Всё недосказанное...

Я наблюдаю за тем, как ты выходишь из своего домика в горах и восторженно смотришь вниз, словно впервые оказалась здесь, посреди многочисленных гор и леса. — Элинор! — зовет тебя твоя мать, но ты не стоишь, не оборачиваясь. — Элинор! А ты лишь бросаешь призрачную улыбку куда-то пред собой. Ветер свободно гуляет меж гор и кров сосен, что окружают твой дом и отдаляют меня от тебя. Звенит зелёный дуб выше и облизанный камень улыбается солнцу, что поднялось высоко над землей. — Элинор, кого ты высматриваешь? — удивленно спрашивает твоя мать, всё также скрываясь за дверью дома. Ты продолжаешь стоять чуть дальше, на этот раз решая ответить на вопрос. Легко поднимаешь руки вверх, словно пытаешься взлететь и чём-то напоминаешь стройную хвою: — Мама! Бог видит, кого я высматриваю! Высокое небо над тобой шумит от ветра, словно колокол где-то в Стохессе. Но тебе всё равно. Куда ты засмотрелась? Во что заслушалась? Я и сам перенимаю твоё настроения, невольно настораживаясь. Мне не впервой сидеть в засаде неподвижно, но какое-то до сегодня неизвестное мне чувство заставляет подняться. Я чувствовал зиму, которая наступала на пятки и отчуждение, когда постучал той ночью в твоё лесное окно. Я слышал, что в доме не спят, но никто мне не ответил. Там совещались. С крыши падал снег и засыпал мне глаза. Белый ветер стонал в горной пустоте. Я постучал еще раз. Аккуратно, так, словно этот стук могли услышать, там, далеко внизу, у самого подножья. — Жалуем, кто там? — Что мне отвечать? Кто мы? — Свои, — тихо говорю я и не чувствую собственного голоса. Третьи сутки вместо воды мы ели снег. — Свои, — хриплю я со всей силы, поправляя на себе зелёный плащ. В доме что-то издало звон, я не сразу понял, что это был твой голос: — Это Разведкорпус, мама! Осторожно и недоверчиво открылись двери. Я вошел в комнату, держа руки на лезвиях. Я не боялся применить их в любой момент. Зажег керосиновую лампу, и заметил как в полосе света замерла возле стола испуганная мать. Тяжелые дни вымирания человечества, отражались на её лице в еще более упавших от тусклого света, морщинах. Серые, поседевшие волосы она собрала в тугую косу. Но ты стояла возле высокой кровати, застыла в удивлении, прикрывая грудь распущенными волосами. Я погасил лампу и отдал приказ завесить окна. Твоя мать светила свечкой, а спичка дрожала в её руке. Её явно смущали мои лезвия, хоть они и были спрятаны под зеленым, покрытым растаявшим снегом, плащом. Ты стояла на стуле босая и закрывала окна. Я стыдился смотреть на твои белые стройные ноги, но, каждый раз отводя взгляд бесстрастных серых глаз, всё равно натыкался на них. Спрыгнув со стула, ты встала напротив меня. Только сейчас я заметил, что ты была на пару сантиметров ниже и какой разодранной на мне была форма. Уловимый контраст между солдатом и нежной дивой. Некогда белая рубашка и пиджак были грязные, что вызвало у меня ужасное отторжение от самого себя. Ты была в белом платье, а на рукаве чернела повязка. — Значит такие вы… разведчики? — ты спросила слишком робко и неуверенно, боясь поднять на меня свои глаза. Мог только предположить, что ты боялась показать жалость и сочувствие от которого у меня встал ком и я с трудом проглотил его. — А какими вы нас представляли? — Такими… Ты протянула мне свою белую руку. А мои были мокрые, красные, неуклюжие и в грязных бинтах. Почему-то только сейчас я опять обращаю внимание насколько сильно мне не нравится вид собственных отмерзших пальцев. Бинты служили перчатками, которые мы потеряли, прячась в этих проклятых горах. — Кто у вас бывает? — задаюсь я вопросом, опасаясь преследования. Разведчиков сейчас не жаловали во многих регионах. — Здесь никого, сэр! — быстро отрезала мать. Она стояла возле камина и смотрела на меня как-то печально. Огонь, что потрескивал в нем, лишь прибавлял трагичности ситуации. — А по кому носите траур? — спросил я, намекая на повязки. Я поправил смоляные волосы, что нелепо спадали на лоб, который успел покрыться легкой испариной. — По нашему Эдгару. — По стене Мария, — почти в унисон отвечаешь ты и тут же отводишь вниз взгляд карих глаз, которые при едва видном свете камина и свечи казались совсем черными. Мы не возвратились к этому вопросу. Не было смысла задавать его, так как скорее всего Эдгар пал и очень давно. Я видел множество смертей, поэтому не могу даже выдавить из себя подобие сожаления, но оно вам и не нужно. Мы все клялись отдать наше сердце за человечество и это справедливо. Я выхожу на улицу, обхожу загон, в котором находились овцы, и тихо свищу. Где-то от сена отделается командор Ирвин, белый, как призрак. Замерзший, он чертыхается и спрашивает: — Ну что там? — Можно. Мы опять оказываемся в комнате. Только сейчас я обращаю внимание на то как обставлена комната. Вижу скромно стоящий в углу стул и присаживаюсь, чувствуя невероятную усталость в ногах. Икры, обтянутые высокими черными сапогами, гудят, когда я опираюсь на колени руками и кидаю голову на ладони. Тихая волна дышит на нас с Ирвином из камина, варит, как спирт. Чувствую, как с дрожью выходит из меня весь тот холод, которого мы набрались в горах. Почти что весь отряд пропал, потерялся в глухих лесах или же просто был съеден гигантами, нам с Ирвином Смитом повезло убить парочку и протянуть пару дней, наблюдая за твоим домом. С известной нам новостью, что люди могут превращаться в титанов, мы должны были быть еще более осторожными чем были раньше. Из осторожности, мы за трое суток ни разу не разводили огонь и берегли газ, ползая и скрываясь на снегу, где-то высоко над дорогой. Взбирались еще выше, пытаясь увидеть кого-то ещё помимо кучки мерзких титанов, сновавших внизу. Часто меняли позиции и остановки. Перекочёвывая в каких-то ущельях между горами, особенно ночью, когда гиганты почти неподвижны, мы постоянно срывались в пропасти. Крюки на наших УПМ не цеплялись за снег, что толстым слоем покрывал всё вокруг, хотя если бы не было его, мы бы свернули себе всё, что только могли. А так всего лишь подрали руки, сбили колени, испачкали форму. Но главное задание плана всё же было выполнено: этой ночью мы решили перебраться к своим. Корпус ожидал нас немного дальше, в безопасной зоне, пока отряд из шести человек, включая нас с Ирвином, совершил очередную вылазку. Ты налила в миску теплой воды. Я разматывал свои руки, но застывшие пальцы меня не слушались. — Давайте я!.. Я не хотел принимать помощь, но твои пальцы были ловкие и полные нежного тепла. Совсем не болело, когда ты отрывала окровавленный бинт. Отодрав его, ты выбросила его где-то в углу, а мои руки, попаренные и какие-то легкие, перевязала марлей, сухой и мягкой. — Просим, солдат из Разведки, за наш стол, — сказала мама. Есть совсем не хотелось из-за странного кома в горле, но живот заурчал напоминая о своём существовании. — Горячий чай. Ты подавала. — Возьмите еще одну чашку, — сказала ты, когда я выпил. Язык обжигало, когда мои губы касались металлической чашки, но я игнорировал неприятное чувство. — Мы вас так долго ждали… И пристально смотрела в глаза, когда я отчетливо слышал, как ты входила в моё сердце. Засыпаем. Шестьдесят часов мы не закрывали глаза. — Спите, а я буду на стороже, — говоришь ты. Мы издаем смешок и встаем. Не гоже капитану Леви и командору Смиту спать, когда гражданская стоит на стороже. — Остановитесь хотя бы на ночь, — смотришь ты умоляюще, чувствуя всю нашу усталость. Но почему-то один взгляд карих глаз добавляет мне сил. — У нас нет времени, Элинор, — отвечает Ирвин. Его голос неопределенно холоден, а я всё также молчу. Нет желания попросту разбрасываться словами, но так хочется испробовать твоё имя на вкус. Протянуть каждую ноту и слог, словно сладкую патоку. Я вновь ловлю себя на странной мысли и пытаюсь отвлечься. Твоя мать была бледной и опечаленной. Она что-то нашептывала. «Молится», — подумал я про себя. — Мы вернемся, — уверяет Ирвин. — И заделаем брешь в стене Мария. Вы будете в безопасности. — Да будет так, — шепчет она. — Нелли, проведи солдат. Мы выходим на порог, оставляя позади в комнате и тепло, и свет, и человеческую доброту. А где-то внизу уже слышится рев несуразных гигантов. Туманно желтеет рассвет где-то над горным городком. Вряд ли титаны возьмут его: слева и справа стоят высоты, как бастионы. Ты идешь спереди, укутанная в шаль, легко перепрыгивая с глыби на глыбу. Мы остановились над дорогой, словно над белой пропастью. Внизу были наши лошади и путь к старым мельницам, где скрывались остальные из корпуса разведки. Наблюдаю за парой охотников, которые сидят возле огня и пойманной дичи. Белые метели снега вихрятся при свете очага. Ты рассказываешь как лучше доехать до мельниц, которые находятся в нескольких часах и, скинув перчатку, подаешь руку на прощание. — Как вас зовут? Тонкая рука, вся сотканная из чувствительных живчиков, мелко дрожит и греет всего меня. Когда я в этот момент посмотрел вверх, на обтесанный ветром камень, он больше не казался мне таким чужим. — Мы еще встретимся, Элинор. Мы не можем не встретиться! Ты стояла задумавшись. Ты не хотела озвучивать собственную мысль, что судьба сама свела нас здесь. Среди одиноких гор. Но, клянусь, я чувствовал тоже самое, Нелли. И мы с Ирвином ушли под твою немую мольбу вернуться. Я не думал будешь ли ты ждать, я был уверен в этом. Ты будешь… Я вернулся. Уже всё было позади. Стена была целой, и все земли были наши, и эти горы. Еще издалека я заметил, что у вас во дворе ничего нет. Чернело пожарище, и голый дымоход поднимался над ним, суля о трагедии. Я подошел ближе и увидел мать. Согнувшись над пепелищем, она ковырялась в нем палкой, вытягивала и трусила какой-то тлелый мусор. Сосредоточено осмотрев его, тут же бросали и опять продолжила искать что-то. Было видно, что она не думает о нем, эти окурки ей совсем не нужны. Она занимается этим, чтобы быть чем-то занятой. — Добрый день, — поздоровался я. — Добрый, — ответила твоя мать и опять согнулась над своей работой. Она меня не узнала, хотя я ни чуть не изменился. А когда я напомнил ей, кто я, она всмотрелась в меня, и её тонкие бескровные губы начали дрожать. Она пошатнулась и схватилась за остатки камина, который сохранился от целого дома. Выплакавшись, рассказала: «Они пришли на следующий день с утра, были уверены, что мой муж был титаном». — Он был здесь, — кричала полиция. — Не было его, — ответила Элинор. — Ложь, — они продолжали настаивать. — Мы видели ноги на снегу. Ты сама проводила его, потому как оставила там свои мелкие следы! И начали перебирать всё в доме: на чердаке, в комнате, загонах, били посуду и нашли тот окровавленный бинт. — Чья это кровь? — Моя кровь, сэр, — сказала Нелли. — Я поранила руку. — Рассказывай дуракам! — они продолжали вопить. Им хватало окровавленного бинта, который послужил уликой. — Кровь свежая! Начальник военной полиции региона услышал это. Они опасались теперь не мужа, а Элинор. В любой момент она могла превратиться в титана, что отчетливо читалось на их отупевших от злости лицах. — Ты идешь с нами! — они схватили её и забрали. Я еле успевала за ними, пыталась забраться на гору. Но Нелли всё шла впереди и только оборачивалась. — Возвращайтесь, мама, — говорила, — Вам тяжело подниматься. А как поднималась выше всё чаще оглядывалась, пыталась всмотреться в мельницы. — Зачем всматриваешься? — выпрашивал один из них. Он был острым на умом, боялся что она превратится или позовет на помощь других титанов. — Хочу насмотреться на горы. Они поднимались всё выше, где дорога поворачивала. Гвардия всё гнала её, била по спине за то, что она смотрела на наш край. Нелли стала совсем белой, и лишь шептала: «Позвольте взять пейзаж с собой на память». — Ты не на город смотришь, ты в другое глядишь, — заметил один. — Высматривает Разведчиков, одна из предателей! Один ударил по лицу, разбивая девичьи губы в кровь. А она всё смотрела, пытаясь обороняться, пока остальные не заломили руки. Она уже видела разведчиков, которые скакали от старых мельниц. Потускнело, стерлось всё. Даже то, что зовут незабываемой первой любовью. Почему же эта случайная встреча, единственный взгляд, единственное представление в большое драме войны, почему она не тускнеет и, чувствую, никогда не потухнет? Ты — как живая. Далекие горы везде идут за мной, приближаются с каждым днем, как только дальше я от них отхожу. Трагическое очарование. Я вижу их не забитыми снегом, а зелеными, пышными, согретыми весенним солнцем, когда поляны, как синие озёра, зацветают васильками. Ты выходишь на порог в белом легком платье с черной повязкой на руке и смотришь вниз, где когда-то мы расстались и чуть дальше на мельницы. Теперь везде выросла буйная трава и ездят купцы. Идут и смотрят, как поднимается, близится к солнцу, растет виноград, когда-то втоптанный гигантами. В такие моменты мы часто встречаемся с тобой и, сидя на теплом камне, говорим. -Где Вы так долго были? — спрашиваешь ты, всматриваясь своими карими глазами. У меня не хватает смелости ответить. Я робею пред тобой. — Уже всё закончилось… Теперь я тебя не подведу. — Никогда? — Никогда… — Как чудесно, что мы сможем быть вместе! Я так долго ждала Вас после той зимней ночи: мне кажется, что не меньше, чем тысячу лет! — А мне кажется, что я столько же шел к тебе после той ночи! — Наконец-то мы вновь встретились. Позвольте Вашу руку, капитан. Вы чувствуете как та тысяча лет переместилась пред нами?.. Теперь она впереди нас, неправда ли? Наша тысяча, капитан Леви! Пока будут зеленеть эти горы и светить солнце, мы будем жить. И я уже чувствую как задыхаюсь от этого богатства! — я ловлю каждое слово, но они безуспешно выскальзывают с твоих губ, устремляясь туда, дальше в горы. — Теперь мы не будем никуда спешить, как тогда зимой. Тогда мы не успели ни о чем поговорить. Суровый ветер и снег мешал нам, — суммирую я, смотря на приоткрытые губы Нелли. Они обветрились из-за поцелуев весеннего ветра, который был невидимым третим гостем на наших свиданиях. Что-то насвистывал тебе в ухо, играл с волосами и веселил, заставляя улыбаться. — Сейчас у нас есть время! — она радостно вскрикивает, пружиня на босых стройных ногах, на которые я всё так же не могу взглянуть и, в то же время, отвести взгляд. — Сейчас, капитан Леви, я скажу Вам все недосказанное тогда. Вы только слушайте меня. Слушайте в щелканье зеленых спинах гор, что греются на солнце, в этих лесах, что переговариваются с солнцем. И обязательно слушайте меня в ветре, я всегда буду там!..