Нарисованное солнце

У Сычжуя никогда не было привычки прятать свои вещи. Когда А-Лин был совсем мал, его не пускали в комнату Юаня, если он сам не присутствовал при этом. Когда же мальчик подрос, он и сам стал уважительно относиться к личному пространству наставника, заходя только чтобы вернуть на место то, что ему разрешили взять ранее, либо за книгами, доступ к которым запрещен ему никогда не был. Поэтому Лань Юань никак не ожидал, что, открыв дверь, он наткнется на своего воспитанника, который, стоя посреди комнаты, созерцал разбросанные по всему полу портреты Цзинь Лина. Те самые, что Сычжуй рисовал в попытках увековечить в своей памяти столь родной и ускользающий от него образ. — Что... это?.. — полушепотом спросил А-Лин, как завороженный глядя на рисунки. — Почему на них я? — Это... — Сычжуй замолчал. «На этих рисунках изображен ты». «Нет, это не ты». Что ему следовало ответить? Оба утверждения были верными и в то же время ими не являлись. Но А-Лин, похоже, сам уже нашел ответ. Его рука потянулась к листу, на котором Цзинь Лин с гордостью протягивал ту самую шпильку, красовавшуюся сейчас в волосах Лань Сычжуя. От волнения у Юаня перехватило дыхание. Он не знал, что сказать теперь, когда мальчик узнал правду. Он не мог предугадать, как тот отреагирует. И это по-настоящему пугало. В самом деле, только А-Лин мог заставить его почувствовать столько эмоций зараз. — Я часто спрашивал себя... — начал А-Лин глухо, когда напряжение, казалось бы, достигло своего пика. — Почему именно мы? Почему наша семья? Лань Юань сглотнул. Мысли по-прежнему не формировались в предложения. Единственное, что он смог из себя выдавить, было: — Ты никогда не задавал вопросов. С такого ракурса Сычжуй не мог разглядеть его лицо. А мальчик явно не хотел показывать его, уставившись вместо этого на рисунок. — Потому что я боялся узнать, — ответил он наконец. — Мне нравилось тешить себя мыслями о том, что я особенный. — Ты и есть особенный, — взволнованно отозвался Сычжуй. В самом деле, А-Лин не мог не быть особенным для него. — Это совсем разное, — А-Лин вздохнул, повернувшись к наставнику. Его лицо исказила горечь, а глаза лихорадочно блестели в полумраке свечей. — Сказал бы ты мне это раньше, я был бы на седьмом небе от счастья. Но теперь... Он показал Сычжую портрет, который до сих пор держал в руке, и покачал головой. — Так глупо... — с его губ сорвался смешок. — Все это время я ревновал тебя к самому себе. Лань Юань молчал, опустив взгляд в пол. По какой-то причине он чувствовал себя предателем по отношению и к А-Лину, и к его предыдущей жизни. Так, будто нарисовав Цзинь Лина, он тем самым совершил нечто плохое. Нечто непоправимое. — Кто-нибудь еще знал? — спросил А-Лин, не дождавшись какой-либо реакции. — Твой отец. — И позволил тебе остаться здесь? — в голосе мальчика промелькнули нотки удивления. Уловив это, Сычжуй вскинулся. — У меня никогда не было никаких грязных намерений касаемо тебя, — выпалил он в отчаянии. Больше всего Лань Сычжуя пугало, что А-Лин посчитает его каким-то старым развратником, превратно истолковав все, что было до этого момента. — Что, я недостаточно хорош? Вопрос А-Лина поставил Юаня в тупик. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, прежде чем Сычжуй взял себя в руки. — А-Лин, что за глупости? — Сычжуй сжал края рукавов в волнении. — Дело совсем не в этом. Я с самого начала решил, что не буду вмешиваться в твою жизнь. — Но ты уже это сделал, — буркнул А-Лин. — Ты и есть вся моя жизнь. Единственный близкий человек, который у меня остался. — Тебе всего семнадцать, — возразил Лань Юань. — В будущем ты можешь встретить достойную девушку, завести семью и... — У меня были, — перебил его мальчик. — Что? — Грязные мысли. Сычжуй замолчал. А-Лин молчал тоже, уставившись куда-то в угол. Его щеки пылали алым. —...Уже поздно, — произнес Сычжуй наконец. Просто потому что нужно было что-то сказать, — пора ложиться спать. Окинув его быстрым взглядом, А-Лин тут же вновь опустил голову и, по-прежнему не издавая ни звука, направился в соседнюю комнату. Когда дверь за ним закрылась, Сычжуй опустился на пол, собирая разбросанные рисунки. Кончики его пальцев едва заметно дрожали. Признание А-Лина перевернуло в нем все, что Юань воздвигнул за годы жизни с ним. И теперь он абсолютно не представлял, что ему делать с этим. Как взрослому — и очень взрослому, надо заметить, — человеку, Сычжую следовало сесть и обсудить с А-Лином все в полной мере. А что он сделал? Испугался и начал искать пути отступления. Цзинь Лин укоризненно смотрел на него с листа бумаги. Сычжуй машинально разгладил помявшийся уголок и виновато посмотрел на него в ответ. Любил ли Сычжуй А-Лина? Безусловно. Любил ли он его таким, какой он есть, отличным от Жуланя человеком? Снова да. Иногда Сычжую казалось, что встреть он А-Лина в более позднем возрасте, он мог бы полюбить его, даже не зная, связан ли он с Цзинь Лином. Но он всегда одергивал себя, считая это гнусным по отношению к обоим. Его любовь к А-Лину с самого начала носила нежный жертвенный характер. Сычжуй никогда ни на что не надеялся и права надеяться не имел. Поэтому он даже думать не смел о том, чтобы когда-либо хотя бы попытаться пересечь грань, что была между ними. В конце концов, А-Лин был всего лишь ребенком. Мальчиком, который вырос у него на глазах. Чистым и невинным. Погрузившись в медитацию, дабы очистить мысли, Сычжуй то и дело слышал, как поскрипывала кровать за стеной, когда А-Лин беспокойно ворочался с боку на бок.