Два ворона

Слэш
NC-17
В процессе
13
автор
shut up wade бета
Размер:
68 страниц, 2 части
Описание:
Ивар побеждает, быстро и кроваво. Уббе ранен, а Хвитсерк жалеет о своём выборе.
Примечания автора:
Работа не имеет цели кого-то задеть, оскорбить, что-то пропагандировать и т.д. Это просто художественное произведение, и носит исключительно развлекательный характер. Не переносите прочитанное на реальность, и думайте собственным умом. 18+.
Герои живут где-то в 800-900 годах. Их образ жизни и мышление отличается от современного, и многие их поступки, слова и т.д. могут быть некорректными с позиции современного человека.

Все персонажи, имеющие отношение к каким-либо действиям сексуального характера возраста 18+
На начало событий: Уббе – 23. Хвитсерк – 21. Ивар – 19.

AU на момент начала: в сражении за Йорк после отплытия Уббе, Хвитсерк убивает Этельвульфа. Предложение напасть на Каттегат после победы в Йорке исходило от Ивара, а не от Хвитсерка. Обо всем этом говорится в тексте. Отмечаю это т.к. все герои в той или иной степени «ненадёжные рассказчики». В главах представлена их точка зрения, исходящая из их знаний о событиях, средневекового мышления и т.д. И герои могут врать.

Могут присутствовать исторические неточности, но не хуже, чем в сериале. И никакого Ролло с армией. Это рояль в кустах. Многое в работе будет сосредоточено на закрытии сюжетных дыр сериала и выпиливании сериальных кустовых роялей. Начало событий: 5х10. Каноничный 6 сезон намеренно будет игнорироваться. Не рекомендовано фанатам Ивара.

Метки и персонажи могут дополняться по ходу написания.
Коллаж - обложка: https://www.pinterest.ru/pin/580331101981557242
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
13 Нравится 5 Отзывы 1 В сборник Скачать

2.Huginn & Muninn

Настройки текста
Примечания:
Вальравн – «ворон убитых». Сверхъестественный ворон-оборотень, который клюет тела мертвых на поле боя, способен превращаться в человека после того, как съест сердце ярла или конунга. Иногда их описывают, как наполовину волков, а наполовину воронов.
Хельхест – трехногий конь Хель. Ассоциируется со смертью и болезнью.
Песнь ворона – Hrafnsmál. Реально существовавшая фрагментарная скальдическая поэма.
Торбьерн – историческая личность, но в сериале не встречается. Был одним из скальдов Харальда, автор «песни ворона». Будет эпизодически встречаться в тексте.
Эдда о Харбарде – Hárbarðsljóð. В сериале, Рагнар рассказывает ее Уббе и Хвитсерку, чтобы поддеть Аслауг, зная о ее измене.
Эдда о Риге – Rígsþula или Rígsmál. Упоминается Лагертой, когда она говорит, что Риг – другое имя бога Хеймдалля.
Эдда Трюме - Þrymskviða. Одно из самых известных произведений поэтической Эдды. Синопсис – Великан Трюм крадет молот Тора и требует выдать Фрейю за него замуж. Фрейя отказывается. Вместо Фрейи асы одевают Тора как невесту, а Локи - как подружку невесты, и оба отправляются в Ётунхейм на "свадьбу".
Вигрид – канонический персонаж. (Поясняю, т.к. он очень эпизодический и его могли не запомнить)

Саундтреком к главе можно считать: Einar Selvik - Hrafnsmál (The Words of the Raven).
И большое спасибо тем, кто отправлял сообщения об ошибках в пб!
После грозы к Уббе окончательно возвращается ясность сознания. Головная боль проходит, переставая заглушать все мысли и создавать ощущение, что их нет вовсе. Происходящее больше не кажется видением или сном, но Уббе не знает, лучше ли ему от этого. Он почти не различает день и ночь, в доме без окон свечи всегда горят одинаково тускло. Очага нет, оборудовать его в маленьком, грубо сработанном походном доме не имеет никакого смысла: еду готовят на кострах на улице, а для тепла есть меха. В определенные моменты становится холоднее, ветер задувает через щели между досками, и Уббе кутается в мех плотнее, догадываясь, что наступила ночь. Он ориентируется на трэллов, которые приносят еду: если из щелей и открытого дверного проема льется бледный, серый свет – утро, если рыжеватое освещение факелов и костров – вечер. Если Хвитсерк куда-то уходит, то скорее всего, наступил вечер, и скоро ужин. Но последнее плохой способ: порой Хвитсерк никуда не уходит ни днем, ни ночью, полирует оружие, точит нож и вырезает что-то из деревянного бруска или играет с Уббе в хнефатафл до самого ужина. Уббе не очень любил эту игру раньше, предпочитая охоту, стрельбу из лука, рыбалку или тренировки с мечом, да и Ивар всегда выигрывал у него, но теперь это хоть какое-то занятие. Большую часть времени Уббе старается спать. Просыпаться не хочется совсем: вне сна есть только боль, скука и ожидание. Он бы предпочел вечный сон, будь у него возможность выбирать: пробуждение приносит тревожные и унылые мысли о собственной судьбе, Иваре, Бьерне, Торви, Хальвдане и Харальде, и, в конечном счете, о Хвитсерке. Странно находиться с ним в одном доме, буквально в нескольких шагах, после произошедшего. Странно видеть его мирно засыпающим рядом. Странно проводить пальцами по переплетениям рун на куске рога, зная, кто их вырезал и зачем. Странно и неправильно обнимать его снова. Хвитсерк в основном молчит, и выглядит рассеянным, задумчивым и измученным: бледный, с воспаленными глазами и залегшими под ними тенями. Его кисти часто дрожат, как-то он чуть не рассекает себе ладонь, когда нож соскальзывает с деревянного бруска, а в другой раз дергается только после того, как лезвие уже разрезает кожу возле ногтя. Днем он тоже много спит, еле выбираясь из постели к завтраку, а вечерами – пьет эль. Хвитсерк всегда любил выпить больше, чем он, Уббе же старается не пить много и не встречаться ним взглядом лишний раз. Пьяным в грозу обнять Хвитсерка было просто, куда лучше, чем думать о его или своей смерти, или их сражении и предательстве. Сказать, что скучал – тоже. Трезвым Уббе не может отделаться от странного чувства вины за все это, даже не зная, перед кем эта вина. Он не должен был. Не так поступают с врагами. Но и считать Хвитсерка врагом в полной мере – сложно. Если бы Уббе мог принять эту мысль, то смог бы и убить. Вместо этого он просто ушел, не найдя сил на удар мечом, и позволил увести себя в лагерь Ивара, как – Уббе помнит очень смутно. Зато хорошо помнит холодную волну страха после того, как увидел Хвитсерка с ножом Ивара у горла, и это единственное, что ярко отпечаталось в его памяти из событий после битвы. Уббе хотел бы думать, что это было видением, чем угодно, кроме реальности, но у него нет никаких иллюзий: Ивар действительно сделал это. Он убил одного их брата, ничто не остановит его от убийства второго, или их всех, если Ивар пожелает. О Иваре думать ничуть не легче, чем о Хвитсерке. От одних воспоминаний о его образе, резком и властном голосе на переговорах, руке, сжимающей нож, лице, искаженном яростью и ненавистью, становится неуютно и жутко, словно он не его младший брат, а Вальравн, принявший его обличье. Находиться в его полной власти – злая шутка Богов. Уббе уплыл из Йорка, чтобы этого не произошло, но в итоге стало только хуже. Уббе не хочет ни видеть Ивара, ни говорить с ним, ни слышать о нем, желая вовсе забыть о его существовании, но это невозможно, пока он находится в плену, и его фигура нависает в сознании угрожающей тенью. Уббе уверен, что Ивар еще вмешается, множество раз, и с опасением ждет этого момента. Его предположения оправдываются к пятой ночи после грозы, когда он неуклюже расчесывает волосы гребнем, прежде чем попытаться заплести их хотя бы в одну косу. Охрана отворяет дверь с протяжным скрипом. Хвитсерк хмурится за столом, задумчивость и отстраненность на его лице сменяются напряжением. Он откладывает деревянный брусок, поднимаясь с лавки, но нож не выпускает. На пороге тяжело стоит Ивар с закованными в железо ногами, что-то тихо говорит воинам у дома, и ковыляет внутрь, опираясь на костыль. Уббе кладет гребень рядом с подушкой, наблюдает, как Ивар сухо и небрежно кивает ему и Хвитсерку, заставляя себя чуть кивнуть в ответ, как он неуклюже устраивается на лавке, а Хвитсерк отходит от него, садится на кровать, и вертит нож в пальцах. От этого Уббе становится немного спокойнее: так Ивар не дотянется до Хвитсерка, не сможет в одно быстрое движение выхватить нож и приставить к его горлу. Охранник пристально смотрит на оружие у Хвитсерка, затем на Ивара, но тот кивает ему и взмахивает рукой, и он послушно удаляется за дверь. Уббе коротко переглядывается с Хвитсерком, стараясь понять, зачем Ивар соизволил лично явиться сюда, но по лицу Хвитсерка догадывается: он не знает. – Что ж, дождь закончился, – говорит Ивар, склонив голову вбок, – Теперь по дорогам смогут проехать телеги, и мы должны выдвинуться в Каттегат как можно скорее. – Я и Уббе можем остаться здесь, – предлагает Хвитсерк, пожимая плечами, – Большая часть раненых все равно задержится. – О, нет. Вы поедете со мной, – Ивар раздраженно взмахивает рукой. – Зачем? Какой от этого толк? – качает головой Хвитсерк. – Хвитсерк, я не собираюсь сидеть в Каттегате и ждать, что еще неразумного ты сделаешь, – он говорит зло, таким тоном, будто его слова нечто очевидное, – Бьерна, Хальвдана и Хемунда так и не нашли, – по тому, как еле уловимо искажается его лицо на этих словах, Уббе понимает: это задевает его больше, чем что-либо другое, – Так что вы отправитесь со мной. – Я не хочу ехать туда сейчас. И не желаю сидеть с твоей охраной у дверей. Я что, теперь твой пленник? – неожиданно резко отвечает Хвитсерк, вскидывая голову и сжимая нож. На мгновение Уббе кажется, что и Ивар сейчас свой нож выхватит. – Нет, – тянет Ивар, сжимая пальцы на костыле, – А ты что, хочешь куда-то пойти? – он издевательски приподнимает брови, – Так иди, разве я удерживаю тебя против воли? – Твоя охрана торчит у дома круглые сутки, – раздраженно фыркает Хвитсерк в ответ, – Пусть таскаются за тобой, а мне они не нужны, – Уббе жалеет, что не может увидеть лица Хвитсерка. Его прежние предположения, что Ивар, Хвитсерк и Харальд пришли к какому-то соглашению, и поэтому Ивар не появлялся больше, окончательно разрушаются. Наверное, стоило самому спросить Хвитсерка об этом. – Я всего лишь забочусь о тебе, брат, – пожимает плечами Ивар, – Разве они докучают тебе? Скажи, если да, и я прикажу им проявить… Больше вежливости, – ехидно заканчивает он. – Нет, – Хвитсерк качает головой, и тут же морщится, трет висок, – Уббе рано перевозить, и я не оставлю его здесь с твоими людьми. – Но вам, – он пристально смотрит на него, и от его взгляда Уббе холодеет, – придется, – Ивар переводит взгляд на Хвитсерка, и добавляет, – До Каттегата всего день пути, – он снова смотрит на него, – Переживешь как-нибудь. Мы отправимся через три ночи, – решительным тоном заканчивает Ивар. Уббе ничего не отвечает, стараясь смотреть только на напряженно-прямую спину Хвитсерка перед собой, нервно касаясь браслета отца на запястье. Перед битвой Уббе не хотел, чтобы браслет был на руке, которой он мог убить Хвитсерка, и надел его на левое запястье, а не на правое. Ни боги, ни их отец точно не желали бы видеть, как они убивают друг друга. Даже теперь совсем снять его Уббе не решился, надеясь, что боги еще вмешаются и помогут ему справиться со всем кошмаром, что затеял Ивар. – И ты пришел ради этого? – с недоверием спрашивает Хвитсерк, сжимая рукоять ножа так сильно, что костяшки белеют. – Да, – ухмыляется Ивар, – А что, это проблема? – Никаких проблем, Ивар, кроме твоей охраны и… – Что молчишь, а, Уббе? – перебивает его Ивар. Уббе чуть не вздрагивает, вовремя подавляя это, и переводит взгляд на Ивара. – Мне нечего сказать тебе, Ивар, – отвечает Уббе, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия. Он сделал на переговорах все, что мог. Вопрос – только формальность или издевка. Что бы он ни ответил, слушать Ивар не станет. – О, в самом деле? – наигранно удивляется Ивар. – Оставь его, – вмешивается Хвитсерк. – Я хочу узнать, что Уббе скажет об этой новости, – Ивар кривит рот и стучит пальцами по костылю. – Ну конечно, – Уббе не помнит, чтобы когда-то слышал в голосе Хвитсерка столько злой язвительности, и он заставляет себя собраться. – Мне все равно, – быстро произносит Уббе, чтобы не позволить Хвитсерку продолжить, и их разговор не стал таким же, как в первый раз после битвы. – Ты же хотел вернуться в Каттегат. Ты должен быть рад, что наконец-то увидишь его освобожденным от захватчицы, – разводит руками Ивар, выжидающе глядя на него, – Как теперь тебе может быть все равно? – Мне нечего сказать, – повторяет Уббе, цепляясь пальцами за браслет и желая, чтобы этот разговор закончился как можно скорее. – Что ж, раз Уббе нечего сказать, то решено: у нас, – Ивар выделяет это слово, пристально глядя на Хвитсерка, – нет причин задерживаться здесь. Ивар поднимается, сразу отмахиваясь от попытки Хвитсерка добавить что-то еще. На брошенное ему вслед Хвитсерком «Я никуда не поеду» он коротко рявкает: «Поедешь», и ковыляет до двери. После стука охрана открывает ее и пропускает Ивара вперед. Когда дверь плотно закрывается, Уббе осознает, какое леденящее напряжение сковывало его, и опасения за Хвитсерка, которых точно быть не должно. Уббе хотел бы злиться на Хвитсерка: за предательство, за то, что отказался остаться с ним, за то, что притащил в лагерь к тщеславному и полубезумному Ивару и не дал умереть в битве, как подобает воину. Хотел бы возненавидеть Хвитсерка, но не получается, даже злость проходит за первую неделю после сражения. Есть боль от его предательства, она терзает его, и Уббе не знает, когда сможет ее преодолеть, есть разочарование и опустошение, пришедшее на смену мрачной тоске, но нет ненависти. Да и какой в ней смысл, если Уббе все равно валяется в его доме без возможности уйти. Хвитсерк оборачивается на него, поднимается, проходит по комнате, останавливаясь у стола. Уббе кажется, что он сейчас со всей силы воткнет нож в деревянную столешницу, но тот резко выдыхает и разжимает ладонь. Нож со звоном падает, и Уббе замечает, что пальцы у Хвитсерка чуть подрагивают. Он окончательно перестает понимать происходящее, один поступок Хвитсерка не удается логически связать с другим. Все сломалось и развалилось, и Уббе чувствует себя таким же сломанным и разбитым. Хвитсерк снова оглядывается, затем смотрит на нож, но не забирает его, оставляя на столе, и проходит обратно. Он падает рядом на кровать, опираясь спиной на подушку. – Тебе рано ехать, – говорит он, – Твои раны еще не зажили, а в Каттегате Ивар станет конунгом и, – он сбивается, проводит ладонью по лицу замолкает. На самом деле, раны Уббе заживают неплохо. Порез на животе практически не беспокоит его, только неприятно саднит, но ребра продолжают назойливо ныть, и сделать глубокий вдох, а тем более резкое движение, больно. Он может пользоваться правой рукой, но она отвратительно болит, так, что Уббе старается лишний раз не шевелить ею. Но в целом Уббе чувствует себя намного лучше, чем раньше, так что слова о ранениях, скорее всего, просто отговорка. – По-твоему, я в самом деле так слаб, или есть друга причина для того, чтобы не ехать? – спрашивает Уббе, не особо надеясь на внятный ответ. – Ничего из этого, – быстро отвечает Хвитсерк, – Я не хочу, чтобы ты еще больше пострадал в дороге или в Каттегате, и только. – Меня все равно отвезут туда, – мрачно отвечает Уббе, – Не имеет значения, когда именно. Полагаться на Хвитсерка непривычно: он младше, да еще и должен быть его врагом. Его слова не дают понять, верит ли он сам в то, что говорит или, это странная, непонятно кому нужная, ложь. Уббе не может и не хочет доверять ему после предательства. Но выбора у Уббе нет. Как и нет разницы: хоть верь Хвитсерку, хоть нет, итог один – Уббе ничего не может сделать, только смириться. – Мне жаль, что все так получилось. Я этого не хотел, – говорит Хвитсерк после недолгого молчания. Он тянет руку к его лицу, но Уббе перехватывает его кисть здоровой рукой, сначала желая отстранить ее от себя, но поймав его расстроенный и взволнованный взгляд, только чуть сжимает ладонь, позволяя опустить ее себе на шею. – Я поговорю с Иваром, ладно? – Хвитсерк легко проводит большим пальцем по его лицу, не задевая затянувшуюся царапину на щеке. Так, словно ничего не изменилось, и он не предавал его. – Ладно, – соглашается Уббе, подавляя желание попросить Хвитсерка быть осторожнее с Иваром или вовсе не говорить с ним об этом, опасаясь, что это выдаст его излишнее волнение. Да и не в его положении раздавать советы. Хвитсерк кивает, перебирает пальцами спавшую на плечо прядь волос, отстраняется и устало закрывает глаза. Он съезжает вниз, укладывается головой на подушку, берет гребень, проводит по вырезанным на нем переплетениям узора и рун, сжимает в ладони. Уббе сразу же отгоняет продиктованный воспоминаниями о прошлом и волнением порыв провести ладонью по его небрежно заплетенным волосам и растрепать их еще сильнее. Слишком неуместно для ситуации, в которой они находятся, Уббе не должен переживать о нем, было бы неплохо отвыкнуть от этого. О том, что сделать этого не вышло даже за время в Каттегате без него, Уббе старается не думать. Он поднимается, забирает шнурки со стола, садится на лавку и вновь пытается заплести косу, без нее длинные волосы путаются и мешают. Только левой рукой сделать это невозможно, а шевелить правой больно, но он старательно создает видимость того, что все в порядке: приход Ивара и его слова никак не беспокоят, и Хвитсерк тоже. Ему все равно. Уббе чувствует, что Хвитсерк наблюдает за ним, но, когда поднимает голову и уже собирается сказать ему что-то резкое, Хвитсерк отстранено смотрит на гребень. Уббе кажется, что, сидя взаперти вместе с Хвитсерком, который сперва его предал, а теперь делает вид, что ничего не произошло, и оказавшись под властью Ивара, становящегося все более неуравновешенным и опасным, он точно лишится разума. Или уже лишился, только немного иначе, чем Ивар, и замечает то, чего нет. Уббе кое-как перекручивает и переплетает пряди, криво перевязывает в двух местах, только чтобы скорее закончить с этим, и Хвитсерк точно ничего не сказал. Пусть по-настоящему злиться на Хвитсерка, когда он постоянно вертится где-то рядом, сложно, его попытки помочь раздражают напоминанием о собственном бессилии. За ужином и завтраком на следующий день они обмениваются только парой слов. Уббе понятия не имеет, что сказать Хвитсерку, как общаться, как относиться теперь. Он пытается представить, как поступил бы сам, окажись на месте Хвитсерка, но приходит только к одному: он бы никогда не остался с Иваром. Если бы он, Бьерн и Лагерта победили, Уббе практически не сомневается, что Ивар и Харальд отступили бы, и Хвитсерк с ними. Вообразить, что он нашел бы его раненным после победы почти невозможно, и Уббе не знает, что сделал бы в этом случае. Он не хочет видеть его смерть от ран или казнь, он не может следовать своему долгу, в сражении это стало понятно: лучше уж поступиться с долгом, чем своими же руками убить человека, который был невероятно важен и дорог, и привязанность к которому он не в состоянии вытравить. Но и повиноваться только решению своего сердца тоже нельзя: пришлось бы непонятно как уговаривать Бьерна и Лагерту простить Хвитсерка и оставить его в живых. Уббе бросает эти размышления: они только мешают спать и ни к чему не ведут. Вскоре после завтрака Уббе забирается обратно под меха, стараясь лечь так, чтобы лишний раз не тревожить руку и ребра. Ему удается уснуть снова, а вечером его будит трэлл, принесший ужин. Хвитсерка в доме нет. Уббе никогда не спрашивает, куда и зачем он уходит, а Хвитсерк не говорит ничего сам. Уббе не хочет признаваться себе, а тем более давать понять Хвитсерку, что ему не безразлично происходящее с ним, и смысла задавать вопрос он не видит: это же он тут пленник, и не перед ним Хвитсерку отчитываться, чем он занят. Уббе в одиночестве ужинает зажаренным с травами и солью мясом кабана. Видимо, саамы с их ловушками отступили вместе с основными войсками, и охота в лесу идет успешно. Странно, что Хвитсерк не уходит с отрядами охотников, сидеть в лагере без дела – крайне уныло. После ужина он бесцельно слоняется по комнате, разминая мышцы, сильно шевелиться не позволяют ранения, да и места недостаточно, но тело устает и от малой подвижности, особенно в сравнении с частыми тренировками, охотой, длинными пешими и конными переходами в набегах и прошедшими битвами. Быть взаперти после этого непривычно, угнетающе и до ужаса скучно. Мысли, что он никогда больше не будет ни сражаться, ни стрелять, – потому что Ивар убьет его или потому что рука не восстановится до конца, – угнетают Уббе не меньше факта заточения. Ивар точно не допустит того, чтобы его выпустили. Если он и сделает это, то только чтобы провести закованным в цепи на казнь. Может, он и планирует осуществить это в Каттегате, когда станет конунгом. Что бы ни говорил Хвитсерк, у Уббе нет никакой веры в лучшее, только смутные и мрачные предположения. Пересиливая боль, Уббе сжимает нож Хвитсерка в правой руке. Его собственный нож Хвитсерк таскает с собой вместо этого. Уббе взмахивает ножом, на повязке от движения не выступает свежая кровь, но он чуть не роняет оружие от резкой вспышки боли. Уббе подавляет желание отшвырнуть его в стену. Топор Хвитсерка стоит в углу рядом со щитом, Уббе мог бы беспрепятственно взять его. Он уже пытался, но оружие ощущается непривычно тяжелым, даже просто таскать его в правой руке больно, а тем более замахиваться им, и это учитывая то, что топор легче меча. Неприятная правда – сбежать он действительно не может. Да и некуда. Все так, как говорил ему Хвитсерк: Каттегат будет захвачен Иваром, теперь это неизбежно. У него больше нет места, куда он мог бы вернуться, и в Каттегате он будет либо пленником, либо мертвецом. Нет Бьерна, который как старший принял бы решение о дальнейших действиях, нет поддержки и утешения в объятьях Торви, только Хвитсерк с его неуместными для предателя попытками заботы и помощи, и угрожающий образ Ивара, внушающий отвратительный страх. Хвитсерк возвращается с большим кувшином меда. Позже, чем Уббе мог ожидать. По его виду Уббе сразу догадывается: он говорил с Иваром, и беседа вышла не из приятных. Впрочем, любой разговор с Иваром является таковым. Хвитсерк садится за стол, наливает мед в кружку, откидывает голову на стену и пьет. – Ивар отказался изменить свое решение, – говорит он после пары глотков. – Неудивительно, – пожимает плечами Уббе, перехватывая нож левой рукой, – Не обязательно было говорить с ним, чтобы это понять. – Я хотел попытаться, – Хвитсерк едва заметно сжимает губы и прикладывается к кружке, делая большой глоток. Уббе вздыхает и трет глаза. Он теряется в собственных эмоциях, как и каждый раз, когда Хвитсерк выражает свое беспокойство за него теперь. Беспокоиться Хвитсерку стоило раньше. Он раздумывает некоторое время, – спросить о Торви почему-то тяжело, – но он чувствует необходимость сделать это. Судьба Лагерты ясна, в смерть Бьерна он не верит, не верил еще до того, как Хвитсерк сказал о нем, но он практически не сомневается, что Торви мертва. Уббе не хочет получить подтверждение своим догадкам, и вместе с этим понимает: точно знать – куда лучше, чем терзать себя предположениями. Уббе проводит пальцами по переплетению браслета, надеясь, что боги дадут ему сил. Может, Хвитсерк ничего и не знает, ему-то нет дела до ее судьбы. – Ты знаешь, что случилось с Торви? – произнести это оказывается проще, чем он думал, словно сказав, он пусть не полностью, но смирился с неизбежностью. – Она мертва, – просто отвечает Хвитсерк, не глядя на него. – Ты уверен? – Уббе смотрит на браслет, задаваясь вопросом, действительно ли Норны и боги пожелали, чтобы все закончилось так. – Да. Она умерла на поле боя, стрела попала ей в горло. – Ты должен был сразу сказать мне об этом, – произносит Уббе более резко, чем собирался. – Я не знал, как сказать, – отвечает Хвитсерк после глотка меда, с неясными для Уббе интонациями. – Она мне нравилась, – зачем-то говорит Уббе, словно оправдываясь за свою резкость и слабость. – Я знаю. Мне жаль. Она была хорошей воительницей. – Нет, – качает головой Уббе, не отводя взгляд от браслета. Он не хочет смотреть на Хвитсерка, ощущая, что больше всего желал бы сейчас оказаться где-нибудь подальше от него и Ивара, – Тебе не жаль. Она была твоим врагом, с чего бы тебе жалеть о ее смерти. Хвитсерк не отвечает, а Уббе поднимается с кровати, наливает себе мед и пьет, желая забыть обо всем. Он знал, что все могло кончиться этим. Может, это было неизбежно. «Один из нас умрет почти наверняка», – говорил он. К чему жалеть о том, что оказался прав. Но ничего не чувствовать он не может. Хвитсерк молча пьет с ним, но, когда он кладет ладонь ему на плечо, Уббе скидывает его руку, отгоняя подступающий к горлу ком. Уббе хочет вовсе оттолкнуть его, подняться из-за стола, отшвырнуть кружку и уйти. Ему некуда, конечно, но хотя бы обратно на кровать, отвернуться, чтобы Хвитсерк не видел и не догадывался, какую боль причиняет ему эта новость. Вместо этого он продолжает пить так же, как после смерти Сигурда. Уббе не хочет знать, сколько еще дорогих для него людей умрет из-за Ивара. Может, и лучше, если он сам вскоре отправится к богам. Вечером перед отъездом Хвитсерк приходит после ужина нервным и расстроенным. Он молча перебирает вещи, вставляет фигурки со штырем для хнефатафла в отверстия в клетках доски резкими, дерганными движениями, и кидает все в сундук прямо поверх одежды. Уббе то и дело кажется, что он или воткнет куда-нибудь топор, или швырнет деревянный брусок и точильный камень в стену, вместо сундука, или случайно порвет ткань, больше сминая ее, чем складывая. Доспехи и приведенную в порядок трэллами одежду Уббе он закидывает туда же, куда и свой доспех. Чинить придется все, хотя Уббе не думает, что доспехи ему еще пригодятся. Наблюдать Хвитсерка таким – сомнительное удовольствие, от того, что Хвитсерк разнесет здесь все, Уббе легче не станет. Но и спрашивать что-то, он, разумеется, не собирается. Вместо этого Уббе кивает, когда Хвитсерк все-таки перестает ходить по дому, берет гребень, который еще не убрал в сундук, и предлагает заплести волосы. С волосами Хвитсерк обращается на удивление аккуратно – не так, как с вещами только что. Закрывая глаза и стараясь хотя бы на мгновение забыть обо всем случившемся, Уббе отчего-то вспоминает, как в детстве дергал Хвитсерка за отросшие пряди, а мать кричала, чтобы он отстал от него. Уббе думает: есть злая ирония в том, как все обернулось с ними, и куда привела его судьба. – Ты-то почему не рад вернуться в Каттегат? – спрашивает Уббе. Рука Хвитсерка замирает. – Я не думал, что вернусь так. Когда с Бьерном плавал, хотел вернуться. А сейчас не знаю, – задумчиво отвечает Хвитсерк, Уббе ощущает, как его пальцы вновь переплетают одну прядь с другой, – Ты хочешь вернуться? – Хотел. Но теперь нет разницы. Каттегат принадлежит Ивару. – Это все еще наш дом. – Нет, теперь это владения Ивара, – фыркает Уббе, – Так что это ты возвращаешься домой вместе со своим братом. – С обоими братьями, – тихо уточняет Хвитсерк. – Ивар сказал, что я ему больше не брат. – Ивар, а не я. – Тогда ты не возражал, – замечает Уббе. – Но должен был. Уббе вздыхает и замолкает, до момента, когда Хвитсерк заплетает третью косу. – Тебе нет смысла ругаться с Иваром теперь, – лучшее, что Уббе придумывает, ощущая потребность сказать хоть что-то, но не желая выдавать своих переживаний. – Да я и не ругался, – слишком легко отвечает Хвитсерк. – Ивар приставил нож к твоему горлу. Он мог убить тебя, – Уббе не хочет вспоминать этот момент, лучше бы он вообще не видел этого, но и выбросить из головы не может. – Нет. Он, – Хвитсерк сбивается, но потом продолжает так, будто говорит о чем-то неважном, – Он уже так делал. Я говорил, он не решится. Боги ему не позволят. – Боги не остановили топор, летящий в Сигурда, – отвечает Уббе не слыша своего голоса. Что-то ледяное и жуткое собирается в затылке, когда он слышит: «он уже так делал». Он подавляет желание спросить, что еще Ивар успел натворить, что было в Йорке и у Харальда, и как Хвитсерк может говорить об этом так невозмутимо, не опасаясь после того, как Ивар на их глазах убил Сигурда. Для Уббе невозможно даже представить, что творится в мыслях Ивара, раз он поступает так с Хвитсерком, единственным из их семьи, кто остался на его стороне, поддержал его, зная, что он совершил и чего от него можно ожидать. – А что с лагерем Бьерна? – спрашивает Уббе после паузы, переводя тему. Узнать это – важно, особенно учитывая жестокость Ивара. Лучше говорить об этом, волноваться о союзниках – правильно, а о том, какие последствия получает Хвитсерк в результате своих же поступков – не очень. – Ничего. Войска ушли небольшими отрядами вместе с Бьерном, а в лагере, в основном, остались только раненные. – И Ивар не попытается перебить всех, кто остался? – Может, и попытался бы. Но Харальд не позволит. – А он послушается Харальда? – Пока что у него нет выбора, – Хвитсерк вздыхает и начинает переплетать все длинные косы в одну, – Он бы не выиграл без поддержки Харальда. Союз с ним нужен Ивару. И пока это так, Ивару придется считаться с его мнением. – Но не после того, как Ивар станет конунгом. – Возможно. Но и не раньше, чем Харальд покинет Каттегат. До этого момента Ивару либо придется уважать его мнение, либо убить. – Думаешь, не убьет? – фыркает Уббе. – Нет, – усмехается Хвитсерк, – Люди Харальда верны ему, если Ивар попытается, никакая охрана может и не спасти его. Ивару действительно нужна его поддержка сейчас. – Ладно, – Уббе недоверчиво дергает плечом, а Хвитсерк стягивает косу широкими полосками кожи и шнурками в нескольких местах, закрепляя ее, и отпускает. – Завтра будет долгий день. Постарайся поспать, хорошо? – очередные бесполезные слова, которые Хвитсерк не должен был произносить. Уббе презрительно фыркает, но кивает. Утром Хвитсерк будит его, судя по всему, еще до рассвета. За ночь становится холоднее, и Уббе ежится, нехотя выбираясь из-под мехов. Он все еще плохо соображает, что происходит, и пытается разлепить глаза, пока Хвитсерк туго перематывает его ребра и проверяет другие повязки. Только после умывания ледяной водой сон окончательно пропадает, и он забирает пояс и плотную черную рубаху, брошенные Хвитсерком на кровать. Их Хвитсерку пришлось заново доставать из сундука, куда вчера он скидал все подряд, толком не разбирая. Он переодевается, завязывает и застегивает пояс, с больной рукой и сломанными ребрами это выходит дольше, чем раньше, а Хвитсерк возится со своей повязкой. Порез на его ребрах не выглядит глубоким, но он темный и воспаленный, похоже, не стягивается как положено и заживает куда хуже, чем его собственные раны. Хвитсерк выглядит бледным, с темными кругами под глазами, он два раза чуть не роняет ткань, прежде чем скрыть ей рану. До этого Уббе никогда не видел его таким, за исключением простуд в детстве. Ссадины и синяки на тренировках, и после боль во всем теле – дело привычное, а битвы обходились незначительными царапинами и ушибами. Разумом Уббе понимает: нет ничего удивительного в том, что Хвитсерка ранили, если просто стоять на поле боя, можно не только получить рану, но и умереть. Слушать что-то кроме разума Уббе не хочет. Мог бы в прошлом, но не сейчас. Уббе достает из-под подушки кусок оленьего рога с рунами и нож. Он проходится пальцами по грубоватому узору на рукояти, перехватывает за лезвие и протягивает Хвитсерку, но он только качает головой. – Оставь, – говорит Хвитсерк, цепляя топор в петлю на поясе. – Может, еще на пояс повесить? Ивар точно оценит. – Нет, – Хвитсерк надевает поверх темной туники кожаный жилет и сонно трет лицо. – Тогда забери, – возразить Хвитсерк не успевает, Уббе продолжает, не давая ему перебить, – Лучше забери ты, чем это сделает Ивар. Твой же нож. Хвитсерк вздыхает, поднимается с лавки, забирает нож и кусок рога. Нож он вешает на пояс, а рог кидает в открытый сундук. Свой меч Хвитсерк не убирает в ящик к луку и колчану со стрелами, кладет его на стол, задумчиво скребет обстриженным под корень ногтем по кожаной оплетке рукояти. Уббе хочет спросить, почему он не сражался с этим мечом в битве, а взял топор. Мысль, что он поступил так по той же причине, по которой он сам не надел браслет на правую руку, слишком заманчива, и он отбрасывает ее, решая в очередной раз промолчать. Трэллы приносят завтрак: напиток из яблок и зерновую кашу с медом, и пока он и Хвитсерк едят, они сворачивают меха, стягивая их ремнями, чтобы они занимали меньше места, простыни, убирают матрас, разбирают кровать. Они уносят все это из дома еще раньше, чем Уббе справляется с кашей. Есть не очень хочется, но он знает, что день действительно будет непростым, более того, он понятия не имеет, не будет ли сегодняшний вечер концом его жизни. Он зачем-то пытается вспомнить, что говорил Хвитсерку, когда он нашел его на поле. Воспоминания об этом размытые и смазанные, они перемешиваются с воспоминаниями о снах, и моменте, когда Хвитсерк держал его лицо в своих ладонях, быстро осматривая его ссадины в лагере саксов, пока Уббе обнимал его, за мгновение до того, как понял: их не станут убивать. Он перебирает в голове все это, но память так и не возвращается. Он даже не знает, что Хвитсерк отвечал ему, помнит голос, его нервные и взволнованные интонации, но не слова. Уббе мог бы спросить об этом, но опасается ответа. Он мог сказать ему что угодно, любой бред, мог высказать все свои переживания, мучительные чувства, и сны, терзавшие его. Уббе не хочет слышать об еще одном доказательстве собственной слабости. Он кладет голову на здоровое предплечье и закрывает глаза, стараясь в мыслях не возвращаться к Торви и игнорировать Хвитсерка, составляющего сундук и ящик у двери, а потом переплетающего волосы. Скрип двери и шаги заставляют его поднять голову, вырывая из хаотичных размышлений. Воины с порога кивают ему и Хвитсерку, сидящему рядом. Уббе ждет, что сейчас его или уведут эти воины, или, как минимум, на его руки наденут цепи. Он поднимается с лавки почти без эмоций, оборачивается на Хвитсерка, но тот только слегка кивает и кладет ладонь на плечо, мягко подталкивая вперед. Из-за спин охранников протискиваются трэллы, забирают оставшиеся вещи, и выносят за дверь, а высокий воин с аккуратной бородой и русыми волосами до плеч протягивает ему плотную черную накидку с капюшоном. Уббе с недоумением забирает ее. – Надень, – спокойно, но твердо говорит он. – Зачем? – Уббе разворачивает грубую ткань, не совсем понимая, что происходит. – Ивар приказал, – он пожимает плечами, и Уббе подчиняется, застегивает накидку на два простых ремешка на плече, накидывает капюшон, который скрывает часть лица и несколько мешает видеть. Хвитсерк рядом напряженно сжимает меч в ладони. Уббе выходит из дома следом за Хвитсерком. Спереди и за ними – по двое охранников в кожаных доспехах с нашитыми железными пластинками, а тот, что отдавал накидку, куда-то пропадает, Уббе упустил момент, когда это произошло. Странно же Ивар беспокоится о том, чтобы Уббе не сбежал: отправил сопроводить аж четверых, а если считать Хвитсерка, то пятерых человек, но руки оставил свободными. Он размышляет, надеется ли Ивар на то, что он попытается сбежать, чтобы у охраны был повод убить его. Уббе не знает, какой приказ им отдан, убьют ли его на месте или ранят, но оставят в живых. Лучше бы убили. Уббе отгоняет спонтанное желание проверить это. В любом случае, он рад наконец-то оказаться под открытым небом, без нависающих стен и низкого потолка. Прохладный ветер проходится по лицу, шевелит отрастающие на висках и макушке волосы, на горизонте занимается туманная заря, и свет больно слепит глаза после долгого полумрака. Уббе все равно слабо улыбается, стараясь глубже вдохнуть холодный утренний воздух, но сломанные ребра не позволяют это сделать. Они идут по лагерю, люди сонно копошатся вокруг, сворачивая палатки, туша костры и нагружая телеги, некоторые оборачиваются то ли на него, узнавая, то ли на Хвитсерка, то ли на них обоих, то ли на отряд, их сопровождающий. У выхода укрепления опущены, и копья с головой Лагерты больше нет. Слабое утешение, не утешение вовсе, но обойтись без лишнего, весомого напоминая о том, что может стать с ним самим уже неплохо, Уббе хватает мыслей об Иваре и без этого. Они спускаются по холму, выходя к дороге, Уббе успевает хорошо рассмотреть то, что осталось от лагеря Бьерна: укрепления, палатки и навесы в большей части разобраны, но непохоже, чтобы на него нападали, нет следов огня и разрухи. На дороге пешие воины строятся в длинные, узкие ряды, за ними тянутся несколько груженых телег, лошадей куда меньше, чем Уббе мог предположить, а во главе, у одной из самых дальних от лагеря повозок, расположились Ивар и Харальд. Ивар уже сидит в колеснице, ухмыляющийся, с туго заплетенными по голове косами, он переговаривается о чем-то с Харальдом, а по обоим сторонам от него – охрана, Уббе смутно помнит их, те же люди были с ним в Йорке, а самого высокого, уже не молодого, с кривым шрамом на грубом лице, он узнает в первое же мгновение – Беловолосый. Уббе видел его в сражении, но он был где-то далеко, там, где раздавался грохот колесницы, и Уббе так и не смог приблизиться к нему. Уббе жалеет, что не отрезал Беловолосому язык в Йорке, как угрожал. Хвитсерк выходит вперед на шаг, охрана ему не препятствует, обменивается напряженным взглядом с Иваром, и самодовольная ухмылка искажается на лице Ивара, превращаясь во что-то ожесточенное, он дергает головой, резко прерывая разговор, и отворачивается без приветствия. Харальд же коротко кивает и здоровается с ними обоими. Уббе растерянно кивает ему в ответ, не понимая, как должен реагировать. На переговорах Харальд вел себя иначе, куда более уверенно и высокомерно. Даже его внешность изменилась: волосы обрезаны, это первое, что бросается в глаза, в его бороде Уббе замечает седой волос, а на лице, в сети морщин у глаз, залегли отпечатки пережитого горя. Хвитсерк запрыгивает в повозку и протягивает Уббе руку. Уббе колеблется, но принимает помощь, сжимает его предплечье левой рукой и забирается следом, даже спиной ощущая, как и Харальд, и Ивар смотрят на них. Он устраивается рядом с Хвитсерком на матрасе, обернутом в грубую холщовую ткань, чтобы защитить от грязи, вытягивает ноги, и отстранено наблюдает за происходящим. Все кажется каким-то неестественным, словно Уббе вновь видит странный, неясный сон и не может осознать, где находится. Охранники тоже залазят в повозку к ним, рассаживаются по обе стороны, трэллы проверяют, хорошо ли закреплен щит Хвитсерка на повозке, что-то гремит и падает слева в рядах воинов, тащащих какие-то ящики, и следом раздаются громкие ругательства. Харальд кивает Ивару, треплет коня по густой гриве и ловко забирается в седло. Ивар машет Беловолосому, тот склоняется к нему, они о чем-то переговариваются, а после Беловолосый выстраивает часть охраны по обоим сторонам от их повозки. Уббе морщится от его резкого, хрипящего голоса, болью отдающегося в голове. Он не видит лица Ивара, но зато замечает, как Хвитсерк недовольно сжимает губы и отворачивается, перекидывая меч из одной руки в другую. Ивар громко трубит в рог, и повозки, и пешие воины медленно трогаются. Дорога тянется бесконечно долго и уныло. Уббе пытается сравнить, что было хуже: эта поездка в качестве пленника в неловком и гнетущем молчании, в одиночестве среди врагов, или плавание из Йорка обратно в Каттегат. Тогда он лишался сна на долгие ночи, а когда все же засыпал, его настигали мучительные кошмары, в которых он ощущал предзнаменование: мертвые глаза Хвитсерка, кровь, которой он захлебывался, странное, почти зачарованное выражение в его чертах. Уббе надеялся, что этот сон не был видением будущего, для этого он слишком детальный и конкретный. Обычно боги посылали куда более размытые и неясные знаки. Но это было так же ужасно, как настоящий Хвитсерк с ножом Ивара у горла. Плохо было плыть одному, готовиться к войне в Каттегате и лагере, в ночь перед переговорами – невыносимо, и плохо сейчас, будто в повозку запряжен сам Хельхест. Уббе ожидал, что после сражения появится некая определенность, и при любом исходе он предполагал свою смерть. Вышло хуже, чем он мог даже представить: вместо определенности – еще большая неизвестность, вместо спокойствия – нервное ожидание. Он не знает, что ждет его в Каттегате, что ждет Бьерна, и действительно ли он оставил город, что случилось с Хальвданом и с Хемундом. Судьба последнего его не очень волнует, по нему он точно не будет скучать. Уббе без колебаний предпочел бы смерть Хемунда смерти Торви. Пусть Хвитсерк успел бы добраться до него в бою. Тогда Уббе мог бы попытаться придать произошедшему какой-то смысл, увидеть в этом сложное переплетение судьбы. Но мертва Торви. Он может только надеяться, что жена Бьерна жива, и она присмотрит за ее детьми. Так или иначе, они остаются детьми Бьерна, и он обещал не бросать их. Что случилось с Маргрет, Уббе предполагать не хочет. Уббе трясет в медленно движущейся повозке, очень быстро становится неудобно, ребра отвратительно ноют. Разобранная кровать Хвитсерка гремит от каждой кочки, ударяясь о сундук, – видимо, ее закрепили недостаточно хорошо. Он не может жаловаться, после двух недель в полумраке дома его радует и серый дневной свет. Хвитсерк молчит, и это тоже хорошо: Уббе не знает, что сказать ему даже наедине. Воины Харальда где-то в рядах за ними затягивают «Песню ворона», по содержанию состоящую из отрывков разговора ворона и валькирии, Уббе предполагает, что это должен быть один из воронов Одина, в изложении скальда Торбьерна. Уббе не знает, кто это, но песня звучит красиво, хоть он и не находит в ней никакого утешения. Харальд песней явно доволен, он заговаривает о ней сначала с Хвитсерком, но он отвечает односложно и невпопад, а после – с Иваром, он поддерживает разговор куда охотнее. Уббе замечает, что Харальд то и дело ищет повод сказать что-то Хвитсерку, а на него самого смотрит пристально и внимательно. Уббе ждет, что Харальд уже наконец скажет ему, что хочет, но этого так и не происходит. К Ивару Уббе ни разу не поворачивается, проще сделать вид, что он вовсе не замечает его, пока сам Ивар не обращается к нему. Солнце клонится к закату, когда они подъезжают к раскрытым деревянным воротам города. Тогда Уббе приходится поверить: Бьерн в самом деле ушел. За укреплениями он не видит суетящихся людей, в башнях, на подвесном мостике между ними, у вторых ворот и на дороге впереди нет никого, а огонь не зажжен. Никто не собирается оборонять город от Ивара и Харальда. – Они оставили Каттегат, – усмехается Ивар, замедляясь, – Сбежали, как я и говорил, – Ивар оборачивается на него, – Бьерн бросил тебя, Уббе. Даже не попытался выяснить, что с тобой. – Ивар, – вмешивается Хвитсерк, приподнимаясь и крепче перехватывая меч в руке. – Что? Я лишь говорю правду, – взмахивает рукой Ивар. Он уносится вперед на колеснице, охрана отстает, а их повозка и Харальд на лошади медленно следуют за ним. Проезжая по дороге, Уббе видит стяги Бьерна: на белом фоне – черный знак, напоминающий руну Альгиз, у которой наклонные линии находятся чуть ниже, чем должны, и сделаны более широкими. Они колеблются от ветра, воткнутые по обочинам так же, как до битв, никто их не убрал. Впрочем, Уббе не сомневается, что Ивар займется этим в ближайшее время. Он издалека слышит громкий голос Ивара. – Народ Каттегата! Я Ивар Бескостный. Я сын Рагнара Лодброка. Восславьте нового конунга! Минув вторые ворота, они проезжают по широкой главной дороге. Люди выходят из домов, бросают работу, перешептываются, с опаской поглядывают на них, наблюдают за входящей растянувшейся процессией. Впереди, в центре главной площади, виднеется коленопреклоненная толпа, в основном – обычные бонды, старики, женщины с детьми. Приблизившись, Уббе видит: Ивар торжествующее сидит в колеснице раскинув руки, в круге собравшегося народа. Это его окончательная победа. Его слава. Ивар упивается этим еще больше, чем единоличной властью над Великой Армией. Уббе опускает голову, не желая наблюдать триумф Ивара, сцепляет пальцы, закрывает глаза, закрыл бы и уши, если бы мог себе это позволить. Слова Ивара, в этот раз обращенные не к нему, все равно давят и опустошают, и Уббе чувствует себя еще более измученным. Повозка едет дальше, не останавливаясь, судя по всему, мимо Ивара к длинному дому, а толпа расступается. Уббе слышит перешептывающиеся голоса вокруг, но старается сконцентрироваться только на свисте ветра, стуке и грохоте сундуков, ящиков и повозок, и отдаленном карканье воронов. Ивар чуть погодя следует за ними, прикрикнув на лошадей. Когда топот копыт стихает, и повозка останавливается, Ивар вновь начинает говорить. – А теперь нам нужно решить, куда отправишься ты, Уббе, – Ивар понижает голос, Уббе ощущает его взгляд, заставляет себя поднять голову и открыть глаза, но не успевает придумать, что сказать – Хвитсерк опережает его. – Он останется со мной. Ты обещал, Ивар, – решительно произносит Хвитсерк, скрещивая руки на груди и не выпуская меч. – А если я передумал? – нехорошо усмехается он. – Если ты дал обещание, то должен исполнить его, – внезапно говорит Харальд, спешиваясь. Ивар морщится, дергает головой, но Харальд спокойно подходит к колеснице мимо нагнавшей ее охраны, кладет ладонь на плечо Ивара, и продолжает уже тише, наклонившись к нему, – Я говорил, Ивар, мы так не поступаем. Ивар качает головой, но отмахивается. – Ладно. Но я приставлю человека, чтобы следить за ним. – Не нужно. Я буду с ним, – настойчиво отвечает Хвитсерк, сжимая меч. Уббе замечает, как Хвитсерк и Харальд коротко переглядываются, и как быстро, почти незаметно Харальд кивает ему. Уббе смотрит на Харальда, затем на Хвитсерка, недоумевая, зачем Харальд вмешивается. Ему это не принесет никакой выгоды, это вообще не дело Харальда. Он желал завоевать Каттегат, был настойчив и уверен на переговорах, и теперь его вмешательство такое же странное и неуместное, как и действия Хвитсерка после победы. Уббе незаметно вздыхает: что Хвитсерк, что Харальд, ни одного из них он не понимает. – Охрана все равно останется, – рявкает Ивар. – Ладно, – с недовольством соглашается Хвитсерк. – И куда же ты собираешься отправиться с ним? – Уббе слышит в тоне Ивара крайнюю степень раздражения. Его успокаивает только одно: Ивар не будет сейчас хвататься за нож, в присутствии Харальда, уже выразившего свою заинтересованность, это было бы совсем неразумно. – В его дом, – пожимает плечами Хвитсерк. – Ладно, как пожелаешь, – взмахивает рукой Ивар. Харальд кивает, хлопает Ивара по плечу и проходит ко входу в длинный дом, делая знак своим людям следовать за ним. Ивар же остается. Они медленно разворачивают лошадей, кто-то кричит посторониться, и едут к дому Уббе недалеко от пристани. Уббе сильнее натягивает капюшон левой рукой, еще больше урезая себе обзор. У дома Хвитсерк тяжело спрыгивает с повозки, оглядывается на него и идет к двери. Воин из охраны помогает Ивару выбраться из колесницы, и тот на удивление проворно следует за Хвитсерком, опираясь на костыль. Четверо охранников остаются с Уббе, остальные направляются за ними с таким видом, будто внутри таится великая опасность для Ивара. Худшее, что Ивар может там обнаружить – его жену, возможно, детей, да пару толстых крыс. Хвитсерк стучит, но после ничего не происходит, и Ивар, раньше, чем Хвитсерк успевает сделать что-то еще, машет рукой охраннику, и тот заставляет Хвитсерка посторониться, и с силой толкает дверь, неожиданно вваливаясь внутрь – она оказывается не заперта. Уббе вздыхает, поднимая голову к небу. Над ним кружат два крупных ворона. «Улетайте, здесь нет мертвецов», – думает Уббе, но следом – «Может, они ждут, когда смогут пировать надо мной». Мысль, что Ивар не казнит его сегодня, все еще не до конца достигает его сознания. Он слышит приглушенные голоса, в основном – Хвитсерка, потом Ивара, резкий и недовольный, но не может разобрать ни единого слова. Голоса Маргрет Уббе не слышит, как бы ни прислушивался. До битвы он холодно прощался с ней, и он не уверен, что хочет видеть ее вновь, оправдываясь тем, что для ее же безопасности лучше, если она ушла вместе с Бьерном и его детьми. Что бы он ни думал, он не желает ей остаться под властью Ивара, как вышло с ним самим. Когда Ивар и Хвитсерк выходят из дома, с ними нет ни Маргрет, ни детей Бьерна, и отчасти это даже успокаивает: если их нет, значит, они все-таки ушли с Бьерном. У двери Хвитсерк что-то обсуждает с Иваром, но Уббе улавливает только обрывки их слов. Ивар мрачно слушает, иногда отвечает, и в итоге кивает, обращается к воину из охраны, что-то говорит ему, и тот уходит к длинному дому. Хвитсерк возвращается быстрыми шагами, запрыгивает в повозку, игнорируя оставшуюся с Уббе охрану – им приходится подвинуться и пропустить его – и протягивает ему руку. Уббе нехотя принимает ее. – Маргрет нет, – говорит Хвитсерк, помогая ему подняться, но он тут же поправляет себя, – Нет в доме. Там словно ётун побывал, – Хвитсерк нервно перехватывает меч, спускаясь на землю, а Уббе кивает, вздыхая и спускаясь следом за ним, – Но это ничего, – Хвитсерк быстро подхватывает его под локоть, у Уббе прыжок с повозки отдается болью в ребрах. Ивар, вернувшийся к своей колеснице, провожает их холодным взглядом, но ничего не говорит и не следует за ними. В доме намного мрачнее, чем Уббе запомнил. Свет слабо пробивается сквозь плетень на окнах, внутренние ставни открыты, стол сдвинут, как будто кто-то налетел на него, низкий столик, лавка и стул перевернуты, шкатулка с вороньими костями открыта и скинута с полки вместе с деревянными фигурами, изображающими Одина, Фрейра и Тора, а возле потухшего очага валяются стрелы, выспавшиеся из колчана. Большие свечи в подставках на резном столбе прогорели до конца. Уббе устало опускается на смятую кровать, а Хвитсерк оставляет меч на столе и уходит обратно, забирать вещи из повозки. Уббе слышит, как за дверью он переговаривается с кем-то из воинов, но не вслушивается в их разговор, расстегивает и снимает плащ, кидая его к мехам, скомканным в углу кровати. Мыслей слишком много, но в то же время, Уббе не может сконцентрироваться ни на одной из них. Он не чувствует ничего, кроме болезненного опустошения. Боковым зрением Уббе видит, как Хвитсерк вместе с трэллами притаскивают вещи, как трэллы оставляют все прямо на полу, как дверь закрывает кто-то из охраны Ивара, и в доме снова повисает полумрак. Такой и должен быть в месте, где держат пленников. Хвитсерк рассеянно оглядывает комнату, проходит несколько раз от одной стены к другой, и наконец находит несколько целых свечей, валяющихся у окна, и поджигает одну. Вместе со свечой он встает на стол и по очереди поджигает от нее большие свечи в рогах под потолком на цепочках. Закончив, он садится на стол, отставляя свечу, опирается ногой на перевернутую лавку и устало трет лицо руками. – Я поговорил с Иваром. Пока…Пока я буду с тобой. Нам будут помогать трэллы из длинного дома. Так же, как и раньше. – Ладно, – безразлично отвечает Уббе. – Как себя чувствуешь? – спрашивает Хвитсерк, цепляясь пальцами за край жилета. – Устал. Хвитсерк кивает, а потом спрыгивает со стола, быстро перекидывает и сдвигает вещи из одного угла в другой, чтобы освободить место. Уббе приходится помочь ему передвинуть кровать, она более массивная, чем те, что они брали в поход, со сложной резьбой на спинке и столбах. Маргрет нравились эти узоры. Они сдвигают ее ближе к очагу так, чтобы места хватало для двух кроватей, и Хвитсерк смог поставить свою у окна, и Уббе ложится обратно. – Тебе надо отдохнуть. Спи, я разбужу, когда принесут воду и ужин, – говорит Хвитсерк, садясь возле него. Уббе молча кивает, а Хвитсерк вытаскивает меха, расправляет и укрывает его, а затем снимает с пояса нож, берет его левую ладонь и вкладывает в нее рукоять, сжимая свои пальцы поверх его. В этот раз он ничего не говорит, только крепче сжимает его руку, когда Уббе вопросительно смотрит на него. Все это не имеет никакого смысла, если Ивар захочет убить его, ничто ему не помешает, но ощущение тепла его пальцев такое знакомое, словно ничего не изменилось, а тени от огня и краснота у глаз придают его лицу выражение грусти и усталости, и сердце болезненно защемляет. Уббе убирает нож под подушку, туда же Хвитсерк кладет куски оленьего рога с рунами. Уббе закрывает глаза, надеясь, что случится невозможное, и когда он откроет их, то окажется в походной палатке в Англии. Разумеется, этого не происходит, даже заснуть толком не получается. Уббе одновременно кажется, что Хвитсерк остался сидеть рядом с ним, и что он слышит грохот сундуков, передвигаемой по полу мебели, звон цепочек, скрип открывающейся и закрывающейся двери, шорохи ткани. В полусне, он ощущает невесомое прикосновение к волосам, приглаживающее их назад, пальцы, скользящие по виску и скуле, прежде чем чужой вес пропадает с матраса. Уббе не уверен, что из этого происходит на самом деле, а что только отголоски видения и сна. Уббе не помнит, чтобы засыпал, но Хвитсерк будит его, когда трэллы заканчивают с водой для мытья и уходят за ужином. Очаг и свечи ярко горят, а дом в большей части приведен в приемлемое состояние, и Уббе ощущает, что света и тепла здесь намного больше, чем в походном доме, теперь это уже не напоминает место заключения. Во всяком случае, куда меньше, чем в момент, когда он вошел в дом впервые. Между кроватей почти до стола на потолочной балке Хвитсерк закрепил плотную занавесь, которую можно опустить или откинуть так, чтобы разделить помещение на две части. С обоих сторон – кровати, сундуки и полки. Большую часть вещей, которые не понадобятся в ближайшее время, оленьи рога и бычий череп, он скидал в кучу в углу, рядом со стрелами и двумя щитами. Одну полку он перевесил на стену напротив входа, поставив туда фигуры богов и свечи, на другие – домашнюю утварь, зеркало повесил справа от стола, а низкий столик, меха и подушки переложил в угол возле очага. Раньше они были возле кровати, Уббе валялся на них в день свадьбы, когда гости ушли, наблюдая за беседой Хвитсерка и Маргрет, но теперь там для них нет места. Хвитсерк помогает ему снять повязки с ран, у него это получается куда лучше, чем в первые разы, расплетает волосы, и Уббе приходится признать, что так быстрее, чем если бы он возился с ними сам, а после уходит к своей кровати, возле которой поставили кадку для мытья, такую же, как возле кровати Уббе, и опускает занавесь. Уббе залезает в воду почти с облегчением, хотя сидеть неудобно, и ребра продолжают болеть. Но смыть пыль и грязь с дороги приятно. Управляться только левой рукой по-прежнему неудобно, приходится все равно использовать и правую, игнорируя боль, но он отмечает, что все уже не так плохо, как в первую неделю после ранения, подсчитывая, что должно было пройти уже ночей шестнадцать. Он пережил все эти ночи. И похоже, переживет и эту. Когда Уббе вытирает волосы выцветшей тканью, трэллы приносят еду, эль и отвары, расставляют кружки, тарелки на столе. Они перестилают и заправляют кровать, оставляют одежду для него, и принимаются утаскивать воду. Уббе забирает одежду, понимая: это та одежда, в которой он сражался, ее отстирали и починили. На темной рубахе вышили незамысловатый узор, красной нитью на обоих рукавах, по бокам и по подолу, чтобы скрыть починку. Тоже сделали с синей туникой, только черной нитью. Он одевается, радуясь, что раны стянулись достаточно, чтобы не было необходимости вновь накладывать повязки на них, хотя бы пока он находится в доме, и бегло осматривается. Возле кровати обнаруживается его сундук, который он брал с собой в лагерь. Уббе садится, с недоумением проводя пальцами по вязи узлов и крыльям двух крупных воронов на крышке. Ему неоткуда взяться здесь. Уббе колеблется, но отпирает два простых замка. Внутри его вещи, все лежит так, как он оставил перед битвой. Хвитсерк шуршит за занавесью, и проходит к столу, встряхивая мокрыми волосами. – Хвитсерк, – окликает его Уббе, Хвитсерк разворачивается, переводя взгляд на него, – Ивар же не трогал лагерь Бьерна? – Нет, – он качает головой и задумчиво растрепывает волосы, – Если бы он отправил отряд, я и Харальд узнали бы. После этого от лагеря осталось бы одно пепелище, – невесело усмехается он. Уббе неопределенно ведет головой. – Что-то не так? – спрашивает Хвитсерк, подходя к нему на пару шагов и останавливаясь у кровати. Уббе дергает плечом и кивает на сундук. – Мои вещи. Кто-то принес их. – Из лагеря я привез только свои. Больше ничего сюда не приносили, – он задумывается на мгновение, опускаясь на кровать, – Это мог сделать тот, кто был в доме до нас. – Бьерн, – Уббе сдвигает одежду, чтобы добраться до дна сундука. – Наверное. Если Маргрет еще в Каттегате, ее найдут, и она сможет рассказать, что здесь случилось. – Нет, вряд ли, – на дне под туникой Уббе натыкается пальцами на хорошо знакомый пергамент с рельефной печатью. – Почему? – А ты как думаешь? Она боялась Ивара, – отстраненно отвечает Уббе, раздумывая. Если грамота еще здесь, то его вещи никто не трогал вовсе, просто погрузили сундук на телегу или, вероятнее, привязали к лошади, перевезли и оставили. – Ивар ее не тронет. – С чего ты это взял? – фыркает Уббе, зачем-то доставая ткань для перевязок, и решая оставить все остальное как есть. Пока он пленник, не так уж важно, как и почему все его вещи здесь, и в каком состоянии, а после его смерти Хвитсерк и Ивар разберутся как-нибудь сами. – Он уже победил. Нет никакой чести в том, чтобы убивать беззащитных жен своих братьев. – В убийстве братьев тоже, но Ивара это мало волнует, – вздыхает Уббе, а потом говорит, стараясь отбросить все мысли, – Маргрет не в Каттегате. Если Бьерн был здесь, он забрал ее с собой, – но одна мысль все же остается, и она самая утешительная: Бьерн все же помнил о нем. – Она...Была в порядке, когда вы прощались? – Да, – пожимает плечами Уббе, сминая ткань в пальцах, – Она была недовольна из-за того, что я уезжаю воевать с Иваром. И из-за Торви. – Она знала? – Она увидела меня и ее после того, как Бьерн расстался с Торви. – Вы были вместе уже тогда? – Нет. Не совсем, – Уббе прерывается, желая как можно скорее закончить этот разговор, – Теперь это уже не важно, – он громко захлопывает крышку сундука и кидает ткань на полку, а Хвитсерк кивает, сжимая пальцы. – Давай есть, – говорит он. Они пересаживаются за стол, Уббе с удовольствием ест рагу из дичи с хлебом и запивает отваром, проголодавшись после поездки, а Хвитсерк на удивление практически не ест, больше ковыряясь в еде и отстраненно глядя куда-то в сторону. Теперь Уббе замечает: он по-прежнему выглядит измученным, и тоже пьет отвар. Но говорить вновь Хвитсерк начинает только после того, как трэллы уходят, закончив с водой и утащив кадки обратно в пристройку возле дома. – Ты давно видел Маргрет? – в голосе Хвитсерка слышится нерешительность, – Я хотел сказать, ты видел ее до второй битвы? – Нет. Я попрощался с ней в день отъезда из Каттегата, – отвечает Уббе, делая глоток отвара, – И больше ее не видел. – Ты не возвращался между битвами? Было достаточно времени, – он прерывается, пьет отвар, но не продолжает. – Нет, – Уббе знает, что не обязан что-то ему рассказывать и объяснять, но все равно произносит, – Я был с Торви. После того, как стало понятно, что сражение будет, и скоро. – А до этого? – Что до этого? – вздыхает Уббе, жалея, что начал говорить, – Сам-то ты что делал? – он произносит это излишне резко. Не для того, чтобы Хвитсерк ответил, только чтобы отстал, и не приходилось вновь вспоминать о смерти Торви. И о Маргрет. – Ты и так знаешь, – пожимает плечами Хвитсерк, – Ивар и Харальд отступили в Вестфольд через несколько ночей. Так Харальд велел, а Ивар отмалчивался. Из Вестфольда уже привезли древесину, Харальд опасался соваться в лес к саамам. Укрепляли и отстраивали лагерь. Почти поселение получилось. Раненные смогут там хоть до полного выздоровления или до зимы оставаться. Неизвестно, на сколько бы еще затянулось, если бы Бьерн не пришел и не обговорил время новой битвы. – А ты? – Уббе выделяет это интонацией, к нежеланию разговаривать о Торви и Маргрет прибавляется раздражение от того, что Хвитсерк говорит о чем угодно, но не о себе. Ни намека на то, что у него были сомнения в своем выборе или хоть какие-то сожаления тогда. – Ничего, – Хвитсерк снова пожимает плечами, – Охотился в окрестностях Вестфольда. Пил. Вернулся в лагерь. Пил. – Выходит, ты остался с Иваром, чтобы пить? – спрашивает Уббе, не удержавшись от усмешки. Из слов Хвитсерка все складывается именно так. – Похоже, – улыбается Хвитсерк, но в его улыбке Уббе находит оттенок грусти. И эта грусть отдается и в нем самом. Повисает молчание, но оно не кажется тяжелым, больше похожее на то, когда они были намного младше, и Уббе ругался с Иваром, а потом резко уходил, чтобы сдержаться, не ударить его, не ответить слишком грубо и не перейти негласную границу. Нельзя, он ведь младше, и к тому же калека. Мать сама отлупила бы его чем-нибудь, что под руку попалось, сделай он такое, это Уббе понял еще с детства. Ивар кричал ему в спину что-то обидное, а Хвитсерк всегда или уходил за ним, или искал его позже. А потом так же сидел рядом и молчал ждал, когда Уббе сам начнет говорить что-нибудь. Как правило, что-то глупое и неважное, чтобы отвлечься и не думать о словах Ивара. Они рано ложатся спать, день дороги, хоть и в повозке, измотал обоих. У Уббе возникает ощущение, что его усталость – больше от переживаний и угнетенного состояния из-за Ивара, а не физическое чувство, но в то же время, благодаря этой усталости он засыпает очень быстро и никакие сны не являются к нему. На следующий день Хвитсерк выбирается из кровати сонный и встрепанный, но выглядит несколько лучше, чем накануне, по крайней мере, синева под глазами значительно бледнеет. Уббе хочет спросить, мучает ли его рана до сих пор, вспоминая, как выглядел порез, но не находит слов. А за завтраком Хвитсерк сам начинает разговор, предлагая привести дом в прежнее состояние, перебрать оставшиеся вещи, сваленные в углу и в сундуках. Уббе соглашается, ему нечем заняться, а это лучше, чем бесцельно смотреть в потолок. Да и Уббе предполагает, что, если он откажется, все так и останется валяться, как есть, а Хвитсерк придумает что-то другое. Но принимаются они за это только около полудня, когда сонливость и отголоски усталости со вчерашнего дня окончательно пропадают. Уббе вешает возле очага пучки кореньев и пахучих трав так, чтобы они свисали с потолочных балок, а Хвитсерк расставляет на полке глиняные, деревянные, медные тарелки, миски, блюда и горшки, и там же бочонок, пара кувшинов, и кружки. Основные припасы и рабочая утварь находятся в пристройке, и Уббе не хочет представлять, что там может твориться. Но в нее ведет только одна дверь, и она находится со стороны улицы, так что с этим Хвитсерку придется разбираться без него. Уббе сразу натыкается на сундук Маргрет, узнавая узор, складывающийся в бегущих оленей. Внутри – ее украшения, платья, начатая вышивка на рубашке, ножницы, замок и ключи от дома, от пристройки, кусочки тканей. Уббе сжимает пальцы на краю сундука, не зная, что делать с этим, и нужно ли сказать что-то Хвитсерку. Но Хвитсерк сам откладывает три расписанных рога для питья на стол, подходит и опускается на пол рядом с ним, заглядывая в сундук. – Почему ее вещи остались здесь? – растерянно спрашивает он. – Откуда мне знать? – вздыхает Уббе. – Ты же говорил, что Бьерн мог забрать ее с собой. Если это так, то она должна была взять их, – Хвитсерк рассеянно проводит пальцами по ожерелью Маргрет. – Торви оставила с ней своих детей. Бьерн не бросил бы их. – Сигурд рассказывал, что, когда мы уплыли в Париж, он нашел его мертвую дочь. Но ни Бьерн, ни наша мать даже не вспомнили о ней, – тихо замечает Хвитсерк. – Бьерн так бы не поступил, – обрывает его Уббе, – Я вообще не помню, что у него была дочь. Возможно, у Маргрет просто не было времени на сборы. Вот и пришлось оставить все это. – Надеюсь, ты прав, – кивает Хвитсерк. – Ты скучаешь по ней? – Уббе не знает, зачем спрашивает. Если бы Хвитсерк вернулся вместе с ним, он сам бы встретился с Маргрет. Если бы Хвитсерк хотел этого, то так и поступил бы. Но он остался с Иваром. – Да, иногда, – Хвитсерк протягивает ему ожерелье, но Уббе качает головой. Хвитсерк кладет его обратно в сундук и забирает ключи с замком. – Хотя бы понятно, куда они делись, – Хвитсерк отходит к столу, со звоном кидает ключи и замок, а Уббе задвигает сундук в дальний угол, чтобы не попадался на глаза. Он не хочет вспоминать о Маргрет, и говорить об этом Хвитсерку тоже. С тех пор, как он вернулся один, Маргрет напоминала ему о Хвитсерке. И он злился на нее каждый раз, когда она говорила о нем. Говорила так, будто не она пригласила в постель их обоих в первую брачную ночь. Как будто такие ночи не повторялись после. Маргрет словно жалела обо всем этом. Уббе не жалел. Только о том, что Хвитсерка не было с ними после возвращения. Если бы Хвитсерк приплыл вместе с ним, все было бы в порядке. Уббе смог бы надеяться, что Ивар перебесится, передумает, и они еще помирятся. Но Хвитсерк остался в Йорке. И вместо предложения позвать Хвитсерка в следующую ночь, пришлось произнести: «Я больше не буду делить тебя с Хвитсерком». Уббе устало садится возле кровати, воспоминания еще больше мучают его, но не вспоминать, прикасаясь к вещам Маргрет, он не может. Глядя на свой сундук, он замечает что-то торчащее за ним. Он небрежно отодвигает его, и из пространства между стеной и сундуком, вытаскивает лук без тетивы, а следом и тетиву. Уббе с недоумением рассматривает лук, не понимая, как не увидел его вчера. На гибком дереве – мелкие, аккуратные руны. Это его лук, Флоки вырезал такие руны для него перед походом на Англию. Уббе понятия не имеет, откуда он взялся здесь. Он оставил лук в лагере перед битвой, вместе с колчаном стрел и щитом с символом со знамени Бьерна. Уббе вертит его в руке, проходится пальцами по гладкому дереву. Найти его здесь приятно, хоть и странно: кто-то помнил о нем. Вероятно, Бьерн, кроме него, в общем-то, некому. Торви могла бы, но она мертва. Все его союзники или мертвы, или в бегах. Хвитсерк тем временем забирает со стола бычий череп. – Твой лук? – спрашивает он. – Да, – глухо отвечает Уббе, не глядя на него. – Можно поставить мишени в доме, – говорит Хвитсерк, забираясь на кровать и закрепляя череп на стене над кроватью Уббе. У него, похоже, наличие здесь лука Уббе вопросов не вызвало, – Сможешь стрелять, как ребра перестанут болеть. – Слишком мало места, – качает головой Уббе, поднимаясь и убирая лук с тетивой на одну из полок. – На стену подальше, – он пожимает плечами, – Или кидать топор. – И Ивар это позволит? – усмехается Уббе, больше из недоверия и желания задеть его. – Не собираюсь его спрашивать, – фыркает Хвитсерк, и берет щит, чтобы повесить его на стену напротив кроватей. – А если он узнает? – Уббе подходит к столу и начинает разбирать амулеты. – И что? С него хватит охраны у двери. Я не стану спрашивать у него дозволения на каждый шаг, – уверенно отвечает Хвитсерк. Уббе молча пожимает плечами, не видя смысла в дальнейшем разговоре, сейчас стрелять он все равно не может. Он откладывает часть амулетов в сторону – их жрец дал Маргрет. Если он еще увидит ее, и они оба будут здесь, живыми, то она сама разберется, что делать с ними, но для Уббе они служат только неприятным напоминанием о ней. Уббе привязывает шнурком к балке возле кровати амулет из веточек, мелких костей птиц и перьев, должный призвать спокойный сон, а Хвитсерк, закрепив щит на стене, отодвигает массивные оленьи рога и зовет его. Уббе подходит, и они вместе разворачивают два свертка грубой ткани. Еще до того, как увидит рисунок, Уббе знает – это знамена их рода. Мать и ее служанки сами сшили их для отца. Те, кто думал, что она была вельвой, считали их магическими. Уббе в это не очень-то верил, но забрал их с собой, когда уплыл из Йорка, больше для того, чтобы не оставлять Ивару. А перед междоусобной войной и вовсе забыл о них. На светлой, сероватой ткани – летящий черный ворон в круге. Символ Одина, символ их отца. Ивар, сделал себе иное знамя: желтый круг с изгибающимися черными лучами на красном фоне. Они расстилают два знамени на столе. – Ткань осталась целой, они сохранились лучше, чем я думал, – Уббе рассеянно проводит по ним рукой. – Может, мать действительно заколдовала их? – спрашивает Хвитсерк. – Не думаю, – вздыхает Уббе, а Хвитсерк пожимает плечами. – Что мы будем с ними делать? – Хвитсерк прямо смотрит на него. Уббе хочет усмехнуться, перепросить: «Мы?», но решает сдержаться. – Не знаю, делай с ними что хочешь, – вместо этого отвечает Уббе и отворачивается, откидывает край знамени, берет шкатулку и складывает в нее вороньи кости для предсказаний. – Скажу трэллам, чтобы они привели их в должный вид, – вздыхает Хвитсерк. – Как хочешь, – быстро отвечает Уббе, не глядя на него. Они возятся с вещами до самого вечера, хотя их, казалось, немного. Последним Хвитсерк кладет хнефатафл на низкий столик возле очага и методично расставляет фигуры в начальные позиции. Собираясь в лагере, он втыкал их как придется. Уббе не думает, что Хвитсерк будет и дальше оставаться и играть с ним. Слишком скучно для него. Да и для Уббе тоже, только выбора у него особо нет. Скорее уж Ивар привлечет Хвитсерка к поискам сбежавших и к делам Каттегата. Наверное, так будет даже лучше. Хвитсерк и вправду уходит еще до ужина, поясняя даже слишком подробно, что должен иногда появляться и хотя бы делать вид, что принимает участие в обсуждении дел Ивара и Харальда, лично ему неинтересных и нудных, и что обычно он просто пьет, слушая, как они спорят. Уббе безразлично пожимает плечами, не спрашивая, зачем Хвитсерк рассказывает это ему. Многовато объяснений для пленника. Уббе ужинает в одиночестве, слушая треск дров в очаге, пьет эль – больше, чем в предыдущие дни. Мысли о смерти Торви нагоняют еще большую тоску. Она была единственной, с кем он мог говорить после того, как Хвитсерк остался с Иваром. Торви слушала его, не перебивала и обнимала, утешая. Он всегда говорил о Хвитсерке, а она – о Бьерне. Никогда ничего плохого или обидного, так же как он не говорил плохого о Хвитсерке. Но рассказывала она мало, в основном или говорил он сам, или они занимались любовью. Между сражениями ничего иного не оставалось, пока Лагерта проводила время с Хемундом, а Бьерн со своей новой женой. Кроме этого, Уббе только бесцельно шатался по лагерю, не находя себе места, пил с Хальвданом, да пару раз говорил и тренировался с Хемундом, последнее – не без желания просто врезать ему: он тоже был одним из виновников произошедшего, саксом и христианином, что давало Уббе полное право не относиться к нему уважительно и злиться сколько угодно. Так было лучше, чем постоянно изводить себя мыслями о том, что уже случилось, и что только должно случиться. Хвитсерк возвращается с полным кувшином вина, когда Уббе, уже допив оставленный эль, валяется на кровати и вертит нож в пальцах. Хвитсерк, ни о чем не спрашивая, наливает вино в две кружки, и протягивает одну ему. Уббе не отказывается, переживания и воспоминания никуда не исчезают после некрепкого эля, и их он не против заглушить. У Хвитсерка есть своя кровать, и стулья, и лавка, и застеленный мехом угол, но он все равно усаживается рядом с ним. Уббе вновь ограничивается молчанием – не ему, в общем-то, выгонять его, и он сомневается, что имеет на это право. Уббе пьет и пробует удобнее перехватить нож правой рукой. Он смотрит на лезвие, на горло Хвитсерка, в голове проносятся видения еле заметной красной полосы, оставленной ножом Ивара на шее Хвитсерка, и рукоять чуть не выскальзывает из дрогнувших пальцев. – Харальд объявит Ивара конунгом через четыре дня, – говорит Хвитсерк, не глядя на него. – Я думал, он уже сделал это сегодня, – безразлично отвечает Уббе, убирая нож. Приставить его к горлу Хвитсерка, даже в шутку или чтобы поддеть его, спросить, не жалеет ли он, что оставил ему оружие, оказывается невозможным. – Нет, – Хвитсерк качает головой, – Ивар готовит пир, размещает свои войска и войска Харальда, обсуждает с жрецами церемонию. А с законоговорителями у него возникли разногласия. Особенно с Тормундом. – Мне-то что? – фыркает Уббе, но в мыслях усмехается. Тормунд – вредный старый хрен, который помнит еще времена, когда их отец только стал ярлом. С ним даже Бьерн и их мать не всегда ладили, что уж говорить о Иваре. – Ивар успокоится, когда станет конунгом. Тогда я смогу освободить тебя. – Даже если так, что потом? Что ты будешь делать? Что делать мне? – отстраненно говорит Уббе, он даже не ждет ответ – это больше рассуждения в слух, чем осмысленные вопросы. – То же, что и раньше, наверное, – пожимает плечами Хвитсерк. – Моя жена неизвестно где, как и Бьерн. Женщина, которая мне нравилась, мертва. Ивар – почти конунг Каттегата в союзе с Харальдом. Хочешь сказать, хоть что-то может быть, как раньше? – звучит враждебнее, чем Уббе сам хотел бы. – Я не знаю, – вздыхает Хвитсерк, проводя ладонями по лицу, – Мне жаль, правда. Я тоже любил Маргрет, ты знаешь, – тихо заканчивает он, прикладываясь к кружке. – Бьерн сказал, что если Ивар победит, все, за что сражался наш отец, будет разрушено, – отвечает Уббе, не желая говорить о Маргрет. Точно не с Хвитсерком. – Его победа – не конец мира. – Для тебя – нет, – фыркает Уббе. – Я не это хотел сказать, – голос Хвитсерка звучит растерянно, и Уббе прекрасно осознает, что он хочет успокоить его, только не понимает, зачем, – Я надеялся, что Ивар передумает, что сражения не будет, –добавляет он, – До самого конца надеялся на это. – Это было глупо, – усмехается Уббе, – Но я тоже надеялся. Перед вторым сражением, когда Бьерн отправился к вам, я хотел пойти с ним, – признается Уббе неожиданно для самого себя, – Но Бьерн не позволил. – Зачем? – Он спросил тоже самое. Бьерн опасался, что Ивар сразу меня убьет, даже не станет слушать. Как и Лагерту. После слов Ивара на переговорах, наверное, опасения Бьерна были оправданы, – Уббе пожимает плечами и делает большой глоток вина. Рассказывать это не стоило. И тем более, он не хочет хоть как-то упоминать, что его желание пойти с Бьерном было последней надеждой уговорить Хвитсерка оставить Ивара. Скорее всего, не сработало бы, и Бьерн был прав. Хвитсерк неопределенно качает головой. – Я искал тебя после первого сражения, – Уббе не ожидает услышать это признание, но оно приятно для него, может оттого, что в его честности Уббе не сомневается. – Зачем? – возвращает вопрос Уббе, у него появляется предположение, что решение Хвитсерка притащить его в лагерь было не таким уж спонтанным, особенно если учесть встречу после первой битвы. Но эту мысль Уббе не озвучивает. – Не знаю, – повторяет Хвитсерк, – Хотел поговорить. Я и перед переговорами в лагере хотел. Но не получилось. Нечего говорить было, – он неловко прерывается, деля глоток вина. – Это сейчас нам не о чем говорить. А перед переговорами ты не очень-то хотел, – Уббе пьет, не глядя на Хвитсерка, всеми силами стараясь избежать новой волны воспоминаний о той ночи, – он и так слишком часто думает о ней, – Говорил только я, – Уббе допивает вино, отгоняя продолжение фразы из мыслей: «Но, видимо, недостаточно». – Я хотел. Ночью уснуть не мог, вышел из палатки, и видел, как ты под навесом сидел. Но я не мог. Если бы Ивар передумал, и не нужно было бы. – Но Ивар не передумал, – мрачно отвечает Уббе, поднимаясь, – Он был единственным, кто не отступил, – он доливает вино из кувшина в кружку, – Он и Харальд. Я думал, Харальд способен на это, хотя бы ради брата. И ты тоже, – добавляет Уббе, опираясь руками на стол. – Я был рад, когда Ивар согласился отказаться от войны. Ты же видел, – слова Хвитсерка крайне слабое оправдание. Не оправдание вовсе, если задуматься. – Но ты ничего не сказал и не сделал, когда он вновь…Сорвался, и переговоры провалились, – говорит Уббе, не оборачиваясь. – Я не ожидал этого, и не знал, что делать. Уббе вздыхает, сжимая край столешницы, а потом пьет вино большими глотками. Разговор – мучительное, бессмысленное повторение одного и того же. Было огромное множество вариантов того, что Хвитсерк мог бы сделать. Или не сделать. И Уббе ничего больше не говорит, только смотрит в пламя очага, свечей, на фигурки Одина, Фрейра и Тора, оборачиваясь, на узор, идущий по краям занавеси. Мысли становятся такими же размытыми, как мир перед глазами. Он возвращается к кровати, достает из-под подушки кусок рога с рунами, которые вырезал Хвитсерк. Уббе знает эти символы, но ему казалось, что Хвитсерк не запомнил такого сочетания рун, слишком давно это было. За последние три года произошло столько, что жизнь до этого кажется далекой, почти нереальной. Воспоминания о ней похожи на память о приятном сне: светлые, рассеянные, состоящие из множества отдельных моментов, и отдают смутной тоской о том, что все закончилось, а действительность разительно от него отличается. Больше всего Уббе хочет вернуться обратно, в дни до возвращения отца. Но это невозможно, и все, что ему остается – снова и снова вспоминать и сожалеть. – Зачем? – повторяет Уббе, протягивая Хвитсерку рог одним отрывистым движением. Хвитсерк отрицательно качает головой и рог не забирает. – Это все, что я могу сделать теперь. Уббе вздыхает, с силой сжимает рог в ладони, отчаянное бессилие берет верх в нем, и он швыряет его куда-то в стену, где стоит стол. Рог ударяется обо что-то на полке и падает, с грохотом зацепив и утащив за собой миску. – Что тебе толку от меня живого? – с горечью выдыхает Уббе, не поворачиваясь обратно к Хвитсерку. Ответа он так и не дожидается. После короткого замешательства Хвитсерк просто пересаживается на лавку, игнорируя упавшие рог и миску, наливает оставшееся вино в кружку, расплескав немного на стол, выпивает его большими глотками и устало роняет голову на руку. Утром Уббе, к собственному удивлению, не чувствует себя так уж плохо. Он сквозь сон слышит раздражающий звук скрипящей двери, шаги, звон железа, шорохи и всплески воды, но глаза не открывает. Подниматься из теплой кровати не хочется, и он утыкается в подушку, кутаясь в мех плотнее и надеясь уснуть обратно. Шорохи на мгновение стихают, а после возобновляются. Громкое карканье за окном окончательно вырывает Уббе из состояния полусна перед завтраком. К этому времени в доме становится душно, Хвитсерк растапливает очаг, открывает все внутренние ставни и маленькое окошко под самой крышей. Уббе плещет в лицо холодной водой из миски. Он помнит, что видел странный сон, слышал крики ворона в нем и ощущал едкий дым, но детали, хоть что-то конкретное, ускользает от него, оставляя неприятное ощущение, похожее на предчувствие зла, и вода никак не помогает избавится от него. Уже за столом Уббе замечает: Хвитсерк выглядит как-то иначе. Ему после выпитого вчера явно хуже, чем Уббе, очевидно, вино не лучшим образом сказывается на нем, но дело в чем-то другом. Уббе завтракает один, без аппетита ковыряясь в каше с ягодами и медом, ему и самому есть не очень-то хочется, а Хвитсерк от еды отказывается вовсе, заваливаясь обратно на свою кровать. Что именно не так, Уббе соображает только ближе к полудню, судя по теням от падающего из окна света: Хвитсерк гладко выбрит, а на линии челюсти краснеет тонкий порез. Подниматься раньше ужина Хвитсерк, похоже, не собирается, выбираясь только несколько раз, чтобы выпить травяной отвар, заваренный трэллами. И Уббе молча забирает бритву и ножницы, переставляет стул к зеркалу и садится ровнять бороду. Он не брался за это с момента возвращения в Каттегат из Йорка – не было ни сил, ни желания. Получается довольно аккуратно, даже несмотря на то, что правая рука все еще болит. Отрастающие волосы на висках и затылке он не трогает: они не мешаются, и этого достаточно. Уббе возвращает бритву и ножницы на прежнее место, а Хвитсерк сворачивается на кровати, держась за ребра. Уббе догадывается – его рана все еще болит. Уббе хотел бы ничего не чувствовать по этому поводу, не волноваться, а еще лучше – ничего не замечать и убедить себя, что ему все равно. Он смотрит на валяющиеся на полу рог и миску, – трэллы ничего не трогают в доме без приказа, только приносят еду, отвары и эль, моют посуду, стирают вещи, таскают воду и дрова, или помогают с прочими хозяйственными делами, если их просят об этом. Уббе вздыхает, зажмуривается, открывает глаза, но какое-то неприятное чувство продолжает ворочаться внутри, и его нельзя просто отрезать и выкинуть. Он ставит миску обратно на полку, поправляет остальные, сжимая рог в ладони. А затем отбрасывает колебания, подходит к Хвитсерку, опускается рядом с кроватью и кладет рог под его подушку, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Твоя рана тоже болит, – коротко оправдывается Уббе, ощущая взгляд Хвитсерка на себе. – Сам как? – тихо спрашивает он. – Нормально, – Уббе нервно комкает ткань простыни, уже собираясь подняться, а Хвитсерк стягивает свои косы в один пучок, перекидывая через плечо. – Я волосы отрезать хотел, – признается он, и Уббе останавливается. – Зачем? – Уббе с недоумением качает головой, не в состоянии представить Хвитсерка без длинных волос. – Не знаю, – Хвитсерк неопределенно склоняет голову, – Харальд отрезал перед вторым сражением. – Причем здесь Харальд? – вздыхает Уббе. – Просто... может, все-таки нужно после всего случившегося. Отрежешь? – он кивает в сторону стола, где лежат ножницы. – Нет, – но тут же поправляет себя, – Я не стану, а ты – делай, как хочешь, – Уббе встает, и уходит к мехам у очага, а Хвитсерк откидывается на спину, и смотрит куда-то в пустоту. – Ладно, – говорит он, не давая понять, что значит этот ответ. Уббе приходится остановить себя от того, чтобы продолжить разговор. Следующие несколько дней Уббе предпочитает пить. Ситуация представляется несколько проще, когда он либо пьян, либо спит. Не на утро, конечно – тогда к боли в ребрах прибавляется головокружение и тошнота. Но напиваясь, Уббе думает о том, что он мог бы сделать для того, чтобы избежать всего случившегося. Нужно было поговорить с Хвитсерком после избиения в лагере саксов, забыть о своей злости и уязвленной гордости, и, отмыв кровь, не швырять миску с водой в стену палатки, а потом не укладываться на кровать спиной к нему, чтобы избежать разговора. Или не дать Хвитсерку спрыгнуть с драккара – Уббе не знает, как это можно было бы сделать, но почти уверен, что какой-то способ был. Или подобрать нужные слова в ночь перед переговорами, опять забыть о своей гордости, и признаться, как Хвитсерк важен для него. Уббе не сделал этого, не нашел ничего лучше, чем «я не хочу бивать тебя», опасаясь, что слова о том, что он испытывает, будут звучать излишне сентиментально, особенно после того, как Хвитсерк сам бросил его. Зря он этого не сделал. Хуже, чем сейчас, его гордость пострадать не могла бы. Или в битве после того, как не смог убить Хвитсерка, схватить его за шиворот и утащить в лагерь, он мог бы, если бы совсем забыл о долге в тот момент и поддался чувствам, раз Хвитсерк все равно решил сдаться и не сражаться с ним. Тогда осталось бы два варианта, и они оба были бы лучше: Хвитсерк, не сопротивляясь, позволил это сделать, или же убил его – в этом случае Уббе уже наслаждался бы пиром с отцом и богами. Но потом Уббе думает: стоило предпринять что-то и в отношении Ивара. Раньше, чем стало слишком поздно. Что именно стоило сделать, Уббе не знает. О становлении Ивара конунгом Уббе тоже узнаёт от Хвитсерка, когда они пьют вечером, устроившись на мехах у очага. Хвитсерк очень коротко и несвязно рассказывает об этом, он явно что-то недоговаривает или упускает какие-то детали – насколько важные, Уббе понять не может, но и не спрашивает. Сути это не меняет: власть окончательно принадлежит Ивару, а что будет с ним – неизвестно, и эта неизвестность хуже всего прочего, она терзает и опустошает его. Не зная наверняка, Уббе представляет худшие исходы, и они кажутся самыми реалистичными. Уббе надеется услышать хоть что-то в разговорах охраны о Бьерне или о Иваре, возможно, нечто противоречащее словам Хвитсерка или дополняющее их, совсем не слушать все равно нельзя: они сидят у двери на лавке, а ставни закрываются только на ночь, иначе в доме было бы невыносимо душно и дымно. Но охранники или не говорят ни о чем важном, пересказывая друг другу Эдды о Харбарде, Риге, Трюме, – последняя хотя бы немного веселит, – или молча играют в хнефатафл, или тихо напевают «Песнь ворона», «Моя мать сказала», или слоняются около дома, ругаясь то на погоду, то на жен, и ноют, что их замена не торопится приходить. Из их беседы Уббе узнает, что около половины из них – из разных поселений, что их сменяют на закате, и что Харальд все еще в Каттегате, и уплывать никуда не спешит. Если они и вспоминают Ивара, то только его пир, такой же, как были и раньше, или о том, что одному из них завтра охранять лично Ивара. Пару раз они упоминают Беловолосого, Вигрида, звучат и другие имена, они Уббе не знакомы, он узнает только Беловолосого, а о поисках они не говорят вовсе. Ивар заявляется сам спустя шесть ночей. Уббе не знает, специально или нет Ивар выбирает момент, когда Хвитсерк уходит за припасами на рынок, и Уббе находится в доме один, бесцельно переставляя фигурки для хнефатафла по доске, валяясь на мехах у очага. Уббе склоняется к тому, что Ивар делает это намеренно, и сильно жалеет, что еще трезв в этот момент. – Ну, как твои раны? – говорит Ивар с порога, и в его голосе Уббе чудится усмешка. Уббе настороженно смотрит на него, но Ивар выглядит спокойным, он ковыляет до него, и неловко усаживается на стул рядом с очагом, опираясь обеими руками на костыль. – Мне уже лучше, – сухо отвечает Уббе, надеясь, что Ивар не задержится надолго, и гадая, зачем же он пришел. – Ладно, – Ивар разводит руками, – Хвитсерк беспокоится о тебе, – он склоняет голову к плечу, и Уббе пытается рассмотреть, отливают ли белки его глаз голубым, но не может разобрать этого, огонь отбрасывает блики на его лицо, делая его еще более жутким. – Я знаю, – коротко отвечает Уббе, Ивар не говорит ничего страшного, это даже похоже на нормальный разговор. Но только нормальный разговор – то, что Уббе меньше всего ожидает от Ивара. – О тебе хорошо заботятся? – Ивар произносит это таким тоном, будто Уббе его гость, а не пленник, и ему приходится подавить желание съязвить по этому поводу. – Да, – с осторожностью отвечает Уббе, для него Ивар похож на змею, затаившуюся в траве: один неверный шаг – и вонзит ядовитые клыки. Или нож окажется у горла. – Ты в ссоре с Хвитсерком? – неожиданно спрашивает Ивар. Уббе теряется, не зная, что сказать на это. Тем более Ивару. Ему бы самому знать, в ссоре ли они после того, как Хвитсерк бросил его, сражался против него, а затем полез помогать. – Его тоже ранили. Ты же знаешь, почему? – продолжает Ивар равнодушно, но Уббе слышит в его голосе скрытую угрозу. Уббе неопределенно пожимает плечами, но Ивар ожидающее смотрит на него. После долгой паузы Уббе приходится ответить. – Я не просил его помогать мне, – единственное, что приходит ему в голову, – И притаскивать сюда тоже. – Не просил, но он все равно сделал это. Было глупо, – Ивар усмехается и качает головой, – Это был твой дом, чем же тебе не нравится быть здесь? – с притворным удивлением произносит он, – Вы ведь были просто неразлучны. И он сам хотел остаться с тобой, я его не заставлял. Он может оставить тебя, если пожелает. В любое время. Я против не буду. Уббе вздыхает, чувствуя, как злость закипает в нем, но всеми силами подавляет этот порыв, заставляя себя промолчать. Уббе прямо смотрит на Ивара и не видит ничего, что бы успокоило или дало хоть малейшее понимание его мотивов. – Зачем ты пришел? – решается спросить он. – Вы – мои братья. И я должен решить, что делать с вами. Слова Хвитсерка были… Убедительными. Но я не уверен, что ты вновь не попытаешься все испортить. Или что Хвитсерк не совершит очередную глупость после того, как ее совершишь ты, – он смотрит на Уббе серьёзно и презрительно, и ненадолго замолкает, как будто обдумывает что-то, – Я победил и исполнил свою месть. Каттегат мой, а Лагерта мертва, – он улыбается криво, почти безумно, – Знаешь, я сохранил ее череп. Жрецы помогли мне достать его раньше, чем плоть сгниет и слезет сама. Теперь днем я храню его рядом с троном, чтобы она видела, как я сижу на троне, который она считала своим. А ночью – в своих покоях, чтобы она видела: я забрал себе все, что она пыталась отнять. – Зачем ты мне это говоришь? – глухо произносит Уббе. Ивар выглядит действительно безумным. Торви иногда говорила, что ее первый муж хранил череп своей первой жены и советовался с ним, возможно, это не было редкостью. Но их отец так не поступал. По крайней мере, не с теми, кто разделял их веру. – Потому что ты должен знать, как я расправился с убийцей нашей матери. Это ведь должен был сделать ты, – Ивар задумчиво ведет головой, – А теперь я бы мог простить тебя, принять обратно. Но я должен быть уверен, что ты не предашь меня снова, а Хвитсерк не станет мешаться мне. И пока я не нашел Хемунда, Бьерна и Хальвдана, я не могу выпустить тебя. Я уже давал одному человеку шанс сражаться за меня, поверил в него, а он предал, – он нехорошо кривится, словно сами мысли причиняют ему боль, – Тебе известно, куда они могли пропасть? – Нет, – честно отвечает Уббе. – Ну, конечно. Не знаешь, – недоверчиво тянет Ивар. – Я правда не знаю. Если бы ты сам верил, что я могу что-то о них знать, разговор был бы иным, – он понимает, что провоцировать Ивара – худшая идея, но это единственный аргумент, хоть и очень слабый, который Уббе придумывает. На Ивара он действует успокаивающе: он задумывается, усмехаясь, а затем утвердительно качает головой и резко меняет тему. – Я не могу понять, почему Хвитсерк помог тебе. Может ты мне ответишь, а? – Я не знаю. Он выбрал тебя. Сражался за тебя. – И спас тебя, – зло перебивает Ивар, – А должен был убить, – и отворачивается. Уббе еле удерживается от ответа, что лучше бы не спасал. Лучше было умереть в поле и отправиться в Вальхаллу, чем остаться пленником у него. Но Уббе здраво решает, что не стоит подавать Ивару лишнего повода задуматься о его казни. Ивар больше ничего не говорит, но и не уходит. Уббе ищет, что можно произнести, нервно сжимая браслет, но ничего не приходит в голову. Сломанные ребра, почти переставшие ныть, вновь начинают болеть, словно Ивар одним своим присутствием давит на него, и дышать становится тяжелее. Ивар склоняет голову, глядя на него, сдвигается и наклоняется ближе к его лицу, Уббе инстинктивно отодвигается назад к подушке у стены, внезапно жалея, что не таскает нож Хвитсерка с собой. Ивар спрашивает с искренним недоумением и интересом: – Почему ты не убил его? Ты должен был. Он же твой враг, он предал тебя. Ты сам сказал, что он выбрал меня и сражался за меня. – Что? – пораженно выдыхает Уббе, ведя головой. Ивара, кажется, напротив ничего не смущает в этом вопросе. – Ты должен был убить его, без жалости, без пощады. Ты же викинг, это твой долг. Или он должен был убить тебя. Так почему? – Он мой брат, – холодно отвечает Уббе. Он и не ищет лучшего ответа, только не для Ивара. Ивар улыбается, и от его улыбки холод ползет по позвоночнику и кистям, усиливаясь, когда Ивар начинает беззвучно смеяться, опуская голову на руки. Немного успокаиваясь, он говорит. – Что вы оба заладили, брат, брат… Я тоже ваш брат. Но что-то я не замечаю особого тепла в нашей беседе. – Я твой пленник, Ивар. Как я должен говорить с тобой? – Хвитсерк заявлял, что не мой, а его, – разводит руками Ивар, – Ты мог отомстить вместе со мной и Хвитсерком, присоединиться к нам, – он пожимает плечами, – Раньше ты желал этого. Мог признать, что только я достоин быть лидером Великой Армии, и никуда не уплывать. Уббе не отвечает. Он хочет многое сказать Ивару о его тщеславии, злости и вспыльчивости, напомнить о смерти Сигурда, но заставляет себя промолчать. – Ты уже дважды поступился со своим долгом. Ты должен был помочь мне убить Лагерту. Еще тогда, до отплытия в Англию. Даже если бы для этого пришлось убить Бьерна, какая разница? Она должна была умереть за то, что сделала. Но ты выбрал ее, а не меня. А ведь меня выбрал наш отец, это была его воля. Его и Богов. И теперь я конунг, а не ты, и даже не Бьерн, – добавляет Ивар, – Ты же знаешь, что теперь я конунг? – Да. – Это была судьба, Уббе. Моя судьба – отомстить, одержать победу и стать великим правителем, присоединив Йорк к владениям Каттегата. Наш отец знал, я уверен. И отвергнув это, ты отверг и волю отца. Значит, ты трижды предал свой долг. – Я не хотел воевать с тобой. И развала нашей семьи тоже. Этого отец точно не желал, – отвечает Уббе, не сдержавшись, – Я уже просил прощения, и говорил, что мне не нужна эта война. – О, конечно. Уббе, идеальный сын Рагнара, – он зло усмехается, – Думаешь, тебе лучше знать? Ты понятия не имеешь, чего хотел наш отец. Это мне он оставил свой браслет, это меня он взял с собой в Англию, – он взмахивает рукой, на мгновение Уббе кажется, что он сейчас выхватит нож, но Ивар только повышает голос, – Только я достоин его. Я – тот, кто исполнил его волю. И, в отличии от тебя, я свой долг не предавал. Выходит, что это я достойный сын и настоящий викинг. Не ты. – Чего ты от меня хочешь? – Уббе устало вздыхает. – Пока не знаю, – качает головой Ивар, его улыбка пугает Уббе, – Может, я казню тебя. Но, возможно, то, что ты и Хвитсерк в итоге оказались со мной – воля судьбы. Вдруг боги считают, что мы не должны были разделяться с самого начала, что вы оба обязаны поддержать меня и выбор нашего отца... Ивар не успевает закончить свою речь, дверь громко скрипит – петли все еще не смазали как следует – и в дом заходит Хвитсерк с увесистой торбой в руке. Он растерянно медлит у порога, глядя на Ивара, хмурится и прикрывает дверь. – Что ты здесь делаешь? – Хвитсерк кладет торбу на стол и напряженно стучит пальцами по дереву. – Зашел проведать нашего брата, – невинно пожимает плечами Ивар, оборачиваясь на него. – И у тебя нет более важных дел? – Хвитсерк склоняет голову, подходит, останавливаясь возле Ивара, и скрещивает руки на груди. – А разве не ты заводил все эти разговоры о том, что Уббе все равно наш брат? Считай, что я прислушался к твоим словам и нашел время для своего брата несмотря на то, что я конунг. Хвитсерк качает головой, и глядя на его лицо, Уббе успевает подумать, что Хвитсерк сейчас резко схватит Ивара за косы и засунет его голову в горящий очаг. Но Хвитсерк только садится на меха рядом, заставляя Уббе немного подвинуться, опирается локтями на колени и взмахивает руками. – Что? – спрашивает Хвитсерк пристально глядя на Ивара, – Я тоже хочу послушать, что ты собираешься сказать нашему брату. Ивар фыркает и кривится. – Зачем? – Мне интересно, – пожимает плечами Хвитсерк. – Тебе нечем заняться, кроме того, чтобы вертеться вокруг него? – Ивар раздраженно дергает головой, указывая в сторону Уббе. – Я сам могу решить, чем мне заниматься, Ивар. Тебя это волновать не должно, – на удивление спокойно отвечает Хвитсерк. – Да неужели? – скалится Ивар, – Я конунг, а конунга должно волновать все, что происходит на его землях. – Ладно, – выдыхает Хвитсерк, Уббе замечает, как он сдерживает раздражение, – Так что ты хотел сказать? – Я уже сказал, все, что собирался, – резко отвечает Ивар, тяжело и неуклюже поднимаясь. Хвитсерк пристально следит за тем, как Ивар ковыляет до выхода, сжимая пальцы в замок. Они сидят так близко, что соприкасаются плечами, и Уббе ощущает его напряжение, как за мгновение до удара. Уббе видит, какими взглядами они обмениваются, и не знает, что чувствовать по этому поводу: Ивар выводит Хвитсерка из себя, что не удивительно, относится к нему так, будто он ему невесть чем обязан. Уббе отчаянно не понимает, как при всем этом Хвитсерк мог сам, добровольно остаться с ним. У двери, прежде чем ее откроет охрана после стука, Ивар оборачивается к ним. – Выздоравливай, Уббе, – он произносит это спокойно, но в его тоне Уббе слышится издевка. Уббе заставляет себя кивнуть. Хвитсерку Ивар ничего не говорит. Когда Ивар уходит, Хвитсерк вздыхает. – Ты в порядке? – спрашивает он. Уббе кивает, неопределенно пожимая плечами. – Чего хотел Ивар? – Понятия не имею, – фыркает Уббе, – Говорил о мести и воле нашего отца. Он что, действительно выставил череп Лагерты у трона? – Да, – невесело усмехается Хвитсерк, – Он подготовил его к пиру, на котором Харальд объявил его конунгом. Произнес длинную речь о том, как убил захватчицу, а потом достал этот череп. Видел бы ты лицо Харальда в тот момент. – Зачем ему это? – недоумевающе спрашивает Уббе. – Он безумен, – вздыхает Хвитсерк, поднимаясь, – Ты знаешь, что он этот череп не только у трона поставил, но и вечером в свои покои тащит? – Да, он сказал. – Ивар оскорбляет богов, – качает головой Хвитсерк, и достает яблоки из торбы на столе, – Так или иначе, боги любили Лагерту. Она убила нашу мать, но устроила ей достойные похороны, хоть нас и не было там, о чем я жалею. Лагерта заслуживала того же. – Странно слышать это от тебя. – Почему? – Хвитсерк оставляет на столе несколько яблок, а остальные пересыпает в небольшую корзину на полке. – Ты поддержал его планы. – Да, но, – Хвитсерк неопределенно взмахивает рукой, – Не так. Ивар перегибает. – Он перегибает с момента, как убил Сигурда, – замечет Уббе. Хвитсерк отводит взгляд и кивает, садясь на лавку. У Уббе нет желания ругаться с ним снова, но слова вылетают сами по себе. Уббе знает, что прав, так же как и то, что лучше бы он не произносил этого. Он ищет, что еще может сказать ему, но в голове вертятся только отрывочные и неуместные фразы. – Ивар напомнил, что все еще может казнить меня, – зачем-то признается Уббе. – Не может, – быстро отвечает Хвитсерк, вскидывая голову, – Никто ему этого не позволит. – Он конунг, может делать что пожелает. – Да, но он все равно не может творить, что захочется, – качает головой Хвитсерк. – Не думаю, что Ивар это понимает. – Понимает или нет, но он ничего не сделает. – От твоей уверенности в этом мало толку. Я был уверен, что он не решится узурпировать власть над Великой Армией. Ты видишь, что вышло. – Я не исключаю того, что Ивар может оттягивать твое освобождение или сделать что-то еще, но он точно не убьет тебя, – говорит Хвитсерк. – «Что-то еще» – это как то, когда он тебе нож к горлу приставил? – вздыхает Уббе. – Не знаю, – тихо признается Хвитсерк, глядя на свои руки. – Кажется, теперь Ивар злится и на тебя, – говорит Уббе. Это не совсем то, что он хотел бы сказать, но и спрашивать прямо о том, что не так у Хвитсерка с Иваром, и есть ли для этого другие причины, помимо очевидных, или еще раз о их разговоре в день после битвы, Уббе не хочет. – Он всегда на что-то злится, – пожимает плечами Хвитсерк, – Но я не собираюсь только из-за этого позволять ему лезть, куда не просят. Достаточно того, что я не могу освободить тебя без его разрешения, – заканчивает Хвитсерк, и вертит одно из яблок в пальцах. Для Уббе это звучит как нечто несомненное, Хвитсерк может сколько угодно называть Уббе своим пленником – решать будет Ивар. Но то, что Хвитсерк сам признается в этом, кажется Уббе чем-то важным. – Думаешь, он больше не станет вмешиваться? Решит, что со мной делать, и отстанет? – недоверчиво спрашивает Уббе. – Думаю, он может пойти и спросить у нашего соседа как поживает его коза, раз его так волнует все происходящие на его землях, – усмехается Хвитсерк, Уббе не может подавить смешок, а Хвитсерк продолжает, – Или вон с Тормундом посоветоваться о проведении первого тинга. Тормунд будет очень рад просветить его о проблемах практически каждого жителя Каттегата за последние лет десять, – Хвитсерк смотрит на яблоко, я затем резко кидает его Уббе. Уббе ориентируется и ловит его инстинктивно, раньше, чем осознает, что именно делает. Он недоуменно смотрит на яблоко в своей ладони, на Хвитсерка, а он почему-то улыбается. – Сыграем? – предлагает Хвитсерк, кивая в сторону хнефатафла на столике. Уббе коротко соглашается и откусывает яблоко. Хвитсерк наливает им отвары из шиповника, пересаживается на меха напротив, и отдает кружку, а Уббе расставляет фигуры на доске. Но сконцентрироваться на игре не получается: Уббе не может перестать думать о словах Ивара, они словно отравляют его, перемешиваясь с образами снов, но рассказывать об этом Хвитсерку – глупо, а кроме него – некому. И он молчит, предоставляя Хвитсерку возможность ходить первым, и сжимая браслет на запястье, прося богов, чтобы те как-то помогли ему, чтобы все закончилось. Как угодно, главное – чтобы закончилось. Но заточение мучительно растягивается. Каждый день, каждая неделя наполнены скукой и смутной, давящей тревогой, и Уббе ищет любые способы хотя бы на время отвлечься и забыться, пусть все и возвращается, стоит ему завернуться в меха, чтобы попытаться уснуть. Это выматывает не меньше, чем выматывало время между битвами. Он постепенно свыкается с мыслью о смерти Торви, с побегом Бьерна, но с неизвестностью – только отчасти, успокаивая себя тем, что пока Ивар не появляется, все не так уж плохо. Но то, что Ивара нет прямо сейчас перед ним, нисколько не уменьшает опасений. Уббе испытывает почти ненависть к четырем стенам, в которых заперт. Любая попытка построить хоть какой-то план разбивается: ему не от чего отталкиваться, все, что он знает – лишь его собственные домыслы, он не может даже предположить, где спрятался Бьерн и остальные. Он ощущает себя в ловушке, запертым не только в доме, но и в разуме, не имея возможности ни выбраться из замыкающихся в круг мыслей, ни сказать о них. Глядя на мелькающие головы охраны за окнами, Уббе раздумывает, что мог бы убить их, выбрав время, когда Хвитсерк ушел бы на рынок, или за дровами, или ужинать с Иваром в длинном доме. Его раны зажили достаточно, и только стянувшийся шрам на руке продолжает порой саднить, а оружие никто не забирал изначально – даже нож Хвитсерка так и остается у него, валяется под подушкой или на столике рядом с хнефатафлом, после встречи с Иваром Уббе предпочитает не убирать его далеко. Но потом он вспоминает: идти ему все еще некуда. Хвитсерк не рассказывает ничего нового о Бьерне, когда Уббе спрашивает его об этом: Ивар так никого и не нашел, хотя следопыты его и Харальда прочесали все окрестные леса. О других возможных причинах своего бездействия Уббе старается не думать, проще сделать вид, что их нет. В один из дней Хвитсерк все-таки притаскивает мишени – что-то похожее на грубо сколоченные и незаконченные щиты с отметинами белой краской, и вешает их на стену напротив двери. Уббе вообще не думал, что Хвитсерк действительно это сделает, затея глупая: стрелять из лука в доме бессмысленно, слишком маленькое расстояние. Но это лучше, чем никак, и после пары выстрелов хотя бы мысли, что рука так и не позволит ему сражаться, окончательно пропадают. Когда он кидает топор, доски с треском ломаются и разлетаются. Хвитсерк бросает их в очаг, а потом притаскивает полено, на котором они оставляют отметины краской сами. Охрана при этом проявляет невероятное безразличие: не услышать звук ломающегося дерева и свист разрезаемого выстрелом воздуха почти над ухом невозможно, но никто не вмешивается. Уббе даже ждет, что они скажут что-то Хвитсерку позже, или Ивар узнает и вмешается, но, судя по всему, этого не происходит. Если бы произошло, по Хвитсерку было бы заметно. Но самым частым занятием остается хнефатафл. Уббе даже находит в этом нечто утешительное: за игрой нет необходимости говорить, а тишина, разбавляемая звуком перемещения фигур из кости по деревянной доске, не давит. По крайней мере, хнефатафл отвлекает, позволяет ему перестать размышлять о чем-либо, кроме предположений о следующем ходе Хвитсерка и продумывании своего. К удивлению Уббе, Хвитсерк выигрывает чаще, если ходит первым. В последний раз до войны они играли то ли в Йорке, то ли на зимовке в Англии, когда им или было совсем нечем заняться, или лень выбираться куда-то после прошедшей попойки. Уббе помнит: Хвитсерк никогда особенно не увлекался этой игрой, ее любил только Ивар, и в детстве постоянно донимал то мать, то их двоих, чтобы они играли с ним. Но Хвитсерк побеждает не всегда. Он делает слишком невнимательный ход – такое не редкость – и Уббе закрывает белую фигуру короля черными с четырех сторон. Хвитсерк рассеянно смотрит на доску. – Ты победил, – говорит он, словно только через несколько мгновений после хода Уббе осознает, что сделал не так. – За белых ты играешь хуже, – отвечает Уббе. – Ивар почти всегда играл за белых, – он пожимает плечами, – Не помню, чтобы он в Йорке хоть раз за черных играл. Уббе кивает. Раньше Ивар и Хвитсерк ругались довольно редко. Ивар цеплялся то к Сигурду, то к нему, но Хвитсерка и Бьерна не трогал. Если это и случалось, Хвитсерк либо вовсе игнорировал его замечания, либо не относился к ним серьезно. – Не скучно теперь сидеть здесь и играть со мной, вместо…Чего-то еще? – спрашивает Уббе, звучит еще более неуклюже, чем он представлял, но лучших слов он не находит. – Нет, – Хвитсерк легко улыбается, но смотрит только на доску с фигурами, – Я там, где хочу быть, – он недолго молчит, допивая эль, – Заново? – Давай, – соглашается Уббе и переставляет фигуры в начальные позиции, а Хвитсерк наливает еще эля в их кружки. В следующие дни Уббе и Хвитсерк смазывают скрипящие дверные петли, подгоняют доски плотнее, сами свежуют и разделывают дичь, которую Хвитсерк притаскивает с рынка, делают стрелы и оперение для них, а наконечники Хвитсерк заказывает у кузнеца. Уббе находится в постоянном нервном ожидании: что-то случится, неожиданно найдут Бьерна или Ивар придет снова, да хоть бы охрана или Хвитсерк скажут, что Харальд уплыл. Но ничего не происходит. Совсем. Настолько, что единственное запоминающееся Уббе событие, отличающее вечер от всех прочих, случается, когда Хвитсерк возвращается из длинного дома сильно позже ужина, нетвердо стоя на ногах. Уббе предполагает, что он еле как доберется до своей кровати и будет отсыпаться до полудня, но Хвитсерк вместо этого рассеянно падает на стул, откидывается на спинку и закидывает ноги на стол. Уббе остается валяться на мехах у очага, только мельком взглянув на него. – Ивар нашел себе женщину, – говорит Хвитсерк на удивление четко. Говорить у него выходит явно лучше, чем идти. – Он же конунг, – пожимает плечами Уббе. – Ее ждет большое разочарование, когда она окажется в его постели, – пьяно смеется Хвитсерк, скрипя стулом. – Если этого еще не произошло, – фыркает Уббе и вертит в пальцах фигуру короля для хнефатафла. – Нет, – усмехается Хвитсерк, – Если бы произошло, она бы все узнала. А он собирается жениться на ней. Интересно, под каким предлогом он будет откладывать первую брачную ночь, – Хвитсерк улыбается так же, как в момент, когда Сигурд рассказал, что у Ивара и Маргрет ничего не вышло, но Уббе не находит в ситуации ничего веселого. – Жениться? – переспрашивает Уббе. – Харальд сказал, что Ивар за трон беспокоится, – Хвитсерк пожимает плечами, развалившись на стуле, – Хочет скорее наплодить наследников, чтобы удержать Каттегат. Но есть одна проблема – никого он не наплодит. – Ты же не сказал это Харальду? – осторожно уточняет Уббе. – Сказал, – легко отвечает Хвитсерк. – Зачем? – вздыхает Уббе, приглаживая назад спадающие на лоб волосы. – А почему не должен был? Это же правда. – Ивар не обрадуется, – взмахивает рукой Уббе. Он возвращает фигурку на место и садится на мехах, отчего-то ощущая себя невероятно уставшим, хотя весь день ничем не был особенно занят. – Мне все равно, – фыркает Хвитсерк, качая головой. Уббе трет лицо, опирается локтями на колени. Он не решается произнести что-то похожее на «будь осторожен с Иваром», вновь напоминая себе, что не должен беспокоиться о нем. Но злость на Хвитсерка пропадает давно и безвозвратно, и он не может заставить себя молча уйти спать. – Ты снова повздорил с Иваром? – спрашивает Уббе, и сразу замечает, как Хвитсерк становится более серьезным, и улыбка пропадает с его лица. – Не знаю, – он пожимает плечами и опускает ноги на пол, – Да. – Почему? Ты же его союзник, – говорит Уббе, сцепляя пальцы в замок. Вероятно, последнее уточнять не стоило. Но Уббе решительно отгоняет от себя сомнения. Хвитсерк предал его, а он сам сожалеть не должен. Хвитсерк отвечает не сразу, отводит взгляд и смотрит куда-то в огонь очага. – Да как обычно. Это же Ивар, – поздно, невпопад отвечает Хвитсерк. Конец его фразы прерывает пронзительное карканье. Они оба смотрят на закрытое ставнями окно, карканье повторяется, а следом слышится ругань охраны, стук и хлопанье крыльев. Уббе хмурится, но, подняв голову, видит в маленьком окошке на фасаде под самой крышей двух растрепанных воронов. На мгновение Уббе кажется, что они пристально наблюдают, сверкая темными глазами. Хвитсерк отворачивается от птиц первым, поднимается со стула, подходит, пошатнувшись по пути, и опускается рядом на меха. Он почти падает от слишком резкого для его состояния смены положения, Уббе удерживает Хвитсерка за плечо раньше, чем переводит на него взгляд и осмысляет собственное действие. – Я хотел сказать, – Хвитсерк прерывается, кладет ладонь на основание шеи, – Я жалею, что остался с Иваром. Это была ошибка. Прости, – Хвитсерк смотрит прямо, и взгляд отводит уже сам Уббе, концентрируясь на том, чтобы медленно отпустить его, а не панически отдернуть руку. С извинениями и сожалениями Хвитсерк явно опоздал, но его слова болезненно задевают сердце. – Теперь уже поздно, – глухо отвечает Уббе, – Перед переговорами ты говорил, что у тебя нет сожалений, а сейчас это уже не важно. – Я солгал, – он говорит быстро, и от это речь становится менее разборчивой, – Я сомневался в своем решении, спрашивал о нем богов в Йорке. И когда приплыл к Харальду. – И ты сказал, что боги уже решили, что ты должен сражаться за Ивара, – замечает Уббе, стараясь не смотреть на него. – Но ты думал, что боги все еще ждут моего решения. И что я сожалею, – Хвитсерк комкает в пальцах ткань его туники, кажется, не собираясь отпускать, – Ты был прав. Я жалею, что спрыгнул с драккара. Я должен был уплыть с тобой. Его голос и интонации звучат до боли честно, Уббе не может заставить себя скинуть ладонь Хвитсерка. – Но ты остался с Иваром. Ивар победил. Ты на стороне победителя. К чему сожалеть? – Я не чувствую, что победил, – он дергает краем рта в непонятной усмешке, – Скорее, наоборот. – И как я должен понять, врешь ты сейчас или нет? – теперь Уббе смотрит прямо, ища в его лице что-то что дало бы ему повод верить или не верить Хвитсерку. – Не жалел бы – не стал бы тебя искать, – он цепляется за его плечо то ли в попытке удержать равновесие, то ли желая притянуть к себе. Уббе не находит, как поспорить с этим, неопределенно ведя головой. Хотел бы он считать все это просто неважной, пьяной болтовней, о которой можно забыть к утру. Хвитсерк, может, и забудет, а вот у него самого не выйдет. – И на переговорах я должен был сказать что-то, – продолжает Хвитсерк, – Попытаться отговорить Ивара, а не ждать, чем все кончится. Ты прав, никто не хотел этого сражения, кроме Ивара, – он замолкает на мгновение, – А Харальд…Плевать на него, без Ивара он ничего не смог бы сделать. – Так почему не вмешался? – Подумал, что и без меня разберетесь. Все бы договорились и не пришлось бы… Менять свое решение. Почти получилось же, – он грустно усмехается, – Это было слишком наивно, да? – Да, – вздыхает Уббе, но, вместе с этим, понимает: наивной была вся идея переговоров с Иваром, – А какой ответ дали тебе боги? – Вороны. Это их ответ. Они смотрели на меня, говорили со мной, и привели к тебе, – и в этот момент в голосе Хвитсерка нет ни тени сомнения, ни пьяной неразборчивости речи. Уббе переводит взгляд на птиц. Они все еще там, расхаживают, скрипя когтями по дереву. И смотрят. – И ты делаешь все это, потому что считаешь, что этого хотят от тебя боги, – Уббе цепляется за эту мысль, она объясняет всю нелогичность его поступков. Хвитсерк увидел знак богов, не больше и не меньше. Он качает головой, отворачиваясь от птиц, но продолжить Хвитсерк ему не дает. – Нет, – перебивает Хвитсерк, – Не совсем. Думаю, в этом боги только помогали, но не принимали решение. Но ты, – он опускает голову, и его пальцы смещаются на шею, – Ненавидишь меня? – тихо заканчивает он после короткой паузы. – Нет. Не могу, – заставляет себя признаться Уббе, сглатывая. Хвитсерк кивает, не глядя на него, и Уббе догадывается: он хочет сказать что-то еще. Но слушать Уббе не желает. Ему лучше закончить этот разговор как можно скорее, отвернуться, не вдумываться и не придавать значения его оправданиям. А Хвитсерку – проспаться. – Уже поздно. Ложись спать, – говорит Уббе, отстраняя его руку и поднимаясь, с надеждой, что этого будет достаточно, чтобы Хвитсерк понял: разговор закончен. Он, пожалуй, слишком поспешно уходит к своей кровати. Уббе не может сказать, что прощает его, это не правда. Но если он еще не простил Хвитсерка, то это все равно случится позже, несмотря на горечь и разочарование, если до этого «позже» доживут они оба. Может, так было бы проще, раз злиться и ненавидеть не получается – так же, как и забыть, что часть его сердца всегда будет оставаться с Хвитсерком, где бы тот ни был, что бы ни сделал. А если Ивар все же казнит его, и он с достоинством примет это, то в Вальхалле его обиды из мира живых не будут иметь никакого значения. Уббе ложится спиной к очагу, заворачивается в меха, отодвигаясь как можно дальше, но сон долго не приходит. Он так и не слышит, чтобы Хвитсерк поднялся с мехов и тоже отправился спать – только шорохи перьев и стук коготков воронов под крышей. Он больше мучается отвратительным чувством, будто внутри что-то назойливо ноет, не в силах выбросить слова Хвитсерка из своих мыслей, чем засыпает. Но зато на следующий день заговорить со страдающим от головной боли Хвитсерком становится проще, словно нечто сжимающее горло каждый раз, когда он думал о том, чтобы начать говорить с ним, наконец-то ослабляет свою хватку.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты