Колыбельная для Агаты.

      Лицо обдало холодом. Солнечные лучи, освещающие путь перед невезучим путником, не играли никакой роли: колкий ветер и снежные хлопья сдвигали всё тепло на «нет». Небо заполонило тучами. Их тягучий мрачный образ, казалось, протягивает руки к каждому встречному и приглашает в обитель самых кошмарных снов. Оголённые деревья, подобно зловещим стражникам, склонились над крохотной и еле-еле протоптанной тропинкой одной большой, простирающейся во все стороны аллеи. Их ветки устало примкнули друг к другу, будто непоколебимые и самонадеянные подростки попали в непогоду и теперь жмутся под защитный уголок единого здания. Бессмысленные попытки не увенчаются успехом, и метель их рано или поздно возьмёт, как взяла и надломила самые слабые ветки деревьев.       Девушка сглотнула. Снег под ногами с каждым нерасторопным шагом оставался на подошве обуви и норовился утянуть за собой на землю. Прежде звонкое и забавное шуршание под ногами, какое мы воспринимаем лишь в положительном ключе ещё с самого раннего детства, теперь напоминало хищный хруст, который так и предвещал будь то появление серийного маньяка-убийцы из самых жутких фильмов ужасов или непоправимую катастрофу, явно влекущую за собой не одну человеческую жертву. Атмосферу дополняли позабытые всеми лавочки аллеи, опустелые по обе стороны от тропы детские дворы и мигающий свет в квартирах, явно хранящих свои запретные скелеты в шкафу.       Агата поёжилась от нового порыва ветра и посильнее укуталась в шарф. Обычно защищающая от любых морозов вещь в этот вечер казалась пустышкой, ничем в сравнении с зимней стужей. Брюнетка поправила сползшую шапку и неаккуратным движением смахнула застывшие льдинки на ресницах, кончике носа и губах. Необходимое здание находилось в самом конце этой аллеи, продолжалось где-то за поворотом и огорожалось железным забором со стальными перекладинами. Напрямую до него оставалось метров пятьдесят, не больше, но из-за противной погоды дорога осложнялась вдвое.

      «Пока Аннет будет собираться, вызову такси. Это немыслимо! Что за дурацкая погода? Это аномалия в этих краях. Как бы мне не простудиться... Заражу из-за своего безрассудства и малышку, и Александра.»

      Наконец сквозь снегопад стали виднеться черты детского сада. Только вот Агата нахмурилась: света ни в одном широком и цветастом окне не было. Не было и яркой светящейся гирлянды, какой украшают парадное крыльцо на радость малышам и их родителям. Нет разноцветной мишуры, обрамляющей толстые высокие колонны здания. Нет даже расчищенной дороги от ограды до входа в прихожую.       Но есть пепел.       Есть запах гари.       Агата побежала. Вдыхая резкими клочками воздух, она переступала с одного небольшого сугроба на другой. Её ноги опускались в снег по колено, но девушка стойко не оставляла свою цель, выбиралась из природного препятствия и, не тратя время на отряхивания, бежала дальше. Всё ближе становилось здание к ней, и всё сильнее крепла устрашающая мысль в голове брюнетки. Мороз обжигал горло; шарф давно распустился и был откинут очередным солидным ударом ветра. Шапка опустилась в сторону, открывая вид на несколько непослушных волнистых тёмных прядей волос, что так теперь и жаждили загородить хозяйке обзор.       А она всё бежала. Но вот, переступая открытые дверцы ворот, Агата остановилась, подобно участнику непосильного марафона, всё таки добежавшего до финиша. Но Харрис чувствовала себя последней. Медленными усталыми шагами ступая всё ближе к зданию, незаметно для себя вытирала слёзы с открытых нараспах глазах. Солёная вода собиралась в уголке глаза, ритмично скатываясь по замёршим румяным щекам девушки, задевая крылья носа и попадая прямо на раскрытые губы в немом крике. — Нет... нет... нет... — шептала та, словно в бреду, в чуждом наведении. Хотелось зажмурить веки, по-детски помотать головой, ущипнуть себя за локоть, лишь бы только проснуться.       Но это не сон. Это жгучая правда, разом вылитая горьким спиртом внутрь.       Перед девушкой возвышалось трёхэтажное сгоревшее здание с забавными башнями по обе стороны. Дети обычно связывали их с теми самыми башнями, в которых таились красивые принцессы, расчесывали свои золотистые локоны, ночами гладили спящего изумрудного цвета дракона и, быть может, ждали доброго принца на белом коне. А может никого и не ждали. Но явно в этом было нечто сказочное, волшебное, завораживающее. Завораживали и зоркий ребяческий глаз цветастые рамки окон, нарисованные на стенах животные и рыбы, мыльные пузыри и цветы. Теперь вместо всего цветного, как в дешёвом чёрно-белом кино, здание было покрыто толстым слоем гари, вместо башен были остатки от построек, а если провести по рисункам рукой, то на ладони останется подобие пепла. Окна были выбиты. Около входа в сад можно было заметить одинокие осколки, пока остальные притаились под снегом. Перед самими входными дверьми хлипенько держалась предупреждающая лента, а точнее потрёпанная временем и погодой полоса, которая редко кого останавливала.       Агата дрожащими руками приподняла ленту и пробралась внутрь. Её встретило грозное эхо, отскакиваемое от оголённых стен. В холле практически ничего не осталось — видимо, местные в первые дни после случившегося разобрали всё, что осталось в более менее надлежащем состоянии. Девушке пришлось покопаться в карманах и нащупать телефон, чтобы при свете фонаря продолжить свой путь. Тёмные тени здесь лишь изредка менялись со светлыми лучами городского фонаря или света луны. Брюнетка сделала несколько шагов вперёд. Ноги неистово болели. Хотелось свалиться на пол прямо здесь, поднять столб пыли и почувствовать острые лезвия осколков на своей коже. Но что-то её останавливало. Трепещущие чувство в душе, подобно путеводителю направляло в определённую часть здания для какой-то цели. И Агата шла навстречу этой цели, обходя внушающего размера пласты камней, мусор и просто не особо крепкие части помещения. — Кто здесь? — охрипшим голосом кричит, ударяясь о молчание пустоты. Крик выходит глупый, отчаянный, безвыходный. — Аннет? Аннет! Малышка, это ты?       Агата вновь срывается с места, бежит в конец коридора, шмыгая носом и быстро смахивая слёзы с глаз, что так мешают разглядеть дорогу. Она слепо мчится увидеть желанный образ, но это невозможно. Добегая до конца, поворачивает в некогда процветающую детскую спальню и замирает: в комнате оказался, сидя на полу, незнакомец. — Кто... кто вы? — Агата? — Сэм...? — Мы снова тут...какая досада, — парень тихо смеётся, поднимаясь с пола и незаметно смахивая непрошенную влагу на своих скулах. — В другой бы обстановке я был бы рад тебя видеть, но, увы. — Что ты здесь делаешь? — девушка подходит ближе, осматривая своего друга, как призрачный сон, который вот-вот исчезнет. — То же, что и ты, Агата. Не могу оставить прошлое.       Харрис поворачивает голову вправо и видит портрет в рамке, стоящей на полу, среди груды стёкол и сора. На фотографии светятся беззаботной радостью два милых ангелочка, две родные малышки со знакомыми улыбками, застывшими на лице. В них она узнала свою дочь, Аннет Нильсен, и дочь своего преданного друга — Сэмюэля Макото. Она вновь вернулась к разглядыванию образа парня и отметила, как он исхудал, как измучено его лицо и как слабы его ноги, окутанные деловыми чёрными брюками. Пальто на худощавых плечах висит, точно безразмерное покрывало на ребёнке. Агата подняла взгляд и встретилась с чужим: таким же бессмысленным и пустым. — Боже, Сэм, я... я не помню ничего, — голос дрогнул, и слёзы с новой силой полились из покрасневших глаз. Брюнет приобнял подругу и пригласил присесть на какую-то старую тумбу, предварительно застелив её газетами. — Я знаю, милая, я знаю, — собеседник достаёт из нагрудного кармана пачку сигарет и кладёт одну меж губ. Следом в руках оказывается зажигалка. — Тебе предлагать не буду. Не порть лишний раз здоровье. — Где...моя...Аннет? Где...твоя...Амайя? — Мой тёплый дождь... мой утренний рассвет... моя малышка Амайя смотрит на нас с небес, — делая первую затяжку, Сэм выдыхает в сторону окна, глядя на успокоившуюся морозную погоду. Смотря на бледную Агату, тот подымается с места и накидывает друг на друга несколько легковоспламеняющихся вещей, разжигая с помощью всё той же зажигалки скромный костёр. — Протяни ладони. Согрейся.       В голову разом вместе с дымом ударяют воспоминания:

«Ручки тут же вытягиваются вперёд, ожидая удара, но вместо этого всё тело погружается в родные заботливые объятия. ㅤМаленькая мисс Нильсен смеётся, хлопает в ладоши и кричит: — Ещё! Ещё! Ещё!... »

      Агата взмахнула ресницами, отгоняя ведение и протягивая ладони поближе к огню. По коже забилась крупная дрожь, холод начал уступать место теплу. Но только не в сердце. — Сегодня ровно один год с того злополучного пожара, — тихо произносит Сэм, прикрыв веки и уперевшись спиной в стену, располагающуюся позади тумбы. — Наши дети были там... Их не спасли. — Ты врёшь, Сэм...правда? — Прошёл ровно один год, и мы с тобой не смирились. Я прихожу на это место раз в четыре дня. Ты ещё чаще, если не каждый день... Очнись, Агата, — парень смотрит на девушку с жалобным призывом, но в ответ получает непонимающий взгляд, — пожалуйста. — Почему... почему я ничего не помню? — в глазах Харрис вспыхнул безумный огонёк, в голове роем проснулись сотни мыслей, перебивая друг друга и не получая единую картинку в голове. — Я...я взяла с собой вещи Аннет! И дома у нас на полках детские игрушки... — Александр специально их не убирает. Сначала никто к ним притронуться не мог, а потом... он их как-то собрал и унёс. В тот вечер с приступом безудержной ярости и истерики тебя увезла скорая с подозрением на какое-то психическое расстройство, точно не помню... Ты пролежала в больнице месяц, Агата. Могла и больше, но тебя забрали. В дом вернули все игрушки, реставрировали всю обстановку до мелочей, вместе с тем начиная объёмный курс лечения. — Глупости. Перед уходом Александра я задержала его и сообщила куда иду. Если...если всё так, как ты говоришь... почему он отпустил меня? — Видишь то парковочное место, Агата? — свободной от сигареты рукой Сэм показывает из рамы в стене на очищенную территорию около здания. — Сюда он приедет забрать тебя, как забирал и все эти полгода.       Девушка сглатывает непонятный ком в горле, пытается ещё что-то сказать, но не может. Обрывками в памяти начинают всплывать описываемые другом события, но сознание отчаянно старается не принимать их во внимание. Она не может поверить, что это правда. Она не хочет верить. — Знаешь, сегодня мне приснилось, как я заплетаю косичку малышке Амайи во время сборов в садик, — горечь слов Сэма морально давит не только его, но и собеседницу. Агата замирает. — Я ощущал её мягкие русые пряди в своих руках, как сейчас помню эти путавшиеся волосы и неуклюжие попытки собрать их, — мужчина хрипло смеётся и выдыхает. — А потом я проснулся. Проснулся и заметил в своих руках волосы моей жены. После дозы сильнейшего успокоительного она спала не хуже младенца. Но на глазах у неё выступили слёзы. Я смахнул их, целуя холодные щёки, и понял, что в эту ночь не смогу уснуть. Удивительно... удивительно, как один день смог так сильно сломать всех нас. — Зачем ты мне это рассказываешь? Это больно, Сэм! Очень больно. — Я знаю, милая, знаю, — хмыкает и прерывается на новые затяжки. — Прости меня. Я не могу это пережить. Не могу, а потому и так говорю. На утро ты это забудешь. Забудешь, радуясь новому зимнему дню, приближению праздника и радости. Быть может, Александр поведёт тебя к психологу. Быть может, устроит чудесный поход по магазинам, стараясь для тебя повторить те беззаботные деньки, когда всё было в порядке. И ты должна, Агата, — парень спустился на пол, присев на колени перед собеседницей и заглядывая в зелёные глаза, — ты должна выбраться из этого дерьма. Я уверен, у тебя получится. Ты встретишь новый рассвет. Без Аннет, без Амайи, без...меня. — Без тебя...? Сэм, постой, что ты задумал...? — Думаю, мне стоит оставить тебя одну. Видишь фары? Александр приехал. Он вот-вот войдёт к тебе. Удачи, милая. Люблю и бесконечно сильно верю в тебя.       Парень поднимается, мягко оглаживает женское плечо и неспешными шагами ступает к выходу. Когда тёмное пальто скрывается за поворотом, девушка спадает с сидения и закрывает ладонями лицо, надрывно плача.       Боль. Непонимание. Пустота.       Детские глаза всё ещё смотрят откуда-то на неё издалека. — Агата!       Пожирающий монстр съедает изнутри. Имя тому монстру — скорбь. — Ты слышишь меня?       О, печали свод безмолвный, она слышит. Слышит стук сердца своего и слышит молчание детской души. Слышит смех, слышит слёзы. Слышит бег и видит плач. — Заметь меня, прошу!       Девушка поднимает взор. Перед ней, такой же растрёпанный и отчуждённый, сидит на осколках стекла Нильсен в своей громоздкой куртке и шарфе, нелепо перевязанном на шее. Агата немеющими пальцами тянется к родной щеке, поглаживает грубую кожу медленно, ласково, беззвучно. — Спокойно, моя маленькая, спокойно, — молодой человек загребает в охапку податливое тело и обнимает крепко, горячо. Покачивает вперёд-назад, убаюкивающими движениями усмиряя истерику любимой.       Она не одна. — «Вот он, сон на руки грядущий Забирает сегодня тебя к себе. За окном не стихает снежок идущий, Ты приснись, пожалуйста, мне,» — бархатный шёпот раздаётся у самого уха девушки, на что та замирает и глубоко выдыхает. — «В семье нас только трое: Я, отец, да кроха Аннет у нас растёт... Живёт наша дочка без горя, Мороз волосы ей щекочет, Алек песни поёт...» — «Заплетаю ей на ночь косы, Целую румяные щёки тихо, неспеша. Выполняю любые её запросы, Чтобы улыбалась громко, хохоча.»       Александр утих. Агата прислушалась: сердце парня учащённо бьётся под крохотной рукой. Так же, как её само. — «Не хочу отдавать тебя, милая, Ветру; не хочу отдавать тёмному небу. Над тобою висела фигура двукрылая, Был ли твой смех явью или это сущая небыль?»       Харрис замолкла. Замолкла так, как замолкают летние птицы со своими мелодиями при холодном ветре; замерла так, как замирает душа поэта в последние секунды жизни на земле; закончила так, как закончил бы великий музыкант, сыграв свой конечный куплет.       Александр и Агата утихли.       А детский девичий голос засмеялся.