Папина дочка

Дальнейший обед прошёл без Асоки, Падме хотела позвать её снова, но зайдя в комнату девочки, увидела, что та мирно спит, завалившись на кровать прямо в одежде и поверх покрывала. Она лежала на спине, чуть повернув голову набок, при этом сладко посапывая. Длинные чёрные ресницы чуть вздрагивали в такт лёгкому поверхностному дыханию. Лицо выглядело спокойным, расслабленным и удивительно милым, трудно было поверить в то, что именно эта девочка ещё несколько минут назад устроила в столовой такое безобразие. Во сне Асока выглядела сущим ангелом. Падме взяла сбившийся к ногам плед и, расправив его, укрыла спящую, после чего неслышно вышла из комнаты. - У нас всё получится, - пробормотала она чуть слышно - Ей просто нужно привыкнуть. Падме и правда искренне верила в то, что поведение Асоки есть ли что иное, как проявление протеста. Она скучает по прежней жизни, это ясно, а новая так непохожа на её представления о ней, вот и демонстрирует это, показывает свою обиду неизвестно на кого, как умеет. А значит надо просто подождать немного времени, проявив максимум терпения и такта, давая Асоке понять, что они с Энакином ей не враги и готовы любить её просто так, за одного только то, что она есть, не требуя никаких доказательств. Падме верила, что ещё немного и девочка оттает, привяжется сердцем к ней и её мужу и все они трое станут наконец настоящей семьёй. И стараясь внушить себе такие мысли, женщина вернулась в столовую. Сабе уже успела убрать пустые тарелки и ждала возвращения хозяйки, чтобы поставить другие. Энакин сидел в той же позе за столом и так же ждал Падме, чтобы задать ей многозначительные вопросы, которые к тому моменту, как жена вновь села за стол, превратились в один, ёмкий по содержанию: - Падме, я, конечно, извиняюсь, но зачем ты привезла это маленькое чудовище в наш тихий мирный дом? Падме ответила незамедлительно, поскольку этот вопрос был созвучен её настоящим мыслям: - Энакин, не суди её так превратно, а лучше постарайся понять, ведь это на самом деле всего лишь несчастный ребёнок, волей судьбы заброшенный в такие тяжёлые обстоятельства, к которым она оказалась попросту не готовой, вот психика и не выдержала. - Это не является оправданием для такого откровенно вызыаающего и хамского поведения в незнакомом доме и при чужих людях, - продолжал упорствовать Энакин. - Посмотри на это иначе, - не согласилась с ним Падме - Ведь одни и те же эмоции все люди выражают по-разному. Так, как они умеют это делать. Младенцы плачут, немые показывают жестами, а подростки чаще всего грубят и ведут себя вот так, желая сказать, что им плохо и хочется, чтобы их полюбили и приняли. Попробуй сделать так и ты увидишь, что она совсем не плохая, а даже наоборот, я помню, как она смотрела на меня той ночью, из окна. Она словно сочувствовала мне и хотела поддержать. На такое не способен злой человек, я это точно знаю. - Ну хорошо, я попробую, но не рассчитывай на скорый результат, - с сомнением протянул Энакин, в душе понимая, что скорее всего ничего не получится, девочка его откровенно раздражала и вряд ли когда-нибудь будет иначе. Падме иного и не требовалось, она лишь улыбнулась и благодарно поцеловала его в щеку. Она всегда знала, что мужчинам нужно больше времени, чтобы привыкнуть к ребёнку, за то потом их будет просто не оторвать друг от друга. Тем временем Сабе уже расставила тарелки для второго и подала жаркое из птицы-горак с гарниром из овощей. Падме было жаль, что Асока не поест второго, но в то же время облегчённо вздохнула, что можно временно отдохнуть от её высказываний. Энакин явно подумал то же самое, но при этом прикинул возможные шутки Тано по поводу внешнего вида жаркого, его цвета и запаха. Но рановато супруги расслабились, ведь стоило только Сабе убрать остатки обеда и принести взамен десертные тарелки и очень аппетитный на вид ванильный тортик-суфле с подливкой из ягод, как дверь кухни требовательно распахнулась, так, словно по ней ударили ногой, впрочем, скорее всего, так и было, и явила взгляду супругов заспанную, зевавшую во весь рот Асоку. Она стояла на пороге кухни и с хрустом потягиваясь, вытянула руки кверху, потом зевнув особенно громко и смачно, потерля глаза руками, чтобы окончательно проснуться, и хищным взглядом окинув стол, сконцентрировала его на торте, при этот глаза загорелись, а рот открылся и из него, подобно стае уродливых ящеров, вырвалось: - И как я должна это понимать? Вы тут, значит, вкуснятину жрете, а меня даже позвать не соизволили? Сами думали всё слопать? Ха, не тут-то было! Знаете, что у нас в приюте за такое бывает? А вот примерно такое! А затем произошло то, чего никто не мог ожидать даже в самых смелых своих предположениях. Прежде, чем Падме, привычно улыбаясь, велела Сабе поставить на стол ещё один прибор, Асока резво подскочила к столу и схватив лопаточку для торта, начала прямо с её помощью кромсать произведение кондитерского искусства на бесформенные куски, которые с аппетитом отправляла в рот, при этом измазывая в креме губы, щеки, лекку и одежду. Никто не решался приблизиться к ней, все лишь с затаенным страхом и интересом ждали, что будет дальше. Но только Падме смотрела на всё это спокойно, Энакин же делал это с надеждой на то, что теперь жена увидит, кого притащила в дом и вернёт это чудовище в приют, а Сабе ждала с предвкушением того, как хозяйка встанет и как следует всыплет этой нахалке, ведь лично у неё давно уже руки чесались. Но ничего похожего не произошло, Падме лишь молча смотрела и ждала, когда Асока насытиться и лишь когда последний кусок торта был ею проглочен, она повернулась и совершенно спокойно и даже доброжелательно спросила: - Тебе понравилось? Правда он был вкусный? И если ты не наелась, я попрошу Сабе дать тебе ещё один. Несколько секунд Асока молчала, явно не зная, как отвечать, ведь ждала она явно другого, потом, наконец, сообразила и ответила с чистосердечной простотой: - Ещё как понравилось! Я такой вкуснятины в жизни не ела! Да в приюте такое если б подали, мы бы порвали друг друга на части за один только кусок! А что, правда можно ещё один? - Конечно, - ласково произнесла Падме и уже вставала, чтобы попросить Сабе принести торт, как Энакин, неожиданно перестав сдерживаться, тоже встал и вырастая перед Асокой, почти прокричал, глядя ей в лицо: - Знаешь, девочка, если ты так часто вспоминаешь свой приют, то, может быть, тебе будет лучше вернуться туда? Так ты не стесняйся, скажи, я сразу тебя отвезу! Ещё до того, как Скайуокер начал говорить, Асока встала в боевую стойку, готовая ответить очередным хамством на готовое сорваться с губ мужчины нравоучение, но стоило ей только услышать то, что прозвучало вместо него, как все заготовленные остроты мгновенно забылись. Лицо девочки в один миг стало бледно-серым, словно вся кровь отхлынула от него, глаза, и без того огромные, стали ещё больше, губы задолжали и сузились. Сам не подозревая об этом, Энакин задел в сердце Асоки самую болезненную струну, ударил в самое слабое место. И, видит Сила, она никогда не простит ему этого. И вытянувшись в струну, тогрута пристально взглянула ему в лицо и секунду глядя в глаза Скайуокера, подняла дрожащую руку и хлестко ударила его по щеке, после чего развернулась и не издав ни звука, выбежала из столовой. Падме резко повернулась с намеченного курса, лицо её выражало сейчас полнейшее возмущение. - Эни! - бросила она мужу с укором и не удостоив того даже взглядом, отправилась вслед за Асокой, которая, как она верно предположила, скрылась от своих горестей у себя в комнате. Стучаться было излишним и потому женщина просто вошла и увидела то, что ожидала - Асока сидела на кровати, спиной к двери, и тихо плакала, размазывая по лицу слезы вперемешку с кремом и суфле. Она не всхлипывала, не устраивала шумных истерик, а просто молча лила слезы. И это сильнее всего рвало душу несчастной Падме, которая бесшумно присев рядом, положила руку на вздрагивающее плечо. Тано дёрнулась, как под током, и повернувшись, уставилась на женщину откровенно злым и враждебным взглядом. Но от Падме не укрылось, что за доли секунды до этого взгляд был совсем другим - грустным и отрешенным, а главное, в нём ясно читалось одиночество. И это было ещё хуже, особенно после того, как Асока сказала, не сводя с Падме горящего непонятными чувствами взгляда: - Если я настолько плохая и настолько вам не нужна, то будет лучше, если я тоже умру, как и мои родители, и я очень жалею о том, что не погибла той ночью вместе с ними. Падме не смогла сказать ничего в ответ, слезы безумной боли сдавили ей горло, она лишь обняла Асоку и притянув к себе, погладила по спине. Понемногу тогрута успокоилась, а женщина сумела ответить: - Неправда, Асока, ты очень хорошая и очень нужна нам, я буду любить тебя, что бы не случилось, и никогда не отдам в приют или куда-то ещё, верь мне, я очень прошу тебя. Асока с трудом подняла лицо на свою приёмную мать и помолчав немного, будто решая внутри себя некую сложную задачу, произнесла твёрдо и серьёзно: - Да, я верю тебе... Падме. И правда поверила, а скоро и искренне полюбила,... Её, но не Энакина.