Ледяная пустошь

Гет
NC-17
В процессе
373
автор
Размер:
планируется Макси, написано 63 страницы, 5 частей
Описание:
Когда взгляд её глаз цвета стали вдруг обращается на него, стальное сердце Тома Реддла начинает болезненно плавиться. И он, кажется, впервые боится того, что с ним происходит.
Примечания автора:
Действия работы происходят в 1944-ом. Реддлу семнадцать.

Я хочу прописать чувства этих двоих максимально искренне, при этом учитывая настоящий характер Тома. Учитывая его жесткость, ледяную холодность, отчуждённость, страсть к тёмной магии. Я преследую цель раскрыть его человечную сторону, показать внутренний мир. А, вы, я надеюсь, простите мне мои небольшие домыслы.

https://www.pinterest.com.au/pin/746401338240731673/ – Линетт (в моём представлении)
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
373 Нравится 58 Отзывы 56 В сборник Скачать

Глава 4

Настройки текста
Примечания:
Мерлин, я просто не верю, что наконец-то выкладываю эту главу! Спустя неимоверно долгое время я наконец-то её доработала и довела до желанного состояния. Искренне прошу прощения за несколько месяцев ожидания (чудовищный поступок с моей стороны! постараюсь больше так не делать) Ну, зато глава снова получилась большой и сочной, особенно её конец))
Режущее заклятие полоснуло где-то в районе плеча, и рука дрогнула. Кожа, казалось, вспыхнула огнём; чувствовалось обжигающее тепло, будто к ней приложились раскаленной кочергой. Воздух вокруг был густым и вязким, как субстанция какого-то нехитрого, отвратного на вкус зелья. Дышать становилось сложнее с каждой секундой. Вниз по коже скатилась пара капель крови, оставляя на предплечье две неровные алые дорожки, словно нити, переплетающиеся между собой. Всё вокруг было будто в тумане, окутано полупрозрачной белёсой дымкой. В такие моменты начинаешь сомневаться, реально ли то, что происходит или это лишь минута забытья, страшный сон. Всё казалось до ужаса настоящим, и в то же время слишком невероятным, сюрреалистичным для того, чтобы быть правдой. Эти события никак не вписывались в сценарий действительности, в рамки чего-то здравого и естественного. И никогда не вписались бы. Потому что здесь, на этом старом чердаке понятие «нормальность» давно потеряло свой истинный смысл. Окружающий мир воспринимался странными обрывками, пятна беспросветной темноты сменялись бьющим в глаза светом. Линетт опустила руку, в которой была зажата палочка, окончательно сводя на нет все попытки защититься. Побеждённая и сдавшаяся. Абсолютно беспомощная. Пальцы подрагивали, и Рюссель заставила себя ещё крепче обхватить древко. Её владение обычным «Протего» явно терпело не лучшие времена. Силы исчерпаны. Глаза вот вот закроются, а ноги подкосятся. Девушка с трудом втянула в себя затхлый воздух, подавляя желание привалиться к стене. В помещении витал запах пыли и отсыревших досок. Канделябры с горстками свечей, стоящие у стен, сливались в сплошную огненную череду. Зрение было затуманено. В ушах звенело. Сколько она уже здесь? Сколько всё это продолжается? За окном напротив всё так же темно, а Рюссель не на шутку вымоталась. Всё тело немилосердердно ныло. Ноги налились свинцом, на руках красовалась пара синяков и кровоподтёков. Голова слегка кружилась и, казалось, стала раз в пять тяжелее. Хотелось рухнуть без сил прямо здесь, на этот пыльный пол, увидеть блаженную темноту перед глазами. Отдохнуть хотя бы жалкую минутку. Почувствовать покой и тишину. Противник, видя, что она больше не защищается, прекратил действие заклятия, при этом оставив на голени Линетт ещё один неосторожный порез. Ноги грозились подкоситься, они размякли, будто дерево, вымоченное в воде. Каждая малейшая царапина ощущалась, будто серьёзная рана. — Защищайся, — произнёс Норман, нацелив палочку прямо на неё. — Хватит, — из последних сил выдохнула девушка. Голос прозвучал хрипло и тихо, Линетт протянула руку к горлу и стёрла с шеи мелкие капельки пота. Она едва держалась. Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, ещё секунда и лёгкие не смогут функционировать нормально. Просто откажут. Грудь вздымалась и опускалась, колени мелко дрожали. Покатые стены чердака давили, и эта теснота была единственным трезвым ощущением, за исключением тепла крови, текущей всё дальше вниз по руке. Половицы скрипели при малейшем движении. Перед глазами затанцевали нестройным хороводом пёстрые пятна, вперемешку с туманным маревом, и Линетт моргнула, проясняя взор. Она сглотнула. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась, дыхание было прерывистым. Девушка уже давно отдалась на милость усталости, потому что с ней, как известно, вести борьбу – только тратить силы понапрасну. Она тот самый коварный неумолимый враг, которой всегда неотвратно побеждает. Рано или поздно. Но всегда. — Здесь я решаю, когда хватит, — жёстко возразил отец, делая шаг в её сторону. Взгляд серых глаз, на пару тонов светлее её собственных обжигал, будто смертоносное адское пламя. В них смешивались сразу и огонь, и лёд, заставляя внутренности мучительно сжаться ещё сильнее. Она едва осознавала то, что происходило дальше. Как будто была наполовину не здесь. Часть сознания отключилась, спряталась, забившись в угол, слишком испуганная, вымотанная и уязвлённая. Восприятие окружающего мира было смазанным, неполным и отрывистым. Норман произнёс очередное заклинание и вокруг шеи будто затянули невидимую петлю. В горло, казалось, впивались шипы, и воздуха не осталось вообще. Девушка закашлялась, из горла вырывались хрипы, пятна скакали перед глазами, реальность ускользала. Голова раскалывалась, хотелось выбить к чёрту окно, чтобы впустить сюда хотя бы чуточку ночного трезвящего воздуха. В горле пересохло. Действительность представлялась подобно огромному бесконечному лабиринту, где дышать – уже препятствие. Перед глазами всё плыло: своды крыши раскинулись, будто чьи-то гигантские крылья, свечи казались потоками огненной лавы, а пол – огромной пропастью, бедной, в которую она вот вот провалится. Время странным образом замедлилось. Секунды тянулись слишком томительно для вымотанного рассудка. Какие-то нити, отвечающие за осознание происходящего нещадно рвались. Она перестала ощущать ноги, и кажется, натолкнулась на стену, которая показалась настоящей глыбой льда по сравнению с температурой её разгорячённого тела. Девушка хватала крупицы воздуха иссохшими бескровными губами. В голове млела пустота. Закончилась пытка так же быстро, как началась. Внезапно и неожиданно. Призрачная петля, обматанная тугим узлом вокруг шеи вдруг растворилась, и воздуха, которого было так мало с минуту назад, стало вдруг слишком, слишком много. Рюссель втягивала в себя спасительные дозы, по чуть чуть, совсем по немногу, будто боясь, что кислород отравлен, но при этом осознавая, что он – единственная вещь, которая продлит ей жизнь хотя бы на пару минут. Дыхание всё ещё было сбивчивым, а руки девушки были так же инстинктивно прижаты к горлу, когда Норман убрал палочку, провёл руками по волосам и отступил назад на несколько шагов. На пару минут в помещении воцарилась абсолютная, не приерываемая ничем, кроме её хриплолого дыхания, тишина. — Я не должен был заходить так далеко, — раздался спокойный голос отца через некоторое время. В нём, кажется угадывались нотки сожаления, но Линетт не могла сказать точно – ещё не пришла в себя настолько, чтобы анализировать такие детали. — Я перешёл все границы. Глаза мужчины были обращены на её, храня свою незыблемую излюбленную отстранённость. В них не было раскаяния, и девушку гадала: значили всё ж таки хоть что нибудь сказанные секунду назад слова. Ноги едва держали, мысли едва теплились где-то на краю рассудка, сердце бешено стучало и разгоняло кровь. Рюссель и сама была бы не против сейчас убежать, если бы не была смертельно вымотана. Норман тяжело вздохнул. — Ты знаешь, зачем всё это, — произнёс он тихо. Линетт моргнула. Верно. Она знала. Произошедшее не было потрясением и не являлось сенсацией. Оно было закономерностью. Цепью повторяющихся из раза в раз событий. Кошмаром наяву, который изо всех сил пытаешься забыть, закапываешь под слоем отвлечённых мыслей и других переживаний, но тщетно. Ужасы, спрятанные в недрах памяти неизменно находят дорогу к свету, а за тем и к реальности. Отец сделал шаг к ней, Линетт не шелохнулась. Прохлада стены за спиной была единственным успокоением. — Я хочу, чтобы ты могла постоять за себя в любой ситуации. Всегда. Защитить тех, кто тебе дорог, — слова прозвучали неоправданно горько. Линетт не придала сказанному большого значения, потому что сейчас ей нужны были не слова, а ночной отрезвляющий холод. Отец ясно дал понял, что не ждёт от неё ответа. Он просто аппарировал с лёгким хлопком, и пара свечей на ближайшем канделябре безмолвно погасли, будто задушенные в цепких объятиях темноты, прячущейся по углам старого чердака. Вновь воцарилась тишина, тягучая, как патока, но при этом приносящая в своей размеренности целительное спокойствие. Как только силы восстановились, а тело окрепло достаточно, для того, чтобы относительно уверенно двигаться, Линетт толкнула дверь, ведущую с пыльного чердака и неуверенно начала спускаться по лестнице, преодолевая ступеньку за ступенькой. Ночной ветер приятно холодил кожу, приводил в себя и отрезвлял разгорячённое тело. На берегу небольшой речушки в дюжине метрах от дома шелестели заросли камыша и осоки. Вода неслась по намеченному пути с лёгким журчанием, будто сплав серебра и лунной пыли, отражая блеск ночного светила. Деревья раскинули ветки направо и налево, млея под покровом звёзд. Сухая трава и опавшие листья слегка шуршали при каждом шаге. Небо было на удивление чистым – редкость для поздней осени. Безоблачному своду, глубокому и тёмному, как адская бездна, не было конца и края. Всё вокруг виделось таким правильным, вечным, внушающим спокойствие своей отрешённостью и пробужая самые лучшие душевные порывы своей лёгкой живостью. Звёзды сияли бездушным серебром в ночном чреве, река заливисто журчала, пахло сухой травой. Ночь – как лекарство. Успокоительное, которое просачивается в организм через поры с каждым порывом лёгкого бриза и проникает внутрь с каждым новым глотком прохладного воздуха. Земля промерзла и отражала, казалось, странный душевный холод, как и всё вокруг. Эмоции будто выключились, заледенели под влиянием произошедшего. Это ощущалось как наркоз, будто с тобой совершенно точно что-то делают, но это не чувствуется буквально никак. Просто проходит через. Есть действие, есть следствие, но сам процесс намеренно упущен. Чувствуется боль, усталость, изнеможение – вот единственные свидетели произошедшего. Страх и ужас маячат где-то в уголочке сознания, загнанные туда удушающей, кромешной пустой. Когда именно чудовищные вещи начинают казаться чем-то из разряда нормального? Такого противно привычного? Рутинного. Когда происходит этот ебаный сдвиг? Линетт не знала, сколько уже провела на берегу, она замерзла, в голове стучало, конечности ныли, но уходить не хотелось. Может, просто не осталось сил. Девушка протянулась в карман кожаной куртки, пытаясь как обычно нащупать пачку с сигаретами. Это всегда помогало. Но сегодня, видимо, у судьбы стоял пунктик в планах на день довести её до крайности. До полного морального истощения. Пустота в кармане была лишь жалким отголоском пустоты в душе. Рюссель облизала пересохшие губы, и, превозмогая усталость, тянущую вниз, будто кандалы, поднялась на ноги. Она нащупала маленькую брошь, которая являлась портключом, и была завернута в клочок грубой ткани. Пора возвращаться в Хогвартс. Скоро рассвет.

***

Линетт успела проспать от силы часа три, но утомлённое тело было благодарно даже за ничтожно короткий отдых. По сравнению со вчерашним состоянием, она, конечно, чувствовала себя лучше. После принятия зелья бодрости мир приобрёл какие-никакие краски, а реальность перестала восприниматься как трансляция жизни из соседней вселенной. Круги под глазами и неестественная бледность лица оказались успешно устранены благодаря использованию гламурных чар. Царапины и мелкие шрамы оказались скрыты за тканью белоснежных рукавов школьной рубашки. Девушка приложила не мало сил, чтобы выглядеть как обычно. Так, будто ничего не случилось. Пожалуй, она виртуозно скрыла все следы чудовищной ночи, они будто померкли и растворились под слоем напускной идеальности. Как шероховатости, скрытые под слоем блестящего глянца, который привлекает к себе всё внимание. Девушка поправила галстук, завязанный на шее, и в довершение нанесла на губы слой ярко-красной помады. Получилось даже немного дерзко, слегка экспрессивно, пожалуй. Но в итоге алый цвет гармонично дополнял изумрудные полосы на юбке и отблески рыжего в волосах. Идеально. Сегодня она впервые пропустила завтрак, и честно говоря, уже пожалела, потому что пустой желудок явно не был доволен таким положением дел. Девушка направилась в кабинет Трансфигурации, потому что именно она всегда стояла первым уроком по пятницам, и только на пол пути опомнилась, что ей нужно совсем в другую сторону. В расписание были внесены изменения, и учебный день сегодня начинался с Прорицаний. Так что пока Рюссель добиралась до нужной башни, а потом карабкалась по лестнице в кабинет, до урока остались считанные минуты. Помещение встретило девушку привычной духотой и полутьмой, создавалось ощущение, что здесь не открывали окна последние лет двести. Нехватка свежего воздуха навеяла на Линетт воспоминания прошлой ночи о тесном пространстве чердака, на котором дышать было так же трудно. Она моргнула, отгоняя прочь непрошенные мысли и стала пробираться внутрь помещения мимо низких деревянных столиков. Окна были плотно занавешены тёмно бордовыми шторами из бархатной ткани, пахло чем то притворно цветочным, везде громоздились ароматические свечи. Все столики с кружевными скатертями были заняты, видимо, она пришла самой последней из слизеринцев. Элареда, которую Рюссель обычно упрекала за опоздания сидела в одиночестве, явно дожидаясь подругу в лёгком замешательстве и нетерпении. Утром Линетт, сославшись на плохое самочувствие, сказала Гринграсс, чтобы та шла на завтрак одна. Скорее всего, поверить Рюссель было несложно: после бессонной ночи она и правда выглядела неважно. Подруга, к счастью, отступилась быстро и не стала выпытавать детали. Кто знает, возможно, всё ещё впереди. На этот случай Линетт предусмотрительно заготовила пару объяснений. Девушка опустилась на мягкий табурет, глядя на стеклянный шар, стоящий в центре стола и наполненный загадочным сероватым дымом. Отблески свечей игриво сверкали на его поверхности, а туман внутри клубился, так и маня прикоснуться, узнать своё будущее в его тайных сумрачных глубинах. — Как себя чувствуешь? — участливо поинтересовалась Элареда, неотрывыно глядя на Линетт. Девушка вытащила из сумки учебник вместе с пером, покрытым темными пятнами, и положила всё это на столик. В камине рядом тлели угли, распросятняя волны неприятного жара. Тут же захотелось скинуть с плеч по меньшей мере тяжёлую ткань мантии. — Уже лучше, — коротко ответила Рюссель и выдавила слабую улыбку. Элареда тут же открыла рот, готовая немедленно ответить, но её прервал громкий звонок. Как только мелодия стихла, подруга поспешила озвучить свои мысли: — Ты точно уверена, что не хочешь к мадам Помфри? — Точно, — для пущей уверенности девушка подтвердила слова кивком головы. Она открыла учебник на странице с темой прошлого урока, вспоминая подробности теории, и протянулась к воротнику рубашки. —Отвратительная жара. Интересно, обязательно потеть, чтобы видеть будущее? Подруга хихикнула, её глаза заискрились озорством. — Все уже привыкли, — Элареда показательно приподняла изящную бровь, перемещая взгляд в сторону цветастой ширмы, из за которой появилась профессор Арма – преподаватель Прорицания, неуклюже поправляя ворох фиолетовых юбок. Под мышкой у женщины был зажат ещё один гадальный шар. Она приземлилась к кресло у камина, попутно зажигая пару свечей, стоящих рядом на полке. На класс она едва ли обратила внимание, создавалось ощущение, прогуляй Прорицания половина факультета – она бы ничего не заметила, по прежнему озабоченная лишь своими свечами. Наконец, учительница повернулась к слизеринцами и, удостоив, толпу за столиками секундным неясным взглядом, будто находясь в прострации, известила: — Сегодня мы продолжаем заниматься гаданиями на магических шарах, как вы могли догадаться. Сейчас как раз растущая луна – благоприятное время для самых точных предсказаний. Все помнят, что сначала нужно максимально очистить разум и погрузиться в ауру спокойствия? Откройтесь для духа предсказаний, духа магии, мои дорогие. Слизеринцы скептически косясь на стеклянные шары, приступили к заданию. Профессор Арма принялась ходить по классу, кружить между столиками, помогая ученикам настроиться на плодотворное гадание. Линетт краем уха услышала, как женщина отчитывала Реддла за окружающую его неблагоприятную ауру. — Мистер Реддл, разве я не говорила вам на прошлом уроке, чтобы вы с этим разобрались? — лепетала учительница, размахивая руками в бархатных перчатках. Рюссель оторвалась от ровной поверхности шара и взглянула на профиль старосты Слизерина. — Ритуал совсем не сложен. Вам всего лишь нужно в полнолуние сжечь пучок полыни над котлом с озёрной водой, подготовить несколько камней и… — Спасибо, профессор, я помню, — сдержанно ответил Реддл, хотя Линетт успела увидеть, как на его лице промелькнула толика раздражения. Всего на долю секунды. Буквально на миг. Может, ей лишь показалось, потому что сейчас он выглядел абсолютно отрешённым и спокойным. Но почему-то Рюссель думала, что глаза её не обманывали. Несколько дней назад, когда они так нелепо столкнулись в коридоре, он смотрел на неё так же. С рассчётливым раздражением, которое после переросло едкую злобу, даже бешенство, которому он не позволил тогда прорваться наружу в полной мере, она уверена. Он мастерски контролировал свои эмоции, на его холодном лице проскальзывали лишь их тени, слабые намёки на чувства, если, конечно, он способен был испытывать что-либо вообще. Но теперь, после той стычки в коридоре после отбоя она могла с уверенностью сказать: он действительно способен. И это приносило странное удовлетворение, будто ей дано было знать что-то, что не известное никому. Нечто сокровенное, если сокровенным вообще можно назвать что-то настолько обычное как человеческие эмоции. Обычно чувства проявляются на лице на уровне инстинкта, это нечто врождённое, неконтролируемое, присущее людям так же, как способность дышать. Только не у него. Каждая эмоция, каждый проблеск на лице идеально выверен, просчитан, будто следующий ход. А эти ярость и бешенство – единственная искренность в мире его притворства. — Теперь вы упустили шанс, мистер Реддл, придётся ждать следующего полнолуния, — толковала профессор уже удаляясь от столика слизеринца, который сидел в компании Лестрейнджа. Судя по всему женщина уже не первый раз уповала на плохую ауру Реддла, чем успела изрядно его достать. Линетт опустила взгляд на шар, вновь всматриваясь в его туманные глубины и пытаясь высмотреть хоть что-нибудь, кроме сероватого дыма. Ей невольно вспомнилось угрозы, которве Реддл отпустил в её сторону. Девушка не думала воспринимать их всерьёз, хотя говорил он очень даже убедительно. Она не будет сторониться, не будет вести себя как испуганная маленькая пташка, у неё и других забот хватает, чтобы лишний раз думать о Реддле и прокручивать в голове его слова. Она не станет под него прогибаться, как это делали все остальные. Она упрямо не будет его замечать, пока сама этого не захочет. Одним словом – всё останется как прежде. Уроки шли один за одним, следуя номерам в расписании, но абсолютно на каждом Рюссель одолевало нестерпимое желание уронить голову на руки и заснуть. Несмотря на выпитое зелье бодрости, тяга ко сну так и грозилась затащитить девушку в свои глубины. Вчера вечером она была слишком взволнованной и взвинченной, угнетённая перспективами, которые так и грозились вонзить в неё свои острые коготки, пропитанные ядом тревоги. На самом деле Рюссель знала, что её ждёт. Эти жёсткие тренировки, которые выматывали так, словно были настоящими средневековыми пытками, начались уже давно и проходили регулярно и неизменно, как уроки в строгом расписании Хогвартса. Часов в одиннадцать девушка тщательно занавесила балдахин на своей кровати, надеясь, что никому в голову не придёт заглянуть туда посреди ночи. Она встретилась с Эйденом, который выглядел явно более напряжённым, чем обычно, в пустой гостиной. Они вместе петляли по школьным коридорам, погруженным в ночную темноту. Вокруг царила безжизненность, и Линетт пыталась впитать её в себя, потому что сегодня, этой ночью, нельзя позволить себе такую роскошь как чувствовать слишком многое. Они потратили пол часа, чтобы выйти за территорию школы, туда, где действуют порткючи, и направились домой. Правда сегодня это место меньше всего напоминало семейную уютную обитель. Отец велел прийти, и ни у одного в голове даже не возникло мысли сделать наперекор. Неукоснительное послушание. Оба знали, если поступить иначе, попробовать действовать против его слов – будет хуже. Уже пройденный урок. Они прибыли вовремя. Отец любил повторять: «пунктуальность – залог уважения». Всё началось с обычных, казалось бы, непринуждённых разговоров, которые скорее напоминали полноценный допрос. Норман расспрашивал про Хогвартс и преподавателей, иногда криво усмехаясь своим мыслям. Линетт предположила, что он, возможно, вспоминал свои школьные годы, но никогда нельзя быть полностью уверенной в чём-то, если речь заходит об этом человеке. Даже собственная семья не знала его целиком. Никто не притронулся к еде, которая послушно появилась на столе в назначенное время. Линетт разглядывала полированную поверхность дубового стола, пытаясь скрыть напряжение за ровной осанкой и непринуждённой позой. Так походила лишь самая безобидная часть длинной ночи. — Эйден, — раздался властный голос в звенящей тишине. — Можешь идти. Линетт, сегодня останешься. Девушка облизала пересохшие губы. Брат посмотрел на неё, молчаливо прощаясь и будто бы пытаясь поддержать. Всего один взгляд. Но и его хватило, чтобы собрать по крупицам несчатную горстку уверенности. Она вернулась только лишь под утро с немилосердной головной болью и парой десятков царапин. Кровать под изумрудным балдахином в слизеринских спальнях так и манила, но у неё едва ли осталось время на сон. — Хм, знаешь, мне кажется, я увидела какие-то цветы, — раздался голос Элареды, отвлекая Линетт от неприятных воспоминаний. — Сиреневые, вроде бы. Как странно… Это значит, мне кто-то подарит цветы? Или шар просто пытается намекнуть, что мне идёт сиреневый? — вслух размышляла подруга. Линетт лишь пожала плечами в ответ, отчаявшись увидеть хоть что-нибудь кроме серого дыма. — Энергия вашей ауры влияет на то, что покажет вам магический шар, — рассказывала профессор. — Многие недооценивают настрой, а он очень важен при гадании. Расслабьтесь и дайте себе почувствовать силу извне. Всё, что могла чувствовать Рюссель – это слабость, тиски изнеможения и чуточка сожаления насчёт того, что она выпила лишь пол флакона зелья Бодрости. Мелочиться явно не стоило. Глаза целый день слипались, она почти заснула на Истории магии и, наконец, после долгожданного окончания уроков Линетт пришла мысль о том, что неплохо было бы выйти на свежий воздух. К тому же, появился весьма подходящий повод. Время близилось к девяти, когда девушка поднялась в совятню. Помещение располагалось в одной из ничем не выдающихся башенок Хогвартса средней высоты. Здесь было почти темно, лишь два одиноких фонаря рассевали слабый свет на каменные стены. Вечернее небо заволокли однотонные долженые тучи, повисшие там с самого утра. Беспокойный ветер вселял волнение и трепет, но Линетт была слишком уставшей, чтобы внимать тревогам природы. Честно говоря, она готова была просто повалиться с ног. Девушка облокотилась на поручни, прикрыв на секунду глаза и позволяя прохладным порывам воздуха трепать волосы, отливающие в темноте тёмно-красным. Она не использовала согревающие чары, не надела шарф, и кончик носа уже порозовел. Сегодня пятница. Письма от матери обычно приходили по пятницам и, как правило, по вечерам. Один раз в месяц, двадцатого числа, если послание не задерживалось где-то походу пересылки. Последний раз Линнет видела мать в девять. Они с отцом уже давно не вместе, но наверное, этого и следовало ожидать. Всё в этом мире подчиняется правилам, и они совсем чуть чуть не дотянули до исключения. Норман и Кейси познакомились совершенно случайно где-то на окраинах Лондона в дождливый весенний день. Отец был разбит после смерти первой жены – матери Эйдена, и совершенно забросил работу и воспитание ребёнка. Что привело его в магловскую часть Лондона? Об этом ей не довелось узнать. Но, наверное, как это обычно бывает, будучи занятым терзаниями внутри совершенно не замечаешь того, что происходит в реальности и просто продолжаешь идти, неважно, куда и зачем. У Линетт было слишком много вопросов, а эта история так и кишела пробелами, которые вряд ли когда то заполнятся. Однажды в пасмурнвй осенний день отец рассказал ей всё это, его язык развязали пара бокалов огневиски и хорошее расположение духа, но говорил он об этих событиях отстраненно и сухо, как о чём то, что уже давно не трогает, не вызывает ровным счётом никаких чувств. Его любовь к Кейси – далёкие звёзды, что уже давно погасли. И Линетт была рада, что отец пролил на события многолетней давности хоть каплю их мертвого света. На Нормана было это не похоже, оттого услышанные крупицы истории были настолько ценными. У каждого человека есть прошлое, и иногда мы нуждаемся в том, чтобы поделиться с кем нибудь этим бременем. У них не было шансов с самого начала. Норман Рюссель – одинокий сломленный горем аристократ, который смог подняться из низов и добиться успеха и Кэйси Вайс – обычная девушка маггла, работающая переводчиком в дешёвеньком английском издании. Каков был шанс, что у них в итоге всё сложится? Один на миллион? Меньше. Вряд ли этот шанс был вообще, и события настоящего лишь неуклонно подтверждают данный факт. Жизнь – это не добрая сказка, и сколько бы ни пытались найти свой счастливый конец, реальность неумолима. Занавес закрывается, и красивая картинка меркнет вместе с умирающей надеждой на лучшее. Они прожили вместе девять лет, Кейси была любящей матерью и для Линетт, и для Эйдена. Рюссель мало что помнила с тех времён, детская память слишком расплывчата и туманна. Но где-то глубоко в недрах создания сохранились странные обрывки, ощущения и отголоски чувств. Мягкое поглаживание нежных рук, когда у неё была лихорадка. Тёплый, весёлый смех. Так умела смеяться только она: заливисто, громко, порой это даже казалось неприличным, слишком привлекающим внимание. Но разве это имело какое-то значение? Когда дело касается тех, кого любишь, становится насрать на мнение людей на улице, соседей справа, слева и через дорогу, продавщицы в дешёвом магловском супермаркете, куда Кейси с Линетт бегали за газировкой. На всех. Так бывает если любишь без памяти, всесильно, если любишь по-детски. Она помнила прятки в саду жарким июньским днём, когда скрывалась за стволами толстых дубов, думая, что это лучшее убежище в мире. С Кейси жизнь чувствовалась жизнью. Самой-самой настоящей. Такой, какой она, наверное, и должна быть. Линетт помнила набор моментов. Коротких и жалких, но слишком дорогих, чтобы быть полностью забытыми. Воспоминания о матери, как прекрасные кустовые розы. Ценные и любимые, но увядающие слишком быстро, погребённые под покровом нещадной реальности. Линетт почти не помнила тот день, когда мать их покинула. По своей воле, как она позже писала в письмах, или нет – так и осталось загадкой. Стоял морозный январский вечер, в каминах потрескивали дрова, на ковре были разложены книжки с картинками, которые так любила маленькая Рюссель. Кейси читала с ней целый вечер, потом уложила её спать, как обычно поцеловав в лоб и взяв маленькие детские ручки в свои. Той ночью она ушла. Бесшумно и тихо, будто всё так и должно было быть. Будто так было правильно. С тех пор мир будто померк, испещрённый тысячами трещин, Линетт получала лишь крупицы ласки от отца, который, впрочем, не был слишком щедр на проявления чувств. Это ещё больше сплотило их Эйденом. Каждый из них чувствовал себя потерянным и покинутым, и вот, они нашли утешение друг в друге, переживая с тех пор вместе всё то, что выпадало на их долю. Кейси вернулась на родину, в Германию, как позже узнала Линетт. Девушка научилась по ней не скучать, научилась жить без неё, а прятать далёкие детские воспоминания было совсем не сложно. Она запирала их глубоко в себе, так, чтобы не посмели нечаянно вырваться наружу, чтобы сидели тихо, не высовываясь. Чтобы не смели причинять боль. Обида на мать всё ещё жила где-то глубоко в душе, хотя прошло уже много лет. Она перестала читать письма от неё в четырнадцать, вдруг решив, что та стала слишком чужим чужим человеком. Решив, что не нуждается в регулярных напоминаниях о прошлом. Рюссель сжигала письма, выкидывала, рвала, не читая, на мелкие кусочки каждый месяц. Она пыталась искоренить эту частичку себя каждый раз, и каждый чёртов раз терпела провал. Есть вещи, которые попросту изъять невозможно. Они оставляют свои следы, будто чернила, где-то на полях в уголочке души. Однажды Эйден, который поддерживал с ней общение несмотря ни на что, рассказал, что мать сильно пострадала от взрыва, случившегося неподалёку от её маленькой квартирки, и Кейси едва удалось спасти. Было странно осознавать, что где-то, казалось бы, так близко идёт война, погибают люди, рушится их мир. За напускным спокойствием нередко скрывается самая настоящая битва, и иногда мы слишком слабы чтобы взглянуть на всё как есть. Она чуть не умерла. С тех пор Линетт не могла позволить себе уничтожить ни одного письма, но и прочитать хотя бы пару строчек тоже не хватало духу. На горизонте показалось неясное беловато-коричневое пятно, которое постепенно приближалось к башне. Линетт узнала одну из ховгаратских сов. В клюве птицы было зажато письмо, и когда пернатая сипуха приземлилась на перила, Рюссель смогла рассмотреть помятый конверт. Учитывая, что Кейси до сих пор жила в Германии, уже чудом было то, что её письма вообще доходили по адресу. Слизеринка осторожно приняла у птицы бумагу негнущимися от холода пальцами. Она повертела в руках конверт, рассматривая помятые истрепавшиеся уголки. Линетт не станет читать его, как и предыдущие. Она не могла найти в себе сил взглянуть на почерк матери, прочесть строки, написанные её рукой. Эта женщина казалась одновременно такой незнакомой и далёкой, но в то же время до безумия родной. Хотелось разорвать все её письма от давно затаённой обиды и прочитать каждую строчку, каждое слово, чтобы ни одна случайная закорючка не осталась без внимания. Тонкая бумага трепетала от осеннего ветра, так и грозясь вырваться из рук хозяйки и улететь в неизвестном направлении, но хватка Рюссель была по-прежнему крепкой. Эйден поддерживал общение с Кейси, на которое сама девушка не могла найти в себе сил. Не хотелось вскрывать старые раны, и поэтому всё, что она узнавала о матери – краткие сведения со слов брата. Кейси не переставала ей писать, хотя наверное подозревала, что её письма так и лежат не открытыми, раз за столько лет ей не пришло ни одного ответа. Но вряд ли она знала о том, как часто руки Линетт тянулись к заветной стопке, упрятанной в дальний отсек чемодана. Непрочитанные письма были её самым главным сокровищем. Как священный Грааль. Неприкосновенный в своём величии. Девушка спустилась к пустому квиддичному полю, потратив на это минут пятнадцать. На территорию школы медленно опускались сумерки, тени насыщались тьмой и чернели в слабом сиянии звёзд, едва проглядывающих через пелену угрюмых облаков. В воздухе собиралась влага, осенний ветер был промозглым, но тихим. На дорожке, ведущей к полю виднелись мутные омуты луж. В наступающих сумерках стадион слабо подсвечивался огнями. Трибуны высились вокруг, образуя идеальной формы эллипс. Здесь было абсолютно тихо, ни звука голосов, ни шума метел, рассекающих воздух. Трава на поле была идеально зелёной, несмотря на позднюю осень, видимо её поддерживали в таком виде специальными заклинаниями. Линетт прошла в сторону раздевалок и опустилась на низкую скамейку, поставленную перед трибунами, которую забыли убрать после недавней тренировки, наверное, одной из последних в этом сезоне. Она снова принялась крутить письмо в пальцах, нежно проводить по сгибам. Через желтоватую бумагу слегка проглядывали ровные строчки и напротив, неряшливые буквы. Рюссель поплотнее укуталась в мантию, жалея, что забыла палочку в спальне и теперь не сможет воспользоваться согревающими чарами. Вот чёрт! Несмотря на тёплый свитер, осенний холодок всё же сумел добраться до кожи. Последнее, что требуется и без того истощенному организму – это замерзнуть. Тонкая бумага слегка трепетала в пальцах от порывов усилившегося ветра. От осенней непогоды не защищали даже ряды высоких трибун. Линетт заправила непослушные волосы за уши. Конверт, зажатый в пальцах, так и кричал: открой меня. И в то же время он как будто стремился вырваться и улететь, повинуясь шальным порывам ветра. Неопределённость. Вот что она чувствовала. Паршивое состояние, когда не можешь определиться, решить, как будет правильно, прийти к консенсусу с самой собой. Было слишком много «за» и «против», слишком много противоречий, чтобы сформировать в голове нечто единое и целостное. Письмо так и останется неоткрытым. Не такой уж большой сюрприз, верно? Оно точно так же отправится в стопку к остальным, отложенным на завтра, послезавтра, следующий четверг, подходящий момент. Просто на потом. Может быть это «потом» никогда и не наступит. Может быть храбрости никогда не станет достаточно, чтобы сорвать печать прошлого из обиды, сожаления и горечи. — Что ты здесь делаешь? — вдруг послышался знакомый ледяной голос, как порыв зимнего ветра хлёстко полоснувший по ушам. — Не важно. Проваливай. Линетт прикрыла глаза, желая чтобы его образ был лишь секундным помутнением разума, неудачной шуткой её собственного измождённого мозга, просто чертовой проекцией. Она не хотела видеть его сейчас. Только не в этот момент. Она не готова. Совершенно. Она чувствовала себя раздавленной, вымотанной, совершенно выжатой и безжизненной, как осенние листья под подошвами сапог. А перед Томом Реддлом нужно всегда выглядеть собранной, недостижимой, властной, уверенной в своей правоте. Нужно быть начеку, подмечать каждую деталь. Рюссель в эту самую минуту была как никогда далека от вышеописанного состояния. Она пришла сюда, чтобы побыть в одиночестве, расслабиться и подумать, и тут вдруг в гости пожаловал сам Том Реддл, прерывая её душевные метания и перипетии. Вечер набирает обороты, а? Линетт вдохнула прохладный воздух и ослабила узел галстука на шее, слегка поморщившись от боли в районе плеча, где израненная кожа сильно натянулась. Девушка оторвала взгляд от запечатанного письма, поспешно засовывая его во внутренний карман мантии, и посмотрела на старосту своего факультета. В затуманенном усталостью мозге спустя некоторое время начали всплывать на поверхность вопросы. Что он здесь делал? Зачем пришёл? Рюссель оставалось только догадываться, ведь сам он никогда бы не ответил добровольно. Пытаться бессмысленно. Абсолютно все в школе, наверное, пребывали в неведении относительно действий слизеринца. Итак, он совершенно точно приказал ей уйти. А все без исключения его слова, даже брошенные небрежно, через стиснутые зубы, имели вес. Но почему она должна была подчиниться? Потому что он староста? Линетт не нарушала ни единого правила, об этом она могла утверждать даже будучи под воздействием Сыворотки правды. Нахождение на территории квиддичного поля не было под запретом, и до отбоя ещё оставалось около часа. Тогда почему он вёл себя так, словно она непременно должна послушаться и уйти, даже если так далека от нарушения драгоценных школьных правил? Почему он был настолько уверен в силе собственных слов? Том стоял неподвижно, его волосы развевались на ветру, глаза синели в темноте и чётко выделялись скулы. Линетт была слишком уставшей для того, чтобы спорить, но не могла позволить Реддлу такого удовольствия как насладиться её покорностью. Она вскинула голову, придирчиво оглядывая юношу. — Ты не расслышала? Вали отсюда к чёрту, Рюссель, — повторил он грубо. Ей даже на миг показалось, что от его слов чуточку холоднее. Будто температура снизилась на пару тройку градусов. Как будто даже блядская погода подстраивалась под него. Рюссель мысленно скривилась. Какие глупости! На публике он всегда был сдержан и предельно вежлив. Притворяясь, скрываясь, закапывая истинного себя. Но когда Реддл, примерный ученик, староста факультета, образец для подражания, оставался с кем-то наедине… Тогда образ хорошенького мальчика таял на глазах. Исчезал бесследно. Он мастерски притворялся, это бесспорно, но почему-то Линетт казалось, что все вокруг знали, каким он может быть, если что-то идёт в разрез с его желаниями. Если кто-то ведёт себя не так, как ему угодно, говорит то, что он слышать не хочет. Рюссель понимала, что с ним следует быть осторожней, и всё же… — У тебя здесь с кем-то тайное свидание, а я рушу все планы и порчу романтический вечер? Уверенно и язвительно. Так, чтобы этот внимательный подлец не заметил усталости, проступающей на её лице всё яснее. Не заметил её уязвимости. За последние сутки она слишком часто оказывалась в таком прискобном положении. Он поджал губы, прожигая её таким взглядом, словно вот вот втопчет в землю. — А ты читаешь любовные письма какого-нибудь третьекурсника с незрелыми фантазиями? — он гадко усмехнулся, делая ответный выпад. — Любопытно. Прежде, чем Линетт успела открыть рот, чтобы ответить, порыв сильного штормового ветра всколыхнул полы её мантии, и конверт с письмом от матери, наконец-то высвободившись, оказался прямо в руке у Реддла. Всего за секунду. И это было… Ужасно. Подло. Низко. И поразительно, твою мать, хотя она едва осмелилась себе в этом признаться. Линетт моргнула. У него в руке не было палочки, он не произнёс ни единого слова, но письмо оказалось в его руке за мгновение, словно именно он был истинным его хозяином, и конверт вдруг обрёл собственную жизнь. Невербальная магия. Для её использования требовались незаурядные способности, длительные тренировки и невероятная сосредоточенность, а слизеринец провернул всё это с такой простотой. Том Реддл уметь подчинять своей воле всё, даже настолько могущественные вещи, как магия. Он великолепно владел разными её видами, а она, чёрт возьми, даже палочку с собой не взяла. Восхитительно. Опомнившись, Линетт вскочила со скамейки и сказала, постаравшись, чтобы слова звучали не иначе как приказ: — Реддл, немедленно верни мне письмо. В её голосе слышались напряжение и настороженность. Девушке не хотелось, чтобы он понял, насколько письмо было для неё ценным. Каждое из них – напоминание о матери, и пусть Линетт не распечатала ни одного конверта, мысль о том, что дорогая ей женщина её не забыла, – согревала сердце, как лесной костёр в холодную, туманную ночь. Том выразительно поднял бровь, его лицо освещали мягким светом фонари на поле, и из-за этого его черты казались ещё более нереальными, будто выдуманные каким-то художником в состоянии эйфории, в порыве сумасшедшего вдохновения. Пожалуй, их можно было разглядывать вечность и при этом не изучить до конца. Они гипнотизировали, завораживали, подобно чему-то иноземному, хрупкому, отдалённому. Каждый раз глядя на него, можно было увидеть нечто новое: неведомую деталь, неизвестную ранее, тонкий штрих, оставшийся без внимания в прошлый раз. Однако холодные голубые глаза по-прежнему ничего не выражали, в них читалась лишь каменная твердость и сталь осеннего дождевого неба. — Боишься, что я узнаю парочку твоих грязных секретов? На бледном лице сияла отточенная ухмылка, распаляя внутри ярость и злость. Она вымоталась, и чувства притупились благодаря милосердной руке усталости, но не угасли совсем. Линетт могла бы спокойно вернуть конверт, будь у неё палочка… которая оказалась так некстати забыта в спальне. Девушка вздохнула и постаралась не выдать ни единым движением, ни единой эмоцией на лице, что стоит перед Реддлом совсем безоружная. До ужаса уязвимая. — Отдай грёбаное письмо, Реддл, и я уйду, — настойчиво повторила она, прожигая слизеринца взглядом и делая шаг в его сторону. Он покачал головой. — Вряд ли ты в том положении, чтобы говорить мне, как я должен поступать, — его голос сочился уверенностью и дерзостью. Казалось, вся эта ситуация его забавляла. Девушка недовольно поджала губы, пытаясь вложить в свой взгляд как можно больше неприязни и отвращения, хотя Реддлу это нипочём. Ему хоть бы что, плевать. Её эти взгляды не заденут его ни капли. Эмоции для него попросту не существуют. Для Тома Реддла они нечто нереальное, мнимое, обитающие где-то на задворках другой вселенной, вход в которую ему заказан. Он просто привык делать то, что хочет, несмотря на чувства других, нормы морали, чьи-то слова. Привык, что с ним соглашаются. Привык, что делается так, как он сказал. Всегда приказывает и никогда не подчиняется. Комбинация лидера. Но Рюссель не могла позволить поганому слизеринцу в который раз заполучить так легко то, чего он хотел. Хера с два, Реддл. Сожри меня гриндилоу, но ты не получишь конверт! Она не могла просто сдаться и разрешить ему прочитать это письмо, как будто сама его одолжила. Она не знала, что было на листе, исписанным неряшливыми буквами, и от этого внутренности будто спутались в гигантский ком и разом рухнули вниз, в пропасть. Вдруг мать доверяла бумаге сокровенные тайны? Нет, это вряд ли. Но проблема даже не в этом. Ей претила мысль о том, что Реддл прочитает написанные матерью слова. Прочитает то, что она хотела сказать лично ей, Линетт. Девушка сглотнула ком в горле и сделала ещё один шаг к старосте факультета. — Я не уйду без письма, — решительно заявила она, всматриваясь в глаза Реддла. Они, впрочем, оставались такими же отстранёнными как раньше, разве что едва заметным огоньком в них зажглись азарт и желание устроить шоу. Ему хотелось втоптать её в землю, просто размазать, и что-то подсказывало, что сегодня он удовлетворит свои желания. Херова вслеленная, видимо, благосклонна к Тому Реддлу. Налетевший порыв ветра ещё больше растрепал волосы парня, хотя от этого его образ ничуть не испортился. Он, пожалуй, даже стал ещё лучше. Будто в него вдохнули немного эликсира жизни, превращая ледяную фигуру в человека. — Как скажешь, — притворно согласился он и, показательно подняв желтоватый конверт с подписью, взмахнул палочкой рядом с ним. Огонь игриво заискрился в темноте сумерек, поддразнивая злость внутри Рюссель. Вместе с этим письмом, казалось, неотвратимо зажглось что-то у неё внутри, и несмотря на усталость и изнеможение, эмоции были яркими и отчётливыми. Линетт поджала губы, испепеляя Реддла взглядом и проклиная свою беспомощность. Языки пламени лизали бумагу с едва слышимым потрескиванием, которое для Реддла было, несомненно, усладой, победным гимном, а для Линетт означало лишь одно – безысходный, позорный проигрыш. Что ж, по крайней мере, этого следовало ожидать. Не существовало в мире сценария, в котором она получила бы своё письмо обратно целым и невредимым. Теперь он хотя бы не сможет его прочесть. И она тоже. — Как по-детски, — Линетт смотрела как сероватый пепел, которому Реддл не дал упасть на траву, собрался в воздухе аккуратной стайкой, будто в невидимой сфере. Он лениво взмахнул палочкой, и серая горстка в одно мгновение осыпалась на траву. Тихо и мягко, как декабрьский снег. Письмо уничтожено, от него больше ничего осталось. К тому же, она ведь всё равно не собиралась его читать, верно? Верно. Но почему то внутри клокотало сожаление, не давая покоя. — Говорю тебе по хорошему: теперь убирайся, — добавил Том. Линетт вновь обратила взгляд на него. Посмотрела на высокие ряды трибун за спиной парня, освещенные спокойным и холодным светом фонарей. На самом деле, она бы и сама уже не прочь отсюда уйти, сбежать, уползти, в конце концов. Этот длинный день не на шутку её вымотал, и организм отчаянно требовал покоя и отдыха. Однако она не могла дать слабину перед Реддлом. Сегодня он уже вдоволь насладился её провалом и наверное, где-то глубоко внутри убивается своим рьяным триумфом. Ага, значит, плюс один к эмоциям в его арсенале. — Ты не умеешь по хорошему, не это ли ты мне недавно говорил? — с притворной задумчивостью интересуется слизеринка, вспоминая их разговор в коридоре. Он как раз крутил в руке палочку и едва она успела закончить фразу, как в неё уже прилетела яркая красноватая вспышка какого-то заклинания. В руках у Реддла была зажата палочка и древко направлено точно на неё. Он выглядел максимально сосредоточенным и собранным, готовым буквально на всё, хотя ещё секунду назад был абсолютно расслабленным и невозмутимым. Она задумалась, как далеко этот человек может зайти в квесте по устранению своих врагов. На что сможет осмелиться, чтобы увидеть, как они терпят крах, чтобы увидеть в их глазах немую покорность и осознание его победы? Где, на каком горизонте границы Тома Реддла? И где-то в глубине души она догадывались, что их нет вовсе. Линетт замерла, пораженная его молниеносной скоростью его движений. — Память тебя не подводит. И я всегда держу слово, — подтвердил он. Каждое слово звучало как треск льда. Отрывисто, волнующие, внушая панику и трепет. — В следующий раз я не буду промахиваться специально, будь уверена. Девушка проигнорировала его слова, взывая к внутреннему спокойствию. — А кого ждёшь, ты, Реддл? — вдруг спросила она неожиданно даже для самой себя. Он ответил хотя бы на один вопрос, заданный ею? Линетт не могла вспомнить. Естественно, он проигнорировал и этот. — Локонс? — предположила она, растягивая губы в ухмылке. Решила начать игру, в которой непременно проиграет. Очередное заклинание, которое должно было попасть точно в грудь прилетело куда-то в трибуны между шестым и седьмым рядом. Линетт уклонилась, игнорируя боль в мышцах, и отошла правее, ближе к раздевалкам, где могла бы спрятаться. Очевидно, что он быстро бы её нашёл, но это всё равно имело смысл, так как дало бы фору. Она втянута наполненный влагой вечерний воздух, пытаясь остудить свой неуместный пыл, заставляя себя одуматься, прекратить. Но острый язык был слеп к доводам уставшего рассудка. — Буллстроуд? Реддл пустил новую светлую вспышку, сжав губы, но Линетт вновь ловко увернулась, заставляя парня лицезреть её ухмылку. Тело ныло при каждом движении, но ловкости и сноровки она не растеряла, хотя была не в лучшей форме. Постоянные тренировки сделали своё дело. Она умела быть быстрой, неуловимой, стойкой и изворотливой. Умела быть внимательной и стоять до последнего даже когда кажется, что бой проигран. — Тогда может Макнеер? — девушка приподняла брови, делая очередную ставку и наблюдая за реакцией слизеринца. Ей определённо удалось его задеть, он был раздражён и не скрывал этого. И хотя не произнёс ни слова, вымещал всю свою злость на магии. Выбранные им чары становились всё более изощрёнными. На этот раз он пустил сразу несколько заклятий, но девушка внезапно юркнула за дверь, позволяя им всем впечататься точно в ровную поверхность дерева. Линетт успела лишь на секунду расслабиться, сделать глубокий вдох и затаиться в темноте комнаты, когда дверь в помещение распахнулась и внутрь ворвался Редлл. — Джонсон? Клинтон? Шервуд? — стоя в темноте, она перечисляла имена пришедших на ум слизеринок, которых видела в компании старосты. Рюссель продолжала эту дикую, абсурдную, глупую игру, пытаясь не обращать внимания на боль в ноющем теле. Реддл тем временем зажёг ленивым движением палочки несколько факелов на стене и продолжал хранить гробовое молчание. — Ладно, сдаюсь, — притворно громко вздохнула наконец Линетт, в шутку поднимая руки вверх в знак капитуляции. Она вновь усмехнулась, напоследок глядя на взбешённого Реддла с высоко поднятой головой, и опустилась на подоконник, прислоняясь спиной к прохладной поверхности стекла, как бы говоря, что игра окончена и нового раунда ждать не стоит. Хотя вообще то это не помешало бы Тому продолжить, ведь он всегда играет не по правилам. Прислонившись затылком к стеклу и слегка повернув голову влево, она заметила, присмотревшись, мелкие дождевые капли, которых с каждой секундой становилось всё больше, а вскоре там и вовсе заструились витиеватые потоки. Тишину медленно наполнил звук нарастающего осеннего ливня. Дождь подействовал отрезвляюще на них обоих, неурядицы природы заставили на какое-то время успокоиться. Ливень разразился с ужасающей быстротой и необходимость остаться вдвоём в одном помещении заняла мысли студентов. Линетт решила для себя, что спокойно переждёт эту маленькую природную катастрофу и отправится через некоторое время обратно в спальни Слизерина. Оглядывая пространство раздевалки с чередой шкафчиков у стен и парой скамеек посередине, утомленная усталостью, она совсем забыла о присутствии Реддла на какое-то время. Когда её взгляд нашёл силуэт парня в лёгкой полутьме, он стоял, подпирая плечом стену и сложив руки на груди. В его глазах всё ещё плескалось раздражение, и она, несомненно, была к этому причастна. Дверь в раздевалки была слегка приоткрыта, шуршание и стук дождя проникали внутрь вместе с запахом свежести и сырости, заполняя тишину. Рюссель гадала, слегка склонив голову, почему он не уходит. Ему определённо не хотелось оставаться в её обществе ни секундой дольше, и всё таки Том Реддл стоял здесь, в паре метров от неё, что порождало в голове некоторые вопросы. Он мог бы наколдовать зонтик или применить специальные чары, если дело в дожде. Мог бы и вовсе на него плюнуть, если ему так ненавистно стоять с ней в одном помещении. Наверное, во всём виноваты его принципы. Его гордость. Она тоже как священный Грааль. Он уничтожил одно из её бесценных писем, она слегка задела его самолюбие, победив в этой глупой игре и неравном бою. Но только вот победив ли, если он всё ещё здесь? Слизеринка перевела взгляд на Тома, всматриваясь в нечитаемое выражение его лица. Он стоял к ней профиль, рассматривая кольцо на пальце и вслушиваясь в шум дождя. Сколько времени они уже находились здесь вместе, вдвоём? Не считая уроков, вряд до они проводили друг с другом больше пяти минут, потому что… Презирали друг друга? Слишком плохо знали? Были кардинально разными? Линетт впервые задумалась о том, как она относится к старосте своего факультета, попутно пересчитывая сколько же шкафчиков в одном ряду. Он с первых минут знакомства показался ей высокомерным, закрытым, странным. Он был эгоистичным и безжалостным, в нём содержались все качества, которые сама Линетт в человеке не терпела. Обычно при таком раскладе пытаешься сторониться и избегать людей, которые неприятны. Обычно их недолюбливаешь. Но сейчас, сидя здесь рядом с Реддлом, подсчитывая шкафчики и выявляя природу и подвид своего отношения к нему, Рюссель поняла, что в ней нет ненависти. Той самой глубокой, настоящей, первородной, искренней ненависти, которая появляется если человек делает нечто роковое, губительное, чудовищное, то, что ты не можешь простить никогда и ни за что. Она чувствовала злость и раздражение, обиду и бешенство, несомненно, какую-то неприязнь, но в большей степени – его превосходство над ней. Его первенство. В раздевалке было двадцать восемь шкафчиков. Как-то многовато для одной команды. — Ты всё ещё здесь? — наконец подала голос Линетт, искоса глядя на Тома. — Не в силах остановить дождь, взмахнув своей палочкой? Он не пошевелился, лишь взгляд его холодных глубоких глаз метнулся к ней. В полутьме раздевалок они отливали темно-серым, как вечернее дождевое небо. Они манили в свои глубины, затягивали своим причудливым блеском и таинственным океаном скрытых эмоций, плескавшихся в эту минуту где-то на дне. Может быть, всё это лишь иллюзия, игра света, и моргнув, она увидит лишь строгий, безжизненный, ровный темно-серый, привычный и такой правильный. — Я не могу остановить дождь, но зато вполне способен заткнуть тебя, — бросил он небрежно и бесстрастно, но штормовое море в его глазах, казалось, наполнилось искрами. — Мне показалось, мы только что выяснили, что нет, — пробормотала девушка, в тайне довольная собой. Том проигнорировал её слова, поправил кольцо на пальце, на гранёной поверхности которого отражалось пламя ближайшего факела. — Что было в том письме? — вдруг спросил он, медленно отталкиваясь от стены и приближаясь к ней. Линетт внимательно следила за каждым его движением, будто пытаясь контролировать каждый шаг. Слизеринец выглядел абсолютно расслабленным, но девушка знала, что он может собраться и сосредоточиться за секунду. На его стороне всегда остаётся неожиданность. Несмотря ни на что у Тома Реддла почему-то очень много союзников. — Мне кажется, нам пора свыкнуться с мыслью о том, что мы оба не любим отвечать на вопросы, — покачав головой, произнесла она. Парень подошёл ближе и вновь опёрся о стену, на этот раз ближе к окну, прожигая взглядом ливень на улице – хаос в невинном чреве ночи. Он слегка ухмыльнулся, и Линетт посчитала эту ухмылку немым согласием. — Но я люблю получать ответы, — добавил слизеринец, опуская глаза и смотря прямо на неё. Он стоял невероятно близко. Близко, как никогда. Линетт не могла понять, какие эмоции это у неё вызывает и вызывает ли вообще. Она сомневалась, что могла чувствовать сейчас что то ещё помимо губительной усталости, которая сковывала каждый сустав и каждую мышцу. И всё таки… всё таки было что-то, не дававшее ей покоя. Какое-то предвкушение, волнующие предчувствие чего-то неизвестного, ожидание. Кожа как будто покрылась слоем инея и в то же время горела, окутанная языками пламени. Измождённый мозг отказывался работать, мысли смешивались в кучу. Реддл возвышался над ней, что ещё раз подчёркивало его нерушимое превосходство. В любой ситуации он вёл себя так, словно непременно выйдет из неё победителем. В большинстве случаев, наверное, так и было, и всё происходящее сейчас – лишь подтверждение, что это затишье перед грандиозной, разрушительной бурей. Глядя в его ледяные глаза, Линетт невольно гадала, какой шаг с его стороны будет следующим? Можно ожидать всего, что угодно, и девушка уверена, что даже будь её голова хоть чуточку не такой тяжёлой, она бы всё равно никогда не додумалась. Дождевые капли продолжали неугомонно стучать в окно, но уже на порядок тише. Мягкий свет со стадиона просачивался через стекло, и в полутьме чётко выделялись скулы слизеринца, чернели волосы, вьющиеся от влажности больше, чем обычно, можно было разглядеть пару маленьких родинок на щеке. Линетт вновь поймала себя на том, что любуется завораживающими черты его лица, но всмотревшись внимательное, она убедилась, что тёмные глаза по прежнему искрились гранёным льдом. Интересно, можно ли его растопить? Девушка резко отвернулась, прерывая зрительный контакт, и спрыгнула с подоконника, игнорируя головную боль. Недосып явно влияет на мозг слишком, слишком пагубно, это определённо стоит принять к сведению. Мелодия дождя на улице затихла, свидетельствуя об окончании их заточенья. Выходя из раздевалки, Линетт бездумно бросила последний взгляд на ряды шкафчиков. Двадцать восемь. Слишком много для одной команды. Она направилась обратно в Хогвартс, вдыхая ночной влажный воздух. У неё явно помутнение рассудка на фоне чрезмерной нагрузки на организм и ужасной усталости. Благо, решить проблему запросто может основательный десятичасовой сон. Ради такого можно даже пропустить субботние капкейки на завтрак.
Примечания:
После долгого отсутствия на фикбуке как никогда нужна поддержка для подпитки творческого вдохновения. Ваши отзывы – моё топливо. Черканите пару слов по поводу главы, если не трудно :3
Люблю ❤

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Роулинг Джоан «Гарри Поттер»"

Ещё по фэндому "Гарри Поттер"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты