаз-то его в покое не оставит; теперь главное — не дать двери закрыться — подставить ногу, просунуть бесполезную книгу... Прислонившись к стене и почти не дыша, он простоял, как казалось, целую вечность, пока из-за холодного пола совсем не перестал чувствовать собственные ноги, а затем легонько толкнул дверь, юркнул в комнату. Пусто — совершенно никого нет, если только не предположить, что высокая медсестра скрючилась в единственном шкафу и теперь следит за ним через щель. «Наверняка есть еще одна потайная дверь — но это неважно, неважно...» Донни никогда раньше в этой комнате не был: даже смутно ничего в памяти не всплывало, и поэтому постарался теперь охватить ее одним торопливым взглядом, увидеть все сразу: вот тележка с кривым колесом, на ней — чистая посуда, рядом письменный стол без единой бумажки, платяной шкаф и несколько коробок в углу, будто в кабинет только переехали и еще не распаковали вещи. Разномастная мебель — как в конторе-однодневке, которая продаст пачку страховых полисов, снимет вывеску и больше в город не вернется. Календари на стенах — и все со старательно оторванным годом. «Бежать отсюда — и как можно скорее. Где может быть ключ от ворот? И все-таки — что в шкафу?» Три длинных чехла на вешалках, вот что: в таких хранят выходной костюм или одежду, которая не скоро понадобится. Донни на пробу расстегнул первый чехол и еще до того, как увидел подсунутую в пластиковый кармашек карточку с именем, понял, что это одежда Аны — короткий переливчатый топ на тонких лямках, который не прикрыл бы живота, джинсы с аппликацией, — он легко мог представить ее во всем этом, хоть и ничего, кроме больничной одежды, на ней не видел, разве что той далекой ночью, когда она попыталась изобразить... Следующий чехол он открывал уже без поспешности, поставив на середину комнаты стул и разложив на нем вещи, если верить карточке — Юджина. Мешковатый черный костюм, нелепая сорочка, воротничок у которой был слишком узким, в кармане пиджака — теперь он навсегда останется оттопыренным — кепка. Тогда получается, что на последней вешалке одежда Донни — он протянул руку, но не расстегнул молнию, только пощупал чехол. Черный глаз в лоб больше не смотрел, а пялился ему в затылок, холодным краешком почти касался голой шеи, торопил его, подталкивал прочь из комнаты. Ключ мог быть в ящике стола — Донни дернул его наудачу, и тот поддался. Сточенные до крохотного огрызка карандаши, фломастеры без колпачка, перьевая ручка, и среди этого хлама — несколько папок, завязанных на тесемку. Донни прочел свое имя на верхней и, не раздумывая, взял все сразу, сунул под рубашку, прижал к животу. Еще раз оглядел комнату — если не убирать греческую книгу, то замок на двери не защелкнется, сюда можно будет вернуться ночью всеми вместе, забрать одежду, осмотреться еще раз... Взгляд упал на ключ случайно — тот висел у дверного косяка на большом гвозде. О том, что это может быть какой-то не тот ключ, Донни даже думать не стал — снял его, бережно положил в карман и выскользнул из комнаты, проверив, хорошо ли лежит книга. Или Донни потерял счет времени, пока рассматривал их вещи, или время забыло о Донни и унеслось вперед. В коридоре было непроглядно темно, только пятнышко света подкрашивало противоположную стену напротив застекленной двери в общую комнату. Прижимая к животу папки, Донни неслышно подошел к двери, потер одну замерзшую ногу о другую. Хотел забрать свои туфли, по карнизу спуститься в штаб и там изучить папки, но даже за дверную ручку не взялся. Ана и Юджин сидели на диване, почти как той ночью, когда Донни сорвался и накричал на них, когда они договорились о побеге, только еще ближе, теперь рубашка Юджина была задрана до самого подбородка, чтобы Ана могла прижаться к его телу, гладить бока. Надо было отойти, отвернуться, но Донни стоял и смотрел, как они целуются, пока не защипало в глазах от того, что он перестал моргать. Тогда он легко постучал по двери и дал им время — прислонился спиной к стене, уставился на призрачно белевшую дверь их крыла, и, пока в общей комнате шуршали и перешептывались, ради интереса поцеловал тыльную сторону своей ладони — и тут же вытер руку о штаны. — Донни, это ты? — Кто же еще? — откликнулся он и толкнул дверь в общую комнату. Мельком глянул на часы — начало третьего утра. — Я нашел, где медсестры хранят одежду. Там и ваша есть, и моя, и ключ от ворот — вот он, посмотрите. От чего еще может быть такой массивный ключ? И машина теперь на ходу — если соединить проводки, то поедет... Чем дольше он говорил, вглядываясь в их лица, тем яснее понимал, что все, момент упущен, теперь поздно, поздно, его слова падают, как камни в пропасть — гладкие и бесполезные. — Я... мы тут подумали, — сказала Ана, когда он закончил, и не стала продолжать, будто и так все было понятно. Донни и правда понял — еще до ее слов. — Тут не так уж и плохо? — вспомнил он ее аргумент, и Ана благодарно кивнула. — Может, сначала ты... — предложил Юджин, — А мы — мы потом? — Около фикуса есть маленькая дверь — там одежда. Подумай... подумайте еще. Давайте встретимся внизу. — Мы спустимся, — кивнула Ана. — Донни, послушай — это все не из-за того, что ты увидел. — Ладно. — Донни задержался в дверях, окинул взглядом общую комнату, как если бы в последний раз. — Ладно. Каморка медсестер встретила его, как старого знакомого. Почти в полной темноте Донни пощупал стену, поискал выключатель и сначала наткнулся на гвоздь для ключа, отдернул руку. В желтом электрическом свете Донни осмотрел содержимое своего чехла — белая рубашка с коротким рукавом, вязаный жилет, брюки в полоску, какая-то несуразная кепка — и все-таки это точно его, он вспомнил, вспомнил то, что не всплывало в памяти раньше — и медленно опустился прямо на пол, возле стула с одеждой. Окинул взглядом комнату — не выглядывает ли черный глаз из незанавешенного окна, не косится ли из-под шкафа? Где он, когда нужен, когда хочется убедиться?.. Донни взял в руки жилет, прижал к лицу — пахнет шерстью и пылью, колется; закрыл глаза, пощупал ткань и улыбнулся (разгадал, вспомнил), когда нашел две круглые дырочки с жестким оплавленным краем — одна накладывается ровно на другую. На рубашке, он знал, были такие же — там же. Ана и Юджин действительно ждали его внизу — помогли завести фольксваген, подтолкнули, когда он забуксовал в грязи. Донни посмотрел на них через боковое зеркало, опять попытался представить не в больничной пижаме, а в той одежде, что нашел в шкафу. Свои казенные вещи он спрятал в чехол, повесил на место — не скоро найдут. Ключ подошел к воротам — иначе и быть не могло. Донни толкнул их легонько, и створки начали медленно, без единого скрипа открываться. — Ну, — кивнула Ана, — ничего не скажешь напоследок? Они стояли в шаге от заасфальтированной дороги, ведущей к воротам, будто даже ступить на нее боялись. Донни секунду поколебался и запрыгнул к ним, на жухлые серые листья. — Вы решили, да? — еще раз попробовал он, сам зная, что ничего из этого не выйдет. Больничная одежда вросла в них, как вторая кожа; Донни заново привыкал к колючим брюкам и рубашке с коротким рукавом. Все увидят его руки-макаронины — но да разве важно это теперь? — Иди сюда, — вместо ответа сказала Ана и сама шагнула вперед, заключила его в объятья, погладила по спине. Донни задумался, нащупала ли она дырочку в жилете. — Ты не знаешь, что там, — зашипела она ему на ухо, — я тоже не знаю. Но Юджин — он и подавно. Ему туда нельзя. Он же вообще... — Ты поняла, где мы? — вместо ответа спросил Донни. Ана неопределенно качнула головой. — Может быть. Иногда кажется... — она начала подбирать слова, но сбилась. — Возьми ключ. — Донни вдавил теплый металл ей в ладонь. — Выпадите из окна, спрыгните с крыши — может быть тоже... вспомните. — Иди, — только и сказала Ана, стиснула его руку. — Вернись — если получится. Мы будем здесь. Донни сосредоточенно кивнул, прикусив изнутри губу. — Ну, давай, — сказал он Юджину, сжал его мягкую руку и через несколько секунд отпустил, а потом забрался в машину, подождал, пока Санта-Анна запрыгнет на пассажирское сидение и выехал за ворота, не оглядываясь. Донни проехал ровно столько, чтобы можно было оглянуться и увидеть ворота, и заглушил мотор, какое-то время просидел, сжимая руль, чтобы стихли по ту сторону ограды шаги, но ни их, ни каких-либо еще звуков не было, словно уши заложили ватой. Донни отпустил руль, хрустнул пальцами, шеей и выглянул наружу. Знакомый дом подернулся туманной дымкой, но ворота были близко, протяни руку — коснешься. Донни моргнул и открыл глаза на долю секунды позже, чем нужно, прочитал, наконец, надпись: «Морг больницы округа Биг-Стон» и кивнул своим мыслям, Санта-Анне, — пес встрепенулся, завозился на сидении. Теперь, когда было время — все время на свете — он достал папки, развязал тесьму на каждой, разложил открытыми на первой странице перед собой — Юджин, Ана и он сам. Нашел строчки под именами, в которых было две даты, и прочитал вторую: «двенадцатое августа тысяча девятьсот восемнадцатого, две тысячи второго, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого». На своей папке задержал взгляд, хоть и собирался читать по очереди, опустил глаза на самый низ страницы — «огнестрельное ранение», — потеребил дырочку в жилете и принялся читать — с самого начала.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты