Пленэр

Слэш
PG-13
Завершён
9
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
5 страниц, 1 часть
Описание:
Оставшись в одиночестве и нищете под конец жизни, Гоген может думать только об одном человеке - о том, что пленил его когда-то против его воли и даже после своей смерти не желал отпускать; о том, что мечтал о свете и видел то, чего нет, и получал от жизни меньше, чем заслуживал. Таков финальный аккорд. Это самое настоящее проклятье.
Примечания автора:
Просто робкая попытка в фэндом. Из уважения к искусству.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
9 Нравится 1 Отзывы 3 В сборник Скачать

La tristesse durera toujours

Настройки текста
Примечания:
Пленэр - техника в живописи, означающая передачу на картине всего богатства изменений цвета, обусловленных воздействием солнечного света и окружающей атмосферы.
      Когда Поль получает письмо от ван Гога, он ожидает получить письмо от Винсента — с мольбой простить ему его глупую ночную выходку и вернуться в Арль, — но письмо от Тео. Это даже неважно, потому что Поль не хочет иметь дела ни с тем, ни с другим.       Мучительные двадцать девять часов, писал Тео, он умирал мучительные двадцать девять часов, и, чёрт возьми, всё-таки умер спустя двадцать девять часов после того рокового выстрела. Может ли он, Гоген, представить себе, сколько это? Да этого времени хватит, чтобы написать пейзаж для выставки в Салоне. У него на устах, пишет Тео, поля — или Поль, Тео не расслышал. И печаль, которая будет длиться вечно.       Гоген в приступе разрывает письмо. Какое ему дело до Винсента, до этого сумасшедшего, пьющего краски? Почему Тео пишет ему об этом? Почему он, Гоген, вообще должен об этом знать? Какого хрена?       На самом деле, Гоген с самого начала знал, что такой, как Винсент, кончит плохо; поэтому никакого открытия не случилось.       Поль разрывает письмо — и вспоминает о том, как бережно хранил их Винсент. Письма к Тео, письма от Тео, — Тео умер вслед за братом через полгода. Весть застала Гогена в пути на Таити, и он подумал, что братьев следовало бы похоронить рядом, на могиле Винсента — высадить подсолнухи, на надгробии Тео — начертать благодарность.       Гоген твёрдо решил для себя: никто никогда не узнает о том, что произошло между ними той декабрьской ночью. Для этого Поль, собственно, и отбыл столь спешно на Таити, — ну, и ещё потому, что он бежал от Винсента: просто сбежать из солнечного Арля, чтобы убежать от Винсента, от мыслей о Винсенте, от воспоминаний о Винсенте, явно было мало.       А ведь той декабрьской ночью один из них вполне мог лишиться жизни: Винсент прикончил бы либо себя, либо его, Поля; его вообще стоило бы изолировать от общества и острых предметов. Поль проснулся от какого-то внутреннего толчка — будто бы чувствительное сердце стукнуло слишком громко и больно. Тёмные от сна и просто от рождения глаза распахнулись, как дверь перед званым гостем.       — Почему ты сидишь на мне, Винсент?!       Винсент похож на куклу — он не моргает, просто смотрит долго и внимательно. Поля пугает этот взгляд — затуманенный абсентом взгляд, взгляд нервного, несдержанного и истощённого эмоционально и телесно эмпата, взгляд человека, который слишком устал быть отверженным. Поля пугают обстоятельства: он лежит сейчас в кровати с этим умопомрачённым в этой ужасной комнате — она и раньше поднимала в душе Поля, тонко отделявшего прекрасное от мерзкого, волну возмущения: убогий стол, расшатанный стул, кровать на одного, в газету завернута сельдь, — и старается не дышать и, может быть, тихонько умереть, пока Винсент не видит. Поль очень боится.       — Ты любишь меня, Поль? — забавно. И отвратительно одновременно. Впрочем, вполне в духе ван Гога.       Поль пытается прогнать кошмар криком.       — Какого чёрта ты мне тут несешь? Что за глупости!       — Нет, не глупости, — Винсент небрежно, но с настойчивостью, которая так знакома всем помешанным, мотает головой. — Просто ответь.       Поль молчит, не зная, что ответить. Одно слово, одно движение может стоит ему физической и психической неприкосновенности, — а может, даже жизни, если Винсент сегодня выпил или просто не в настроении, в упадке духа, в разочаровании — о господи, как же Поль от всего этого устал! — светом.       — Я так люблю тебя, Поль, — шепчет Винсент, когда молчание затягивается. Поль хочет думать, что это всё абсент и ночь. Что это слова в словах, без какого-либо значения.— Но иногда мне кажется, что твои картины я люблю больше.       — Завязывай с этим, Винсент, — устало в конце концов молит Поль. — Ничего не выйдет, ты же знаешь.       Во мраке разносится вдох — Винсента будто бы пнули. Винсент упрямо, требовательно сжимает губы, ища глазами глаза Поля.       — Тогда зачем же ты приехал в Арль?       У Поля внутри вскипает ярость — будто взмахивает хвостом жар-птица, будто дракон разевает пасть. Винсент, это умалишённое чудо с буйными мыслями, — он как ребёнок. Как невыносимый анфан террибль, — Поль повидал немало таких на своём веку, но Винсент затмевал их всех.       — Я ничего тебе не обещал. Я не обещал тебя любить. И уж точно не обещал остаться.       И тогда-то и начинается кошмар, безумный сюр: переворачиваются кровати, бьются бутылки, брызжет кровь, Винсент орёт и рыдает, угрожая нанести себе вред — но этот шантаж малоэффективен, и поэтому ему приходится претворить замысел в жизнь. Поль мчится из дома, всё равно куда. Следующим утром Поль мчится из Арля, и ему совсем, ну вот ни капельки, не жаль Винсента, и ему всё равно, даже если Винсент всадит себе нож в сердце — а он может, ведь так «не так сильно больно».       Какой же ты трус, мысленно винит его Винсент, и Поль слышит его мысли, даже убежав далеко-далеко. Ты в меня не веришь. Ты такой же, как все.       Гоген — трус? Ну, да.       Но он никогда и не пытался быть храбрым. Самоотверженным, как Винсент? Нет. Готовым принести себя в жертву? Вот уж ни черта. Винсент видел в нём то, чего в нём не было — и поверил, что Поль намного лучше, чем он есть на самом деле. Ван Гог сам виноват, тонкая натура, хрупкая душа, устремлённая к свету.       — Почему ты так веришь в меня, Винсент? — Гоген часто спрашивал у него об этом в первые дни пребывания в Арле. И Винсент загадочно улыбался ему — боже, эта разбитая, растоптанная птичка с подрезанными крыльями ещё не забыла, как улыбаться:       — Я так чувствую, — и Винсент снова возвращался к работе, уронив на Поля свой таинственный взгляд из-под бесцветных ресниц, прислонив руку к своему сердцу, указав на него пальцем. — Это вот здесь, понимаешь?       Винсент часто поговаривал в часы их совместной работы на пленэре, прерывая уютное, расслабленное молчание — эти единственные минуты, когда Поль наконец позволял себе успокоиться:       — Я чувствую тебя, Поль.       Ему всегда нужно было всё испортить. Ну вот просто необходимо, как воздух, который он так настойчиво пытался запечатлеть, как детская прихоть, как цветы зверобоя медоносным пчёлам, как пчела — одинокому трутню.       Или:       — Я чувствую, что сегодня птицы летят на восток. Смотри, как высоко они летят.       И ещё:       — Я вижу свет, Поль. Посмотри, какие краски, какие цвета!       И Поль лишь бросал раздражённо, не глядя в небо, щурясь от солнца:       — Спустись с небес, Винсент, — Винсент смешивал эмоции, а Гоген — краски. — Ты видишь то, чего нет.       И Винсент затыкался до конца жаркого, душного, иссушённого солнцем дня, и Гогена ничуть не трогало, что это было молчание, исполненное обиды. Человеческое счастье явно не входило в планы мироздания; точно так же и у их истории не могло быть счастливого конца, — и это было понятно с самого начала, как было понятно и то, что даже заслуженное, выстраданное счастье не для них.       Они писали поля; и небо, на которое Поль не очень-то любил смотреть, ведь для этого нужно было запрокинуть голову, а он не был охоч до лишних телодвижений. Солнечные блики были как овсяные хлопья в тарелке с молоком, и небо — тоже как молоко, — добела раскалённое летним солнцем. Винсент как-то признался, что всю жизнь мечтал писать как Милле и пить как Гоген и что грезит, чтобы его жизнь после смерти была похожа на эту. На один этот момент.       Но после смерти не было света. Не было поля, залитого солнцем. Не было… Поля. У Поля не было Винсента. После смерти — чей? — Поль использовал лишь тёмное масло, тёмную акварель, тушь и уголь — и в ярости выбрасывал наброски в окно своей хижины.       Он застрял на краю мира, в этой чёртовой Полинезии, пропади она пропадом, без куска хлеба без сучка без задоринки, без желания жить и писать. Он вспоминал последние слова Винсента: что-то там про вечность.       После смерти о Винсенте вспомнили, но никто не хранил его память так долго и трепетно, как Гоген. При жизни — о господи, как давно это было! — Винсент обожествлял его, хотя давно порвал с верой; никогда еще Полю не приходилось сталкиваться с таким преданным и наивным, фанатичным и трогательным преклонением. На самом деле, Поль не удивился, когда узнал, что Винсент сделал это с собой: насколько был отравлен организм этого человека, насколько изворочена душа. Организм человека, пьющего скипидар, чтобы подавить боль, и слизывавшего краску с пальцев. И душа, оплёванная душа — как памятник, с ног до головы орошённый голубиным помётом.       А Поль? Что сделал Поль, чтобы спасти его?       Подстреленных убивают, чтобы облегчить страдания, как пристреливают загнанных лошадей; Поль ни на йоту в своем поступке не отступил от этого принципа.       Винсент ушёл красиво: просто выстрелил себе в грудь; целился в сердце, но рука дрогнула — не от страха, а на нервах, как обычно, — и пуля прошла чуть ниже. Самый зверский, самый варварский способ. Но ему всегда было на себя плевать. (Хотя Полю что-то подсказывало, что здесь что-то не чисто).       Он оставил завещание — своё последнее полотно, а вместе с ним и потомство — кучу последователей, вовсе не талантливых, но достаточно одарённых, чтобы подражать, в общем-то. «Пшеничное поле с воронами». Нет, это то, каким мир запомнил Винсента, но Винсент принадлежал не миру, а ему, Гогену. И своё последнее слово Винсент тоже приберёг для Гогена.       «Пшеничные поля». Подлинник. Издалека и без очков кажется, что картина смотрит глазами. Знакомыми, налитыми кровью глазами, лучащими боль — холст сплели из глаз Винсента, из его рук и каштановых волос, из всего его. Это была его последняя картина. В последние дни жизни, проведённые — Гоген не уверен — на поселении в лечебнице, он написал столько, что возникла мысль, будто бы он отчаянно торопился. Боялся не успеть — куда? Гогена всегда бесила его плодовитость.       Полотно ему прислала вдова Тео с запиской — дрожащие буквы, смазанные контуры, пляска смерти.       Это не я писал. Это всё ты, понимаешь? Чтобы писать, нужно чувствовать: одного трудолюбия недостаточно. Я читал умные книжки, в которых говорилось, что Бог есть первопричина движения, да что там, когда-то я действительно верил, что это так, но в Париже я понял, что для меня движение отныне — это ты. Ты — причина всего. Я почувствовал тебя, на самую вечность я даже стал тобой. Там — в Арле — я докуривал твои сигареты, обнимал твою подушку, потому что знал — ты не позволишь мне обнимать себя, не разрешишь хотя бы прикоснуться; своими детьми я считал твои творения наравне со своими, я выскребал краску из-под твоих ногтей и подметал твой сор — ты привык, что за тобой убирает жена. После Арля я больше не жил. После того, как ты уехал, не попрощавшись. И теперь не живу.       Чтобы писать, нужно чувствовать — Винсент, похоже, действительно верил в это. Он никогда не говорил ничего просто так. Вера — вот что его спасало, неподдельная, неповторимая чувственность — вот что превращало его на первый взгляд посредственные произведения в шедевры.       И Поль чувствует.       — Я оставлю завещание, — решает Поль вслух, должно быть, чтобы Винсенту оттуда было слышно. — Моё последнее полотно.       Тогда он ещё не знал, что не отделается так просто, легче лёгкого, проще простого. Но тогда — именно в тот злопроклятый день — из-под его руки вышла его лучшая картина.       Почувствуй меня, Поль.       Поль одолеет этот призыв. Кашель. Кровь. Ужасно. Яд. Звездная ночь. Проклятье. И унижение — несносимое унижение, как будто бы это сам Винсент сошёл с небес, чтобы покарать его страшной, справедливой карой.       Нет. Винсент слишком любил его. И сейчас, наверное, глядя с небес на то, как Поля тут выворачивает, он растроганно прижимает руку к некогда беспокойному, а теперь такому молчаливому сердцу, чёрному от пороха, он поворачивает время вспять: снова восходит солнце, начинается новый день, и Поль — о чудо! — жив.       Он до сих пор жив в своем шалашике на Таити — там, где после второй в его жизни судьбоносной ночи вновь ощутил жажду творить. Творить под старым девизом: забыть всё ради живописи, не знать ничего, кроме живописи. Поль больше не рисует свет, не ловит кистью воздух, Поль больше не рисует на пленэре — это было бы слишком болезненно. Днями, скрываясь в тени лачуги, он погружён в работу. Ночами он ищет звёзды — и если звёзд нет, это непременно означает, что Винсент там по обыкновению опять переживает кризис — бытия, личности, сознания, творчества, каждый его день — небольшое потрясение. Как и всегда. Поль успокаивает его: всё уляжется, всё наладится, надо только немного потерпеть.       Перетерпеть наказание. Снести его с достоинством. Вот только у Поля никогда и не было достоинства — даже части того, что имелось — вот правда, имелось! — у ван Гога.       В Арле Полю хотелось, чтобы Винсент оставил его; хотелось побыть одному, хотелось быть телом, находящимся в состоянии покоя. Глупо, но большинство их ссор происходило именно из-за этого его идиотского желания — и из-за нежелания Винсента его покидать. И теперь он, как мечтал, одинок, но не один: его везде сопровождает печаль, имеющая своей длиной вечность.       Похоже, теперь Гоген понимает, что Винсент имел в виду.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Vincent Willem van Gogh"

Ещё по фэндому "Paul Gauguin "

Ещё по фэндому "Vincent van Gogh"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты