всего один шанс

сигаретный дым медленно рассеивается, только срываясь с губ. затяжка за затяжкой – единственное, что спасает акихико от болезненных воспоминаний и чувств, что он с трудом прячет в себе уже столь долго и упорно. раз за разом. день за днем. акихико находит временный покой, медленно убивая себя. каждый чертов раз напивается в дрова – лишь бы забыться, почувствовать сквозь затуманенное сознание худые руки, что бережно накрывают теплым пледом и обнимают за плечи. харуки в такие моменты дрожит и изредка плачет: знает, что акихико утром обо всем вспомнит. знает, что он вспомнит и об очередных объятиях, но ни за что не скажет: просто поблагодарит, погладит по голове на прощание и уедет домой. в комнате холодно. холодно так, что мурашки бегают по коже – отопление вовсе не спасает, а накаяма вновь сбежал куда-то по делам. кажется, мусор вынести решил, или в магазин сходить? акихико не вдавался в подробности, когда харуки говорил, что покинет дом, ведь голова и без того раскалывалась, словно тысячи молотков стучали по черепу. кадзи выпускает очередной клубок дыма, легким движением руки отряхивает пепел в небольшую стеклянную пепельницу. откидывает голову назад, прикрывая глаза и дыша судорожно, словно задыхаясь от собственных чувств. чувства – они словно гитарные струны. так же натянуты чьими-то руками и однажды могут оборваться. и починит их лишь некто, кто разбирается в этом с мастерством профессионального гитариста. входная дверь тихо скрипит и с громким хлопком закрывается. акихико поворачивает голову к источнику звука, с безразличием упираясь взглядом в стену, и делает очередной затяг. потирает пальцами переносицу, щурит глаза, пытается хоть немного привести себя в порядок, чтобы накаяма не беспокоился о том, что кадзи вновь запустил себя. – о, хару, – акихико натягивает невинную улыбочку, когда харуки входит в комнату. горчичный свитер на пару размеров больше свисает с худого тела, а уже вновь короткие растрепанные волосы в беспорядке разметаны по всей его голове, – чего так долго? накаяма молча кидает в лицо друга пачку таблеток от головной боли. акихико тихо матерится, накрывая ладонью лоб, который и был целью харуки. – накаяма, твою ж мать... за что хоть? – ты говорил, что бросаешь курить и пить, – харуки тяжело вздыхает, печально смотря в пол и поправляя стрижку, к которой все никак не привыкнет, – будто тебе обязательно нужно напиться вдрызг, чтобы попроситься переночевать у меня... – проще бросить себя из окна, чем бросить все это, - грустно усмехается акихико, чуть двигаясь в сторону, освобождая харуки место в постели, – сядь. я хочу, чтобы ты был здесь. акихико тушит сигарету, оставляя ее в изящной пепельнице. мягко стучит ладонью по месту рядом с собой, вновь безмолвно прося харуки приблизиться. знает, что накаяма все еще зол, знает, что ему все еще больно и страшно оставаться с другом наедине – оно и понятно. кадзи не винит – понимает, что сам поступил как полнейший ублюдок и может и вовсе прощение не заслужить. как же давно он собирался заговорить, наконец, об этом. – я не причиню тебе вреда, никогда больше себе этого не позволю, – акихико тихо шепчет, видя, с каким страхом харуки мягко падает рядом, – ты мне важен, черт возьми, я ненавижу себя за то, что поступил, словно натуральный мудак... накаяма молчит. прожигает своим ясным и проницательным взглядом. без осуждения, лишь с некой усталостью – ему вовсе не хотелось поднимать эту тему сейчас. да и вообще никогда: что изменится, если харуки напомнит, что кадзи разбил ему сердце, поиграв с его чистыми и искренними чувствами? что изменится, когда накаяма скажет о своей любви вслух, если акихико и так о ней давно известно? – хару... – мм? – можно мне всего один шанс? сильные руки осторожно укладываются на худые плечи – не встречают сопротивления, чувствуют лишь дрожь от неожиданности. судорожно сжимаются, притягивают испуганного паренька ближе к широкому теплому телу. харуки молча жмется в ответ, весь трясется, словно в истерике. акихико слышит, как срывается его дыхание, как оно становится хриплым. как громко в этот момент стучит его сердце. акихико слышит тихие всхлипы, чувствует, как тело накаямы вздрагивает все сильнее. слезы скатываются с розовеющих щек, градом осыпаясь на плечо кадзи, в которое харуки уткнулся, без слов говоря обо всем, что чувствует. обо всех своих эмоциях, что так долго держал глубоко в себе, обо всех страхах и всей боли, что никогда не изливалась на кого-то другого – лишь на подушку, что была единственной, кто мог увидеть его слезы. – я п-прощаю... мир, что так стремительно вращался вокруг акихико, вмиг останавливается – остается лишь жмущееся к груди заплаканное чудо, столь внезапно выдавшее такую поспешную фразу. не ослышался ли кадзи? харуки захлебывается в слезах, всем телом обнимает акихико, который и сам разрыдаться в голос готов. кадзи чувствует, как по щеке ползет соленая слеза, спускаясь прямо к губам, что уже растянулись в широчайшей солнечной улыбке. акихико утыкается носом в волосы накаямы, вдыхая их приятный запах. целует в макушку, ощущает, как харуки расслабляется в крепких объятиях, ласково гладит по спине и думает о том, что отныне все будет совсем иначе.

он изменился ради него. ради самого прекрасного, что ему могла подарить жизнь. ради своего хару.