Последний танец

Жизнь шла неторопливо и размеренно. Снежная и холодная зима сменилась ранней и очень буйной весной, которая наполнила леса и поля щебетом птиц, а во дворах разлилась журчащими ручейками. На проталинах стали появляться первые зелёные росточки, а сады, сбросив с себя ледяные оковы, начали наливаться жизнью. – Эй, Ёжка! – Максимка помахал мне рукой и громко шмыгнул носом. – Иди с нами кораблики пускать! Кроме Максимки во дворе меня ждала Лизонька. В руках она держала щепу, в которую была вставлена палочка. Девочка, высунув от усердия язык, пыталась накрутить на палочку ярко-красную ленту, но ленточка скользила и не хотела крепиться на место. У Максимки тоже была щепа, но подлиннее. Он гордо держал её в руке, демонстрируя мне своё сокровище. Я подошёл к друзьям и замычал, размахивая руками, пытаясь объяснить, что тоже хочу кораблик. – Вона, видишь дровницу у дома? – ответил мне Максимка. – Там таких щепочек много. Я побежал к небольшому сарайчику, который служил дровницей, чтобы тоже найти себе кораблик. Роясь в дровах, я снова удивился тому, как дети понимали меня. Моё мычание совсем не походило на речь, но они отвечали, как если бы я говорил обычным языком. Вынув из кучи опилок кусочек коры, по форме напоминающий лодку, я кинулся обратно к друзьям, размахивая в воздухе своей находкой. – А давайте пущать кораблики, чей быстрее вона до тех кустов доплывёт, – предложил нам Максимка, размазывая рукавом тулупчика по щекам длинную зелёную соплю. Я и Лизонька согласились и, присев возле бурного ручейка, приготовились спустить свои «корабли» на воду. По команде Максимки мы отпустили их и побежали вдоль ручья, следя каждый за своим. Лизонькина щепка с красной ленточкой несколько раз перевернулась и, зацепившись лентой за веточку, потонула в бурлящих водах. Девочка громко заревела, вытирая глаза пуховыми варежками, и я кинулся её успокаивать, забыв о своём корабле. Максимка, охваченный азартом соревнования, пробежал мимо нас, поправляя ход своей щепы длинной палочкой. Краем глаза я заметил, как мальчик несколько раз, как бы случайно, ткнул палкой мою кору, и она разлетелась на две части, не выдержав удара. – Всё… – Максимка подошёл к нам, гордо держа на вытянутой руке свою щепку. – Я победил! Я стал возмущённо мычать и размахивать руками, пытаясь сказать, что жульничать нехорошо. Максимка на это только криво усмехнулся и, заткнув одну ноздрю, громко сморкнулся другой. Здоровая сопля упала точно на сапожок Лизоньки, отчего девчушка снова зарыдала. – Ничаво не знаю, – пожал плечами Максимка, – уговор был: чейный кораблик первый доплывёт, тот и выиграл. Так что вы мне по одному желанию должны. Каждый. Я было полез на обидчика с кулаками, но меня остановила крепкая рука Сашки. – Чаво тут у вас? – хмуро спросил он, поправляя платок на голове Лизоньки. Я снова стал мычать, рассерженно жестикулируя и пытаясь «рассказать» о подлости Максимки. – А ещё вот… – поддержала меня Лизонька, показывая Сашке испачканный сапожок. – Максимка! – сердито нахмурив брови, сказал Сашка, доставая из кармана тряпицу и вытирая сапожок Лизоньки. – Опять ты за своё? – А чаво я? – возмутился Максимка. – Мой кораблик первым доплыл. Они мне тепереча желания должны. – А мухлевал зачем? – Сашка отвесил Максимке хорошего леща, отчего у парня из носа выскочила здоровенная зелёная «коза». Обиженно засопев, Максимка втянул «козу» обратно и, всхлипнув, сказал: – Я только хотел, чтобы Лизонька меня в щёку поцеловала, а Ёжка принёс тётки Натальиных пирожков с брусникой. Он с ней дружбу водит. – Вот сопля зелёная! – буркнул Сашка. – Ладно. Никто никому ничего не должен. Понял? – он дернул шапку Максимки вперёд, и та закрыла ему глаза. – А будешь ещё жулить, я тебя сам поцелую. Представив эту картину, я и Лизонька громко рассмеялись, а Максимка, поправив шапку, засмеялся вслед за нами. – Ладно, – махнул рукой Сашка, – будет вам. Побегли на речку, смотреть как лёд идет. Айда за мной! Мне нравилось проводить время с этими ребятами. В их простых и незатейливых играх была своя прелесть. Иногда мы просто садились на завалинку какого-нибудь дома и, прижавшись друг к другу, словно воробушки, чтобы не замёрзнуть, вели долгие разговоры. Из них я узнал, что Сашка цыганёнок. Мать у него сбежала из табора, чтобы быть с его отцом. Мать Максимки – сердитую и недовольную Устинью, я знал. Его отец был местным столяром. Но не только своими столярными работами славился дядька Иван. Его игрушки, которые он мастерил из дерева, пользовались большим спросом и у нас в селе, и в городе, куда он ездил продавать свои поделки. А вот Лизонька про своего отца ничего не рассказывала. Воспитывала её мать – тихая и скромная Катерина. Злые же языки поговаривали, что отцом Лизоньки был один из офицеров, которые сопровождают императрицу. Все вечера я просиживал в библиотеке. В неё меня привела Фикхен примерно через месяц после того, как мы приехали в Царское село. Я с удовольствием читал немецкую и французскую литературу, которой было очень много в библиотеке. Русские книжки давались мне с трудом. Этот удивительный и красивый язык просто пестрел метафорами, «опишизмами» и литературными сравнениями. Но куда больше мне нравились тихие и грустные песни тётки Натальи. Они окутывали меня тихой и светлой печалью, были наполнены народной мудростью и добротой. Я приходил в кухню, садился на скамейку у большого стола и слушал низкий грудной голос поварихи. – Милай! – заметив меня, Наталья подскакивала и начинала ставить на стол еду. – Проголодался? – она гладила меня по голове своей огромной тёплой рукой, и я таял от этих ласк. Сильно изголодавшись по материнской любви, я сполна получал её от этой доброй и приветливой женщины. Что касается Фикхен, то наши встречи стали редкими. Моя принцесса часто и надолго отлучалась в Петербург, то на званый ужин, то на приём, то на бал, то просто по зову императрицы, чтобы обсудить предстоящую свадьбу. Весь двор внимательно следил за юной принцессой и ждал, когда же Елизавета Петровна объявит день венчания. – Так и знала, что найду тебя тут, – мне на плечо легла её мягкая рука и я вздрогнул от неожиданности. Только моя Фикхен умела так тихо заходить, и только у неё были такие мягкие руки и ласковый голос. – Мольер? – она заглянула в книгу, которую я читал, и удивлённо подняла брови. – Не знала, что тебе нравятся французские комедии, – я испуганно тыкнул пальцем в серую картинку. – А-а-а… – протянула она и улыбнулась. – Конечно, ты рассматриваешь картинки! А я уж решила, что ты читаешь на французском, – засмеялась Фикхен и, потрепав мои волосы рукой, присела рядом на лавку. – А я вот поговорить пришла, – вздохнула она и стала серьёзной. – Знаешь, я так много думала о любви и так её ждала, но… Петр Фёдорович на меня вовсе не обращает никакого внимания. Ему интереснее разговоры о войне и о Кайзере Вильгельме, который является его кумиром. Елизавета Петровна недавно оставила нас наедине в саду, чтобы мы лучше узнали друг друга, и я попыталась поговорить с ним о литературе. Великий князь сначала смотрел на меня, как на умалишённую, а потом сменил тему и начал расспрашивать меня о Пруссии и о Кайзере Вильгельме. Наверное, я для него не слишком умна и недостаточно красива… – закончила она грустно. Моё сердце сжалось от любви к ней. Как? Как можно посчитать это чудесное создание глупым? Как можно было не увидеть эту красоту? Я провёл рукой по её тёмным волосам и, чуть приподнявшись, робко поцеловал в розовую щёчку. – Мой милый Ёшик, – улыбнулась она, – ты молчишь, но я знаю, что ты хочешь сказать. И я благодарна судьбе, что встретила тебя в тот зимний день.