Доброту видят слепые

— А что, если я дойду до конца, а выхода там не будет? — Тогда тебе придется вернуться и пройти еще раз. — В этом нет смысла. Выход либо есть, либо нет. — Ты не прав, дорогой. Здесь все ненастоящее. Двери повсюду, но ни одна тебе не откроется, пока ты не убедишь ее, что достоин. «Достоин». Надо же. Не знай Локи наверняка, то решил бы, что в этом замешан Один. Маг прокручивал в голове это отвратительное слово уже несколько недель. Или лет. Времени как такового здесь не было. Утро никогда не наступало, сон и бодрствование сливались в одно промежуточное состояние. Первое время принц пытался соорудить подобие часов из подручных материалов, но песок таял в руках, ветки переставали отбрасывать тени, вода обращалась паром. Даже когда Локи начинал прислушиваться к мерному стуку капель, те замолкали. Это место противилось попытке подчинить его смертным порядкам. Называть себя смертным было отвратительно, но Локи понимал: для бессмертного он слишком правдоподобно умер. Интересно, как там Тор. Брат столько раз оплакивал его, что теперь, наверное, не обратил внимания. Других близких у Локи нет. Сначала он не понял, что за бледные тени иногда толпятся в углях и расщелинах, но потом догадался: Хельхейм поглощает души тех, о ком все забыли. Поэтому Фригга все еще достаточно сильна, чтобы помогать блудному сыну. Поэтому Локи не отражается в водной глади. Скоро он умрет во второй раз. — Выглядите весьма жалко, Ваше Высочество, — съехидничал Фандрал. Щеголь, как обычно. Моложе и блондинистее, чем помнилось Локи. Какая несправедливость. Маг здесь почему-то воплотился в образе ребенка. Он был таким маленьким, что с трудом сцеплял короткие пухлые ручонки над головой. В одиночестве размер не имел значения, но теперь, когда он едва доставал старому знакомому до середины бедра, Локи разозлился. Все сущее старается унизить его даже после смерти. — Почему ты еще здесь? — сменил тему маг, безуспешно стараясь понизить голос. — Кому тебя оплакивать, кроме распутных девок? — Ну вот представь, как я был хорош, раз шлюхи вымолили мне дорогу в Вальгаллу, — ослепительно улыбнулся Фандрал. Что ж, значит легенды не лгали. Это меняло все. Локи хотел ненавидеть Фандрала, но не мог. Из всех друзей Тора, только легкомысленный рыцарь не считал его обузой. За тысячу лет у них набрался бы десяток душевных разговоров. Точнее, просто разговоров. Но Локи точно знал, что рыцаря никто не заставлял, и он захотел провести время с принцем по своей воле. Это больше, чем делали другие. Локи не был настроен на разговор. Он отчаялся уже давно. Вначале он действительно собрался добраться до края Хельхейма, но не смог. Здесь все было одинаковым. Он не отличал пещеры друг от друга, мог вспомнить лишь ту, в которой находился сейчас. Локи пробовал оставлять метки: они таяли на серых камнях как снежинки. Он пытался бежать и останавливался на месте; только сердце колотилось все быстрее и быстрее, пока он не падал от усталости, чтобы через мгновение встать полным сил, но еще прочнее осознавшим, что в этой тюрьме замуровывают наглухо. Фандрал удивил его, присев на одно колено. Даже теперь он смотрел слегка сверху вниз, но стало куда уютнее. Рыцарь положил руки ему на плечи, заставляя обратить на себя внимание. Раньше бы он такого не сделал. Наверное, его разжалобила детская мордашка. Локи не помнил, как он выглядел в детстве. Когда он пытался потрогать свое лицо, руки проваливались насквозь. — А ты почему здесь? — спросил Фандрал, будто и правда ожидая ответа, а Локи захотелось рассмеяться. — Потому что я умер, — зло процедил он, глядя на серьезно кивнувшего рыцаря. — Ладно. А почему не с нами? И не с ними? — Фандрал покосился на неупокоенных скитальцев. — Еще рано, — это звучало так жалко, что теперь Локи разозлился на себя: рыцарь надавил на больное, не зная, как часто этот «ребенок» смотрел на свои ладони, убеждаясь, что они не рассеялись сизым дымом. Пока нет. — Разве ты не понял? Здесь время не имеет значения. Фандрал говорил загадками, будто познал всю мудрость мироздания. Возможно, так и было. Локи не знал, что происходит с умершими, которых не прокляли за годы грешной жизни. Вальгалла принимала даже убийц, но ни в одном раю не найдется места для предателя. — Так, значит, я здесь до конца всего сущего или дольше? Не так уж страшно, я почти обжился. Фандрал переместил одну руку ему на затылок и ласково подгладил, вызывая волну мурашек. Локи не мог вспомнить, чтобы его так трогал кто-то, кроме брата и матери. — Ты всегда был глупее, чем думал о себе, — терпеливо и жалостливо проговорил рыцарь. — Давай, Локи. Тебе придется справиться самому. Фандрал исчез также внезапно, как и появился. Маг был разочарован. Уже второй раз души являлись, чтобы ввергнуть его в еще большее отчаяние. Мать предстала перед ним вспышкой света перед воротами Хельхейма. Она казалась теплой, как солнце, и ее слова вселили надежду. Локи искал выход, пока не почувствовал, что сходит с ума. Когда его тело стукнулось об пол корабля, он продолжил падать. Он никогда в серьез не размышлял о загробной жизни, но все же ожидал чего-то более впечатляющего. Хельхейм был бесконечным ущельем. Черная вода, холодные камни, извечная дымка. Здесь не было течения или ветра, двигались только местные заключенные. Если взять камень и бросить в воду, он беззвучно пойдет на дно, оставив одно кольцо ряби. Оно доберется до берегов, и гладь снова станет ровной, как зеркало, а галька окажется на прежнем месте. Локи не нуждался в пище или сне. Это не радовало. Иначе его бессмысленное существование хоть немного разнообразилось бы. Что толку в озерах, если входя в них, не чувствуешь воду? Почему ее нельзя набрать в ладони, чтобы омыть обветренное лицо? Локи даже не знал, что именно должно причинять наибольшие муки. Одиночество не пугало. Мага приводила в отчаяние нереальность происходящего. Лучше бы он исчез, чем бесцельно бродил по миру духов. Приятных воспоминаний не осталось, грезы о мести опостылели. Даже боль была недоступна, и пустота оказалась страшнейшей пыткой. Он сомневался в том, что все еще существует. — Тоже пришла позлорадствовать? — он заговорил первым, больше не стесняясь своего ущербного облика: если это часть кары, он примет ее с достоинством. — Думаешь, в Вальгалле нет занятий поинтереснее? — голос Сиф был поразительно глубоким. Воительница выступила из тьмы ближе к нему. Локи присмотрелся. Брони было куда больше, чем обычно, а на плече лежала толстая черная коса. При жизни ее волосы были короче и реже. Сиф выглядела просто огромной, больше любого мужчины: выше и шире в плечах. Может, ему почудилось, ведь сам он едва возвышался над землей, но все же… Сейчас она будто могла на скаку остановить Слейпнира. Ее руки были мужскими, толстые загрубевшие пальцы лежали на исполинском мече, на вид способном резать камень как масло. Локи догадывался, в мире живых нет такой стали. — Мало ли, может там женщинам положено сидеть за прялкой, — съязвил Локи, с трудом сумев отвести глаза, а затем не сдержался и добавил: — Фригге бы понравилось. Если что и хранило его рассудок в целости, так это понимание, что мама сейчас в лучшем мире и все еще любит его. Всеотец никогда не был всемогущим, но его царица, наверное, смогла бы зажечь своей добротой гаснущие звезды. — Ей нравится. Локи кивнул, большего ему было не надо. Он сел и прислонился спиной к стене, становясь совсем крохотным: пряжка на сапогах Сиф теперь оказалась выше его головы. Он бы и на колени встал, заставь это женщину уйти, но она продолжала возвышаться как статуя, теперь больше напоминая Хеймдалля, чем себя прежнюю. Она пришла не просто так. — Дай угадаю, ты будешь говорить загадками? — Иначе нельзя. Умел бы слушать, нашел бы выход. Жаль, что в отличие от Фандрала, воительницу не пленил его невинный вид. Это было унизительно, но принц не отказался бы от толики жалости. — Больно мне нужна ваша Вальгалла. Лучше я буду коротать остаток вечности в небытие, чем столько же слушать ваши пьяные вопли. Это было бы то же самое. В легендах падшим воинам обещали вечный пир. Но на асгардских праздниках Локи смотрел на чужое ликование со стороны. Он не был желанным гостем, даже восседая подле главы стола. Для него не существовало рая. Раз суждено остаться в одиночестве, пусть у его мучений не окажется зрителей. — Наши? Один Всемогущий, да все хуже, чем я думала, — Сиф обреченно выдохнула, и порыв воздуха едва не снес мага с места. — Локи, ты глупец. Что по-твоему происходит? Его незваные гости будто сговорились по очереди называть его дураком. Кто бы говорил. Локи иногда сомневался, что друзья его дорогого братца способны прочитать что-то кроме вывески «Таверна». — По-моему мне не дают перетерпеть посмертные муки в уединении. Это жестко даже для наказания. — Наказания за что? — Тебе ли об этом спрашивать. Локи спрятал лицо в коленях. Ему хотелось вскочить и излить свой гнев на гостью, но он сомневался, что эту чудовищную валькирию испугает малыш, грозно топнувший ножкой. Почему же они все такие разные? Кто решал, во что преображаются души в ином мире? — Я ни в чем тебя не обвиняю, — вдруг сказала она с небывалой мягкостью. — Я слышал обратное, — ответил Локи и в замешательстве добавил: — Ты меня ненавидишь! — С тех пор многое изменилось. Маг не знал, что думать. Он ожидал издевательств, но старая противница прощала ему грехи. Почему Фандрал и Сиф, когда-то равнодушно смотревшие, как его уводят в темницу, теперь прервали свой вечный праздник, чтобы его поддержать? — Разве? — спросил он в пустоту. Время его призрачной гостьи вышло. Локи пытался дословно воспроизвести совет матери. Ему нужно пересекать Хельхейм до тех пор, пока он не станет достойным. Только зачем куда-то ходить, если двери повсюду? Как он станет достойным, если ничего не происходит? Хельхейм был каменистым подземельем. По низкому потолку округлой пещеры стекала вода. Куда ни повернись, один выход был за спиной, а другой перед глазами. По правую руку всегда оказывался омут, над ним лениво кружились обреченные тени. Локи переходил в следующую пещеру, и обнаруживал то же самое. Сравнить расположение обугленных лиан и колючего мха не выходило: он знал, что пещеры разные, но не находил этому доказательств. Он устал жалеть себя. Хотелось присоединиться к блуждающим духам, чтобы Хельхейм наконец впитал и уничтожил остатки его разума, но какая-то глупая тварь в мире живых не хотела его отпускать. Он упал на каменистую породу. Боли в коленях не было. Принц начал царапать поверхность ногтями: они должны были ломаться и отходить от мяса. Руки замерли. Локи знал, что это его конечности, но управлял ими, только когда ему позволяли. Он наклонился и размашисто лизнул камень. Ни вкуса, ни осязания. Принц лег на бок и зарыдал. Тело сотрясалось, глаза оставались сухими. Локи потерял счет своим попыткам добраться до края Хельхейма. Он успокоился, провалялся на холодной тверди еще Хель знает сколько времени и снова начал переходить из пещеры в пещеру. «Первая», — думал он и начинал свой путь. «Вторая», — загибал палец принц и не глядя несся к следующему выходу. «Вторая», — считал он снова и снова. Гости не появлялись уже давно. Трех, видимо, вполне достаточно, а может и многовато для презренного существа, вроде него. Это к лучшему, все равно от них никакого толка. Локи лег на живот, подполз к озеру и посмотрел на матовую гладь. Утопиться бы, да он уже мертв. Это сломанное зеркало навело на мысли о сестре. Также ли она провела тысячелетия своего изгнания? Локи задумался, и когда его взгляд снова сфокусировался на воде, из глубин омута на него пристально смотрел единственным глазом черный ворон. — Я рад тебя видеть, сын мой, — сказал отец, а Локи начал в ужасе отползать назад. Он не хотел больше слышать этот голос. Они ведь так хорошо расстались. Один все ему простил, а Локи оставил планету на растерзание Суртуру и передал Таносу Тессеракт. Тор лишился молота и глаза. Половина их народа погибла. Хеймдалль и тот умер, хотя всегда казалось, что Страж такой же вечный, как стены золотого дворца. Не дождавшись обвинений, Локи набросился на отца первым и прокричал: — Ты ушел, когда был нужен нам! — Нет. Я ушел, когда понял, что мои сыновья готовы, — тут же ответил Один, будто зная заранее, какими именно словами его встретит младший ребенок. — К чему? А, ну да, «вы оба рождены царями», я помню. Новости до вас долго доходят. Асгарда больше нет, — признался принц, не собираясь оттягивать неизбежное: призраки исчезали, когда говорили то, зачем пришли; ему не нужна пустая болтовня. — Есть, — опроверг Всеотец, будто это было очевидно, и вдруг мечтательно произнес: — Ты был чудным ребенком. Помнишь свою первую охоту? Локи помнил. Отвратительный день. Праздник в честь Фрейи. Принц даже из дворца тогда еще не выходил, он был таким же маленьким, как, как… сейчас. Бальдр все утро возился с Тором и предложил зятю взять племянников на охоту: нужно было набрать дичи к пиру. Царь согласился. Отряд состоял из двух дюжин прославленных асов и ванов. Локи впервые увидел, откуда берется еда на их столе. Все охотники смеялись над плачущим принцем. Локи до сих пор ел мясо лишь тогда, когда не было альтернативы. — Да, я опозорился, как никто прежде, спасибо, что напомнил, а то я начал потихоньку радоваться жизни, — маг сумел взять себя в руки: голос не дрогнул. — Ты закрыл собой олененка, когда Тор собрался стрелять. — Он бы все равно промахнулся. И это просто олень. Мы могли вернуться с охоты без дичи. — Что тебе тогда сказала Фригга? — ворон говорил, не раскрывая клюва, и его глаз блестел как крохотный драгоценный камень. — Пыталась меня успокоить, как всегда, — фыркнул Локи, потом припомнил точнее, и горло сдавило от любви к этой женщине: — Сказала, что я один поступил как мужчина. — Почему? — Я защитил слабого. Спас жизнь. Сострадание, смелость и все прочее. Она всегда была слишком добра ко мне, — Локи не верил в то, что говорил, и они оба это знали: в мечтах принца каждое обращенное к нему лицо озарялось улыбкой. — А я — недостаточно, — вдруг укорил себя царь, — Я говорил, что горжусь тобой, но ты мне не верил. Жизнь подарила мне троих прекрасных детей, а я не сумел вырастить их счастливыми. Хелу я потерял. Тор справится, надеюсь, но он пережил столько горя: Фригга никогда меня не простит. И вот передо мной стоишь ты. Ты знаешь, как покинуть это место, но не можешь по моей вине. — Твоей? Нет… Я… Мама сказала, что я должен стать достойным, — все призраки заставляли Локи испытывать недоумение, но отец окончательно запутал. — Нет, сынок. Ты не умеешь слушать. В этот раз Локи кричал. Ворон сгинул, оставил сына в истерике. Почему все они давали ему надежду? Отец еще и оленя проклятого вспомнил. К чему были все эти советы, притчи, напутствия, если выхода как не было, так и нет. «Научись слушать.» «Многое изменилось.» «Почему ты здесь?» «Дверь откроется, когда ты убедишь ее, что достоин.» Локи вернулся к озеру и вошел в него по шею. Он предпринял бессчетное количество попыток, каждый раз надеясь, что это может сработать. Сейчас он был уверен. Ответ оформился так быстро, будто маг все же пришел к нему не сам. — Я жив, — сказал Локи, поражаясь собственным словам, — Я защищал брата и свой народ. Мое место с ними. Он утонул в солнечном свете: мама снова его обняла. Слова поглотил шум, вспышка унесла Локи из пещеры. Брошенное тело продолжало парить между осколков разрушенного корабля. Дышать было нечем, но сердце билось, кровь согревалась. Шея болела немыслимо, удалось на пробу шевельнуть пальцами. Локи открыл глаза. Он чувствовал так много, что наконец-то по вискам покатились слезы. Рядом была Земля, а уши улавливали эхо вороньего крика.