Song To Say Goodbye

Больше всего в своей жизни Чон Чонгук ненавидел свое прошлое, и, чтобы вечно возвращаться к своим же травмам, он снова и снова приходил сюда, в маленькую богемскую зону, где у каждого было свое известное имя. Когда-то и его самого величали «Лео», и пусть звучало это весьма пошло, он не был против пошлости, ему нравилось, как чужие языки смаковали этот псевдоним и вспоминали ту, уже десять лет как прошедшую славу. Маленькое мракобесие перед глазами превращалось в самую что ни на есть пытку, и не было ничего, что могло бы остановить бывшую звезду от нового ночного кошмара. Ему нравилось сидеть в кругу этих престарелых рож, закидываясь новой дозой, а после выжирая весь их стол из закусок и чувствуя, как время распадается на множество мельчайших частиц, каждая из которых обретала свою личную могилу в очередном пакетике серого в кармашке артиста. Остальные тоже не были против разделить это безумие, и только изредка кто-то все же отказывался, зачем-то боясь журналистов, обитавших чуть ли не в соседней комнате в примерно таком же состоянии. Честно говоря, мужчина плохо помнил и лица вокруг себя, и имена уже почти позабыл. В настоящий момент он даже не чувствовал, что внутри него есть голос, что некогда был способен пробудить сердца миллионов — черт, или как там писали подставные ребята? Чон Чонгук не был мастером красивых слов, так что позабыл все эти хвалебные отзывы о себе. Все же, это ведь выдумала компания, и раз искренности в проплаченных заголовках было меньше, чем счастья в одном квадратном метре этого коттеджа, то, очевидно, в голове бывшего айдола особо ничего и не осталось. Но он зачем-то продолжал держать в руках свой бокал с игристым вином, видя в себе некий идеал и самого настоящего героя какого-нибудь романа, он держал ножку так крепко, что та начинала трещать, но из уст так и слова внятного не вышло. Хотя этой компании из бывших коллег чужие тосты в таком месте и не особо-то были нужны. Пахло развратом, а разврат — это то самое прошлое, от которого бежать все равно было бесполезно. Так что мужчина разрешил ему себя поглотить, он упивался своей раболепной тягой к саморазрушению, ведь все вокруг были убеждены: это делает его воистину ценным и интересным, персонажем, глубина которого не соизмерима даже с дном мирового океана. И сам он в это верил бездоказательно: ненависть к себе приходила только на трезвую голову, на пьяную же он готов был целовать фотографии своей успешной молодости. Сегодня ему исполнялось целых тридцать девять лет, и последнее интервью у погасшей звезды брали ровно пять лет назад, да и тогда он ушел со скандалом, разбросав вокруг себя какие-то листовки, и тогда отчего-то казалось, что от столь провокационного поступка люди с ума сойдут, сразу же побегут обожать и любить его. Но он ошибся, а об ошибках своих помнить было неприятно, так что вдобавок к принятой дозе он немедленно залил в себя грязное пойло, сначала зачем-то высмеивая свои легкие, а после отхаркивая их вместе со рвотой, прямо куда-то в сторону. В его фантазиях он сейчас казался себе таким загадочным, на деле представлял из себя странное нечто в белой облеванной рубашке и с измазанными губами. Все что-то говорили и как-то смеялись, что-то весело обсуждали, а, может, и вовсе молчали — понять сейчас было трудно, но помнилось одно: яркий свет софитов, тысячи, нет, даже миллионы и целые миллиарды людей, вся планета следила только за ним, и ведь все сейчас помнят того Лео, да? Даже сейчас обязательно помнят, даже в какой-нибудь Африке, и там слушают его песни, сидя на пальмах и говоря: «Вот бы вернуться в те времена, когда Лео продолжил путь корейской культуре!» Или это очередная фантазия? Но она казалась такой реальной, что мужчина заулыбался, падая на пол и закатывая глаза. Слишком яркий свет лампочки выжигал глаза и так странно чесалась рука, что хотелось содрать с себя кожу. Но Чон Чонгук всегда слишком сильно себя жалел, чтобы наносить себе вред, поэтому он вновь представлял этих детишек в какой-нибудь Гвинейской Республике, как они восхищаются тем самым Лео, вспоминая ту легендарную фотосессию в леопардовом. Да, так все и делали, только так. Ведь если сам артист не мог отпустить свое прошлое, значит, и его отпустить не могли. И все о нем помнили. Даже его собственное одиночество. Ведь так?

***

— Долго будешь валяться? Ты вообще-то сказал, что утром уйдешь, потому что я слишком страшный. Голос звучал назойливо, в расколовшейся на миллионы крупиц голове никак не собирались паззлы слов. Как он здесь оказался? И где он вообще? Неуверенно открыв глаза, любимый всеми Лео вновь обнаружил себя на кровати своего дома, стены вокруг напоминали о вчерашней (как он надеялся) рвоте, потолок со странным рисунком давил и рушился, и за окном большого города множились звезды на ночном небе. Солнце даже не собиралось подниматься, и только легкий танец снежинок напоминал о времени года. Тяжелые снежные бабы стояли где-то во дворе около машин, и отчего-то сейчас артист мог думать только о том, что, верно, снова проехался под наркотиками по шоссе. Хотя, раз полиция еще не стояла на его пороге, то и наплевать, он особо не чувствовал ответственности ни за один из своих поступков. Недовольно развернувшись в сторону говорящего, он обнаружил сидящего спиной к себе юношу, тот аккуратно расчесывал свои темные мягкие волосы, и даже отсюда все в этом мальчишке казалось таким привлекательным, сексуальным, что невольно Чонгук улыбнулся, провел холодными, дрожащими пальцами вдоль чужого позвоночника и вдруг замер. — А что вообще произошло между нами? Не могу тебя вспомнить, — прошептал старший, закрывая опухшие глаза вновь. — Раз я голый, то мы переспали, — спокойно ответил он. — Мы это делаем уже не в первый раз, кстати. Ты ведь сам сюда заявляешься. — И сколько раз уже это происходило? — Ты думаешь, я в календарике отмечаю твои звонки или что? — его голос неожиданно стал достаточно раздраженным. — Лучше спросил, совершеннолетний ли я. Ты ведь вечно забываешь мое имя, хоть бы возраст помнил. Меня зовут Чимин. «Чимин», — звучало забавно, и почему-то мужчина посмеялся, тут же вновь проваливаясь в сон и в нем же ощущая дикую жажду. Ах, было бы ему сейчас двадцать, люди начали бы драку только за то, чтобы напоить несчастного, ведь талант нужно беречь и никогда-никогда не тратить его на каких-то там фанатов. Да-да, так бы и было, в этом он точно не сомневался, хотя и вскоре в своем бреду сам же пришел к берегу соленого озера, пробуя воду на вкус и проваливаясь в эту бездну из собственных слез, выплаканных на каждой премии, что дарила ему награды и вечно восхваляла. Черт, если бы только можно было вернуться снова туда… — Ну я пойду тогда, да? — вновь подал голос тот незнакомец. — А, ты уже все, ясно. Чего и стоило ожидать от такого ничтожества, как ты.

***

По правде говоря, он совсем не помнил, как здесь оказался, но так в последнее время случалось часто, а еще чаще он оказывался в постели с кем-то, но он не любил открывать глаза во время секса, не хотел видеть свое уже не столь молодое тело, поэтому старался забыть каждого, кто прошел через этот ночной обряд. Днем же Чон Чонгука вечно мотало из крайности в крайность, вот и сейчас что-то в его голове щелкнуло, забылось прошлое, забылось абсолютно все, и он стоял на пороге квартиры своего бывшего менеджера, навязчиво названивая ему в дверь и иногда даже требуя охрипшим голосом, чтобы он вышел и прямо сейчас продлил с ним контракт. Детский смех за дверью — единственное, что остановило Лео от очередного скандала, и, развернувшись, он сделал пару шагов назад, опустился на лестницу и снова попытался оглянуться по сторонам. Дни в наркотическом бреду напоминали череду беспрерывных событий, в которых он снова и снова то ненавидел себя, то обожал себя, то рассказывал какой-то старушке про свою нелегкую жизнь, то возвращался в прошлое, где его мать умоляла его стать кем-то значимым и важным для общества. И все это было странным, воспоминания сползали с него второй кожей, отваливались от разума пластами и падали в новый океан. Очередной сон, в котором ему не было места. Услышав знакомый голос из прошлого, бывшая звезда взглянула на свои руки, видя, как по ним стекает кровь. Он даже не помнил, как выдрал себе все заусенцы, не помнил и как искусал ногти в кровь. Мир вокруг казался хрупким, все дрожало, и небо превращалось в паутину, холодную и пугающую, попавшую в рот и забравшую крик о помощи. Опустив голову на колени, он наивно заплакал, словно это могло что-то изменить.

***

Кто придумал эту чертову печаль? Кто выдумал это одиночество? Сейчас было так хорошо, так славно. Чонгук стоял в самом центре шумной вечеринки, стоял и видел вокруг только незнакомцев, душу каждого ловил в пустоту внутри себя и пожирал их через сигаретный дым. Неприятное смольное ощущение, холодная жажда разлуки с самим собой. Кажется, сегодня он еще не принимал наркотики, и раз этого не случилось, в таком случае можно было и просто повеселиться, а алкоголя в организме уже было столько, что хватило бы на неудачную попытку самоубийства, но сейчас об этом не думалось. Зато мыслилось очень даже хорошо, и все мысли кружились вокруг красивого личика впереди, а еще вокруг далеких романтичных звезд, вокруг глубокого-глубокого океана, излюбленного всеми писателями за красивую метафору. Ночь была такой уникальной, ей бы в самую пору посвятить какой-нибудь белый стих, расписав про кровавое чувство тоски, про рыдающие где-то облака и про слабоумное небо, непонимающе пялящееся на это отравленное своими же желаниями общество. Написать бы сейчас какой-нибудь пунктир, рассказав про громкую музыку и отколовшийся зуб после драки, про которую и сам мужчина отчего-то уже забыл. Или все это неважно? Все так несвязно, так хаотично. Что он вообще здесь делает? Какое сегодня число и как далеко еще до обещанного всеми завтра, что принесет покой и новую надежду? Лео прищурился, видя в людях вокруг монстров из своего прошлого, и чем сильнее тревога в его груди нарастала, чем мощнее становился комок крика в легких, тем отвратительнее ему было. И как кто-то смел дышать рядом со звездой? Кто посмел курить в его присутствии?! Неужели здесь нет никого, кто наконец понял бы, что он сокровище, бриллиант и ему нет равных и никогда не было? Почему же никто не кричит от страха перед ним самим? Очередной рвотный позыв, секунда — и новая встреча с полом, жесткий ковер впивался в спину. — Снова ты такой, — с какой-то особой грустью прошептал этот знакомый голосок. — О, Чимин, — улыбнулся старший, распахивая глаза так широко, чтобы причинить себе боль. — И что ты тут делаешь? Я тебя звал, что ли? — А это не твой дом, чтобы ты меня куда-то приглашал, — пожал плечами он, усаживаясь рядом. — Слушай, а можно попросить совет? — Ну конечно, разве ты не помнишь, на сколько писем я уже ответил? Мои поклонники до сих пор меня цитируют. Читал мою книгу?! Судя по взгляду этого мальчишки, всем этим словам вылетать из разбитых губ не стоило, да и бывший айдол уже и сам понял, что наговорил каких-то глупостей. Тяжело вздохнув и вмиг сделавшись серьезным, он взялся за чужую руку как за спасательный круг, крепко сжал своими пальцами чужую ладонь и медленно прижался к единственному источнику тепла в этой полной монстров комнате. Все вокруг ходили и выцветали, сливались со стенами, и только этот паренек голубел, выделяясь среди вычурных блесток на женских платьях. Во всяком случае, так казалось пьяному, прогнившему мозгу Чона. — Помнишь, как в дораме, в которой мы снимались, ты сказал мне, что всегда можно выдохнуть и пойти дальше? — с полуулыбкой произнес юноша, с надеждой глядя на пьяное тело. — Помнишь ведь? Должен помнить… Эй?.. — Ну и не упомнить всех моих ролей, знаешь ли, — через какое-то время ответил старший. — У тебя была всего лишь одна роль. Неприятно резанув щеки, слова загноились внутри рассудка, вытекли очередным рвотным позывом и панической атакой на изломе вздоха. Странно вывернув ноги и окоченев, мужчина слушать дальше не стал, ведь в его постоянном ночном кошмаре ему не имели права намекать на отсутствие той славы, какую он сам себе приписывал, вдохновившись словами обанкротившегося генерального директора. — Вот я и подумал… А если бы со мной случилось кое-что ужасное, даже тогда я бы мог начать все заново? Даже если это причинило мне очень много боли? Лео только глаза закатил: а что какой-то ребенок вообще знал о принадлежащих только ему категориях? И даже если этот Чимин и был сломан, то что, неужели он был более сломан, чем тот, кто всегда был лучше всех? Такая несусветная глупость не стоила внимания, и старший поднялся, одарил его наигранно-трезвым взглядом и пошатался к другой компании, оставляя того, за чью руку еще недавно цеплялся, наедине с этим отчаянием.

***

Вкус поцелуя был горьким, но пока он не особо понимал, кого целует и как это вновь произошло, его не волновало все это. Зато зудящая, возбужденная после наркотиков плоть — еще как, и потому что очередная постельная сцена, описывать которую не стал бы ни один адекватный писатель, прошла в безупречной боли, с нотками печали. Ненасытный мальчишка улыбался, когда его щеки болезненно кусали во время оргазма, а после растерянно бегал по постаревшему телу исхудавшей звезды. Эти короткие пьяные ночи — все, что доставляло удовольствие, и поэтому даже стены знали, что сейчас лучше не трещать по швам и не разрушаться. Им отчаянно хотелось хоть как-то порадовать тех, кому повезло блистать и кто от этого блеска ослеп. — Ты меня вспомнил? — прошептал младший, нежно обхватывая чужое лицо маленькими ручками. — Вспомнил ведь? Мы с тобой третий год встречаемся. Ну или нет… Не знаю, что мы точно делаем, но формально встречи происходят, верно?.. — Почему ты думал, что я тебя забыл? — недовольно спросил Чон, останавливаясь и неожиданно для себя трезвея. — Конечно же я помню: мы играли с тобой братьев в сериале, да? Тебе тогда было 7 лет, верно? Ты был маленьким ребенком. — А ты был красивым артистом, — искренне улыбнулся он. — Тебе стало немного лучше, да? Проснулся? Ты порой пугаешь меня, когда снова берешь те наркотики… В его голосе чувствовался металлический привкус крови, и Чонгук, замерев на секунду, вновь попытался вспомнить события прошлых недель, но история все никак не складывалась. Интересно, а сколько уже времени прошло с тех пор, как у него было последнее интервью? Наверное, уже очень много, он даже успел забыть горький привкус кофе, выдаваемый журналистами перед съемкой, забыл и запах лака, даже нежные женские руки стилистов. Закрыв глаза, мужчина осторожно накрыл чужие ладошки своими, пытаясь воссоздать то чувство, но стекающая грязь памяти все никак не давала очнуться до конца. И все же… И все же когда в голове появлялось хоть что-то кроме тех хаотичных желаний и бреда, становилось так удушающе плохо. Думал ли этот мальчишка с раздвинутыми ногами так же? Нет, верно, никто и никогда не смог бы понять это одиночество. Неожиданно сделав шаг назад и напялив халат на себя, старший направился в коридор, вышел на балкон и стал смотреть на первые проявления туманного утра. Тридцатью этажами ниже снег таял в отчаянной схватке с грязью и солью, и холодный привкус зимы оставался на разбитых губах, заставляя проглатывать собственный крик. — Что? Опять думаешь, как бы сброситься? — с улыбкой проговорил мальчишка, становясь рядом и укладывая голову на перила. — Все равно не оценят, так что можно и не утруждаться делать свою смерть яркой. Так что… Не прыгай, хорошо? — Почему ты думаешь, что никто не оценит? Триумфальное падение, разбитые сердца фанатов, новостные заголовки, последний репортаж, — мечтательно прошептал он, теряя слова в морозных узорах на сиротливом детском садике вдали. — Я сказал так, потому что не хочу, чтобы ты прыгал, — честно ответил мальчишка, — потому что мне будет очень больно, если ты это сделаешь. Холод неожиданно сменился покалыванием в сердце, и глупый Лео не знал, что такое настоящие чувства, он привык притворяться, но ему показалось, что его душе стало чуточку легче от этих слов. Юноша игриво улыбнулся и придвинулся чуть ближе, выставляя мизинец и слегка толкаясь бедрами, как бы подначивая старшего сделать то же самое. Чон слегка растерялся, но после соединил их пальцы, улыбаясь и думая про себя, что быть трезвым это не так уж и плохо, если рядом есть люди, с которыми можно чувствовать себя пьяным от влюбленности и нежности. — Обещаешь больше так не делать, хен? — прошептал он, пока его бледные щечки вдруг начали покрываться румянцем. — Д-да, обещаю.

***

Да, встретиться со своим ночным кошмаром лицом к лицу было не так уж и больно, как оказалось. Или, может, слишком больно, настолько больно, что Чон вдруг перестал ощущать даже собственный приступ тревоги. Стоял там, как прокаженный, стоял и не думал, только смотрел на выставленные на барахолке вещи, замечая целую коробку своих дисков, те самые лайтстики, оголенное одиночество своего непревзойденного таланта и, разумеется, ни одного покупателя рядом. Его имя было бесценным, но, к сожалению, правильнее было бы сказать о нем, как о безызвестном, ничего не стоящем, бездарном и брошенном. Страх любого артиста — увидеть свое изображение в мусорной урне, но и это показалось таким ничтожным по сравнению с отсутствием спроса на целую партию своих дисков, цена которой — доброе слово. И мужчина даже не знал, как ему сейчас развалиться на мимолетные чувства и вопль, не знал, что можно было опуститься на самое дно, и даже те, кто эту партию приобрел, так и не поняли, что перед ними стоит тот самый Лео, да, любимец всего мира — так писали журналисты, пусть и подтверждалось это только заплаченными за эти слова деньгами, а не цифрами, показателями и прочими вещами, подсчетом которых не занимаются реальные артисты. И так хотелось заорать во все горло, вспоминая, как же он писал песни о любви и о… Черт, он не мог врать себе даже сейчас: он не написал и строчки, он только петь умел, но сейчас его голос примерз к стенкам горла, иногда издавая разве что хриплый стон и теряя ту вокальную мощь. И все же, пусть он и просто пел то, что ему давали, разве не все так поступают? Разве каждый, кто поет под фанеру и пользуется грязными методами пиара, паразитируя на именах более известных людей артистов, поступает иначе? Мир нечестный, отвратительный и пустой, такой же пустой, как и сам Чонгук, так почему же только с таким подлецом, как он, столь уродливое место решило поиграться по-честному? Почему только с ним одним? Почему, черт возьми, только ему так не повезло? Развернувшись и направившись к своему автомобилю, он сначала часа два жалел себя, рыдая и периодически разбивая свой и так уже окровавленный лоб о жесткий руль, а после вновь закидываясь и упиваясь этим чувством. Да, наркотики разрушали, но, ах, разве не хорошо вот так вот просто ни о чем не думать? Разве не прекрасно смеяться до потери пульса, а потом обнаруживать себя в луже из собственных отходов где-нибудь в сточной яме, не зная ни сегодняшней даты, ни того, убил ты кого-то в своем бессознательном состоянии или нет? Ах, ну как же можно променять постоянную тревогу, трясущиеся руки и холодный пот на какую-то там нормальную жизнь? Поп-стар — это клеймо, и пока ты не в депрессии, ты никому не интересен. Даже черный пиар — все еще возможность вызвать у людей какие-то эмоции. Поэтому опьяневший от очередного горя Лео нажал на газ и во всю мощь погнал по улицам в надежде сбить кого-нибудь, а желательно — самого себя. Вот бы умора была, правда? Настоящая сенсация! Никогда еще такого не было, тогда-то люди точно о нем заговорят, вспомнят, посмотрят с ним провалившуюся дораму и послушают его сплагиаченные треки, чтобы снова почувствовать отвращение. Так будет лучше, да? Так все делают. Мужчина действительно думал только об этом до тех пор, пока не врезался в дерево, ломая себе нос и истерически смеясь во весь голос, точно умалишенный.

***

— Почему ты продолжаешь это делать? — грустно прошептал Чимин, поглаживая чужие волосы и наматывая их на коротенькие пальцы. — Разве так весело постоянно страдать? — Ты не понимаешь, — закатил глаза старший. — Да и что ребенку понимать в этом? Тебе вообще сколько лет? Я опять забыл. — Мне девятнадцать, — слегка улыбнулся он. — А ты нашу первую встречу после того, как ты закончил карьеру, совсем не помнишь? Она была смешной, я люблю ее вспоминать. — И как в тебе остаются силы улыбаться? — вздохнул Чон. — Ну, просто я стараюсь абстрагироваться от всего плохого и жить дальше, как ты мне и сказал. В детстве ты был моим кумиром, поэтому я тебя слушаюсь. Помнишь ведь? — от нетерпения он даже подпрыгнул на месте, доставая что-то из-под плотной ткани свитера. — Смотри, ты подарил мне этот кулон на съемках, говоря не грустить! Я тогда рассказал, что меня… — Хватит уже о тебе. И откуда в нем этот звериный рев? Очевидно, даже капельница не смогла до конца его отрезвить, раз он вдруг вспомнил в себе чудище, начиная скалиться и злиться, кричать о чем-то, что на самом деле не имел в виду. Мгновение — и ярость сменилась печалью, после — разочарованием во многом, что было в его жизни, но самое главное — в самом себе. Холодный шепот слез, катившихся по щекам подростка, сейчас напоминал своего рода колыбельную для монстра внутри, и тот, точно дитя малое, забился в клетке памяти, поджал хвостик и больше не изрыгал из своей пасти пламени. Но это в первые двадцать секунд, ведь видеть чужие слезы тоже достаточно сложно, особенно для эгоистов вроде Чон Чонгука, которые всю жизнь думали, что только они умеют плакать и что только им может быть больно. Слова вываливались вместе со свистом, и глупый мужчина говорил: «Ты вообще представляешь, что такое страдать? Ты вообще знаешь, что чувствует гений, когда его творчество уничтожают? Знаешь, как больно, когда все, что ты когда-либо хотел, достигается, но ты теряешь это сразу же? Моя мать все время повторяла, что я должен стать великим, ведь только тогда она сможет простить меня за мое рождение, но что теперь? Где она, когда я стал величайшим? И даже если и не стал, то где она? В могиле спит, и для кого я старался? Кто меня теперь похвалит?» — Надеюсь, ты знаешь, что ни твоя боль, ни твоя детская травма не оправдывают твое ужасное поведение, — только и прошептал мальчишка, отворачиваясь, но не уходя даже после столь грязной и бесчувственной молитвы. Чонгук думал, что нет ничего хуже, чем достигнуть славы обманным путем и после страдать от отсутствия реального признания, но на деле это не так страшно, как видеть своего героя детства лежащим на больничной койке после неудачного вождения в пьяном виде, говорящего тебе, все еще ребенку, что ты ничтожество рядом с ним. И нет ничего хуже, чем оставаться рядом с таким человеком только по той причине, что пойти больше некуда. Чимин чувствовал себя ужасно, но стойко, точно солдатик оловянный, держался, утопая в эгоизме и молча захлебываясь в чужой грязи без желания спастись. Старший был убежден, что одинок, но пусть его и ненавидело общество, пока что был один человек, который все равно беспрекословно за ним шел, словно жалкая псина. Накрыв теплыми руками загноившиеся губы Лео, юноша собственноручно оборвал печальный монолог, улыбаясь и говоря: — Бесполезно кричать о своей боли, если ты не делаешь ничего для того, чтобы тебя услышали, понимаешь? Ты сам во всем виноват.

***

Одиноко, одиноко, одиноко. Так страшно, что Чонгук сейчас сойдет с ума. Он ходил из стороны в сторону, ходил по кругу и боялся за собственную жизнь, хотя ничего ему не угрожало, и даже нос уже почти зажил. Он мог дышать, и у него на удивление все еще были деньги, была квартира в хорошем районе, автомобиль и наркотики, но в пьяную голову лезли только мысли о смерти, и потому ему казалось, что со всех углов на него смотрят злые глаза, зрачки которых в неистовом часовом ходе крутятся, крутятся по кругу и пытаются вырваться за пределы оболочки, растекаются по полу только для того, чтобы проглотить дрожащее тело. Сейчас он снова в своем приступе, верно? Или за ним действительно идут? За ним прямо сейчас собираются прийти и забрать последнее, что у него есть ценного — его душу? Лео бросился к двери и в какой-то чересчур театральной манере начал томно вздыхать, самостоятельно открывая замок и оставляя дверь открытой. После этого он спокойно сел на стул в коридоре, закинул ногу на ногу и начал ждать, когда за ним придут, то ли улыбаясь, то ли рыдая навзрыд — он так и не понял. И пусть внешне он выглядел спокойно, по его лбу скатывался холодный пот, и глаза готовы были лопнуть прямо сейчас. В своем эгоистичном желании он вдруг отчего-то вспомнил, как много лет назад этот чертов мальчишка отвел его в комнату и долго мялся, спрашивал всякие глупости и потом вдруг выдал: «А это нормально, когда тебя трогают взрослые?» Чон не мог вспомнить, что тогда ответил, но очевидно он снова отшутился, выдав: «Конечно, ты главное бери деньги за просмотр». Наверное, тогда он поступил неправильно и глупо, но так ли это его волнует сейчас? О, его вообще ничего не волнует, и он тут же выбросил это воспоминание к тем же, где он переживал что-то хорошее — в коробку для бесполезных вещей, говоря другими словами. Сейчас хотелось думать только о том, как его отец ударил его по щеке, так и не похвалив за успех. Вот почему жизнь к нему так несправедлива? Почему это чертово агентство так и не смогло продать его слезливую историю, а другие не пишут в своем твиттере о том, что сочувствуют ему. Почему это у людей вообще есть время на что-то, кроме него? — Почему у тебя дверь открыта? — неуверенно спросил Чимин, снимая обувь и садясь на колени перед этим чудищем. — Ты снова за свое?.. По глазам вижу, что ты снова на этой дури… — Хочешь попробовать? — вдруг улыбнулся старший, обхватывая юное личико холодными потными руками. — Хочешь? Тебе станет легче, солнышко, тебе понравится. Так ты сможешь стать ближе ко мне, ты ведь этого и хотел, да? Хочешь, чтобы я любил тебя?

***

Ах, как сладко отчаяние на вкус, каким же особенным это тебя делает, самым настоящим героем одной роли, и в этом был явный талант Чон Чонгука. Под наркотиками было все гораздо проще и в то же время сложнее, и пока этот мальчишка соглашался нюхать всю ту же дрянь, пошло открывая рот, казалось, что мир снова закрутился только вокруг Лео и его желаний, тот самый развратный айдол, потерявший все из-за того, что в индустрию пришли те, чья слава отчего-то не держалась ни на медиаиграх, ни на наемных продюсерах, ни на скандалах, и эти кто-то все уничтожили, перекроили, оставив позади себя настоящих гениев и бриллиантов. Талантливый вокалист заканчивал свою жизнь именно так, одурманивая единственного, кто еще не потерял веру в него, и возбуждаясь даже слишком сильно для своих-то тридцати девяти. Пока Чимин лежал на его коленях и глупо смотрел в потолок, а из открытого окна так и пыталось заплакать зимнее небо, все было замечательно. Даже появилась безумная идея впервые за столько лет воспользоваться своим служебным телефоном, зайти в свой профиль в какой-нибудь социальной сети и выложить видео их постельного пьяного приключения. Общество осудит, но зато вспомнит о своем кумире, правда? Молитва раздваивалась и тараканами расползалась вокруг разбитых мечтаний, зачем-то напаивая надеждой тех, кто имел на нее аллергию. Так странно, да? Мальчишка чувствовал себя грязным, и это чувство не могло быть как-то выстрадано, даже выплакать его не получалось, пока взрослый мужчина целовал его плечи и щеки, кусался, иногда царапался и до боли сжимал запястья, толкаясь и входя внутрь без спроса. И чем приятнее было Чонгуку, тем страшнее становилось Чимину, вдруг оттолкнувшему от себя этого человека и спрятавшегося под одеялом. Он должен был быть сильным, но слезы так и текли по щекам, превращая простыни в маленькое болото. Лео не был нежен с ним, и даже сейчас думал только о себе, закатывая глаза и зачем-то включая на фоне ту самую дораму, чтобы полюбоваться молодым и прославленным собой рядом с тем семилетним мальчишкой, что сейчас безутешно плакал где-то за спиной и умолял хотя бы обнять его. Но глупо было верить, что что-то изменится в том, кто не гнушался даже думать об убийстве других ради черной отвратительной славы. — Чонгук, почему ты разрушаешь все вокруг? Почему ты не можешь оставаться для меня героем хоть на мгновение? — дрожащим голосом шептал младший. — Слушай, я никогда не обещал тебе быть этим самым героем. Ты просто подросток, который влюбился во взрослого наркомана. А еще знаешь что? — он улыбнулся и, откинув одеяло, сжал чужое горло. — А еще тебе нравится думать, что для кого-то ты имеешь значение, но это моя история, это история обо мне. Ты в ней появился неожиданно и также неожиданно исчезнешь, не оставив и следа. Будь это чей-то роман, то это была глава, которую все обязательно пропустили бы, ведь они не знают о твоей значимости как персонажа, а это означает, что… Это означает… Что никто в тебе не нуждается, понимаешь? И в слезы твои никто не верит. Ты всем противен, в отличие от меня.

***

Сколько прошло времени? И который сейчас час? Стрелки часов потекли по стенкам, загноились внутри, разбухли и выплюнули маленькую реальность, чтобы мужчина наконец вновь протрезвел после очередного своего приступа, и он очнулся за рулем автомобиля, что так и остался стоять на парковке. Казалось, что это был все был очередной сон, и, не до конца уверенная в неправильности этого утверждения, бывшая звезда вылезла из салона, оказавшись один на один с промозглой ночью, пока вокруг только вьюга жалобно завывала, точно предупреждая о чем-то. И все-таки быть трезвым не так уж и плохо, во всяком случае так он мог видеть, но тревога не давала покоя, и он тут же направился домой, дрожащими руками нажимая на кнопку лифта и наконец оказываясь в своей холодной квартире с открытыми окнами. Оставив грязный след от носков за собой, Лео развалился на кровати, накрылся одеялом и провалился в тревожный печальный сон, просыпаясь только через целые сутки и тут же замечая напротив себя лежащего юношу. Он молча смотрел в потолок, тяжело дыша и кусая губы, иногда проглатывая слюну и вдруг вновь спрашивая: — Это нормально, если в детстве меня трогали другие люди? Потому что я знаю, что это неправильно, но люди не хотят этого замечать, говорят мне, что нет ничего страшного в том, что мое изображение в семь лет использовали для порно, ведь это и есть атрибут славы. Но я никогда не хотел быть известным. Мама говорила, что люди делают мне комплимент, когда получают удовольствие, глядя на меня, но я бы предпочел, чтобы ни я, ни мои фотографии никогда не существовали. Я думаю, люди в наше время слишком сильно увлечены темной стороной взрослых и никто не думает о том, что самое страшное в этой темной стороне — педофилия и желание родителей за деньги позволять существовать педофилии в любом ее проявлении. Ты ведь меня слушаешь? Черт возьми, он не слушал, он не слушал и не слышал, и никогда бы этого не сделал, потому что у него не было такой травмы. И эта боль казалась интереснее, коммерчески выгоднее, и почему он тоже все это не пережил, чтобы сейчас страдать в сотню раз сильнее, обвиняя грешный мир, церковь и все остальное в том, что до него домогались? Ах, если бы он раньше об этом задумался, сейчас бы точно… — Ты меня слушаешь? Ты ведь сказал, что тебе стало лучше… Ты слушаешь?.. Точно, и сейчас смог бы продвигаться. Люди любят все это, и они беспрекословно испытывают жалость к детям, слишком рано познавшим чужую страсть. Тогда Лео из прошлого и не очень талантливого певца превратился бы во второго Майкла Джексона, и теперь бы точно никто-никто не посмел бы отдавать его диски бесплатно, да еще и не выбрасывал бы их после, понимая, что такой мусор никто все равно не купит. — Знаешь, причина твоего провала как музыканта в том, что ты никогда не нес в своей музыке себя. Тебя полюбили бы, даже несмотря на твой ужасный характер, если бы в это творчество ты вкладывался бы хотя бы на один процент, но ты все отдавал компании, и поэтому все так вышло. У того, кто пуст изнутри, не может быть настоящей славы. Ты перепутал собственный успех с той фальшью, из которой и была построена твоя карьера. И так как в тебе есть только пустота, Чонгук, ты и как актер провалился. Ты не можешь сыграть других, потому что не знаешь, кто ты сам. Вот и все. Злость снова закипела, и кулаки зачесались, и заскрипела душа, но все это было правдой, безумно горькой, но правдой, принимать которую так не хотелось. И с одной стороны Чону нравилась эта боль, но с другой стороны его самомнение не позволяло насыщаться всем этим до конца, и потому что мужчина вдруг поднялся, побежал к окну и начал переваливаться через край, надеясь, что сейчас мальчишка бросится и будет умолять его на коленях, заберет все свои слова и перестанет в нем разочаровываться. Но Чимин не появлялся в коридоре, не мелькал где-то рядом и не смотрел со своими противными щенячьими глазами на своего героя, воспользовавшегося его телом даже тогда, когда тот был несовершеннолетним. И тогда глупый Чон закричал от якобы боли, пусть он и был трезвым, он хотел, чтобы его сейчас же обняли, но вместо этого он услышал только холодное и какое-то слишком уж печальное слово. — Прощай, — прошептал юноша, но его одинокий голос отразился от стенок и эхом столкнул мужчину прямо на пол. И тогда же на окнах узором полицейская сирена выцарапала слова об ответственности. Ведь за все в этом мире нужно платить по закону, и пока тело отбывает это наказание, разум предстает перед судом совести. Но Чон Чонгук все еще был ребенком, мечтавшим о богатых друзьях и гнилой славе и теперь, когда большие люди пришли, чтобы осудить его за то, каким ничтожеством он стал, он только сейчас понял, насколько же далеко он зашел в своем эгоизме. И потому он мог только прошептать на прощание свое кроткое и не готовое признать все свои ошибки «прости». Но прощать его уже было некому.