apocalypse

Слэш
PG-13
Завершён
32
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
8 страниц, 1 часть
Описание:
красные от смущения и мороза щеки, летящая с шестого этажа сигарета, Марковы раскалённые руки на его бедрах, и горячие поцелуи, обжигающие кожу.

«you lips, my lips — apocalypse»
Примечания автора:
автор переиграл в клуб романтики поэтому у марка вайбы кадзу
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
32 Нравится 1 Отзывы 8 В сборник Скачать

вот он, какой — вкус счастья ;

Настройки текста

мне не забыть нас, зиму: а за окном те тридцать три, замерзшие от мороза ноги, однако теплоту внутри

У Марка руки в карманах, забитый нос и подбородок чуть ли не на ключицах, потому что за восемнадцать лет привычка надевать шарф так и не привилась. Снежинки падают за шиворот и неприятно щекочут кожу, костяшки порозовели от мороза, а фаланги пальцев уже не чувствуются. Он пронзает взглядом точку на асфальте, которая из-за такого напора почти плавится, а детские глаза с мольбой и грустью прожигают в нем дыру. Донхек за спиной сжимает подарочную коробку — внутри теплые носки, маленькая бутылка коньяка, конфеты, пальчиковые батарейки, и на дне, еле заметно, самое важное признание, которое вслух не может прозвучать вот уже как три с лишним года. Для него зима — это сказка, снежинки, красные от мороза щеки, марафон «Гарри Поттера» по телеку, шоколадные конфеты и единственный раз в году, когда можно загадать желание, и оно обязательно исполнится. Каждый год одно и то же. Но что-то снова и снова идёт нет так. Иногда вселенная выбирает самых светлых и достойных людей, и игнорирует их просьбы, какими бы они ни были. Донхек уверен, что так случилось с его двоюродной сестрой, которая до одиннадцати не дожила пару дней, хотя каждый вечер перед сном молилась о ремиссии. Или одноклассник — смышленый мальчишка ростом сто шестьдесят три сантиметра, который улыбался всем без разбора, но так рано потерял любимую бабушку. Или несчастный Ван Гог, или Есенин, которого жизнь докатила до пьянства, хотя он, наверное, был неописуемым (это, конечно же, недостоверно). Или миллионы остальных когда-то живших, и ныне живущих людей. У Донхека никто не умирал, никто не болел и он сам здоровее лошади. Он искрится и пытается всем, кого видит, дарить счастье, но сам его найти никак не может. Хотя, нашел, но счастье его упорно отвергает. Марк старше, не верит во все это «донхековское новогоднее чудо», и каждый год загадывает одинаковое — прожить хотя бы пару месяцев. А потом рассказывает об этом всем в надежде на то, что не сбудется. Он не очередной исключительный герой-любовник из романа какого-нибудь перехваленного классика, о нем не мечтают девчонки на три года моложе, и у него нет каких-нибудь недостижимых целей, по типу, например, стать самым таинственным художником, улететь на луну, или умереть от количества съеденных чипсов. Марк в каждом из нас. Обычный на столько, что если описывать его без красивых оборотов, получится что-то до смешного скучное, что не писал тот же Достоевский, или Бегбедер. Марк, если в двух словах — завышенные с детства ожидания, со временем взросления их несоответствие, и сейчас, как итог: мечта об обретении смертельного покоя. Если длиннее: много сигарет, документальные фильмы, теории заговора, ром с колой на завтрак, отвращение ко всему романтическому, хотя, если покопаться глубже, огромная нужда в ком-то, кто поможет. Не тот, кто изменит жизнь и спасет, а тот, кто просто будет. (Конечно, если у него спросить напрямую, он легко качнет голову в одну сторону, затем в другую — так, чтобы не энергозатратно за отрицанием скрыть внутреннюю мольбу) Он относится к ряду тех забытых одноклассников, которые в старших классах были главными шутами школы, а после выпуска не могут сделать шагу без своих антидепрессантов; которые сигаретой прожигают в старом потертом диване дыру, а на самом деле хотели бы на сердце. Он болен? Скорее, слишком здоров, чтобы чувствовать себя живым и быть эмоционально активным. Стоит ли за его громоздкой спиной его маленькая копия? Да. Девятилетний мальчик с бумажными журавлями, обнимающий бабушку, а в глазах хранящий отражение могилы родителей. Это та кулиса, за которую он никому не позволял заходить. В то же время Донхек: взрослый ребенок, понимающий психологию человеческой сущности, самый добрый из всех людей, которых вы когда-либо могли знать. Верящий в сказки, и хранящий глубокую надежду на то, что Санта все же существует, хоть и не он кладет подарки детям под елку каждый год. И он, конечно же, каким-то необъяснимым образом влюбляется. Они проводят все рождественские праздники в одной компании столько, сколько знают друг друга. Для Донхека это самый долгожданный день в году, потому что Марк надевает свою черную рубашку и все время поправляет манжеты так неописуемо грациозно, что вокруг летят искры и шампанское из бокала льется на белоснежный ковер. Ткань не жаль совсем, потому что пятно вывести легче, чем застать Марка в таком амплуа; и она точно не стоит того, чтобы пропустить такое зрелище. Но в этом году по-другому: у Донхека угасает вера в чудо. разноцветные огни на ёлке в центре города больше не приносят столько радости, дети на коленях Санты кажутся наивными, и эти предпраздничные скидки лишь мозолят глаза, напоминая о паре монет в кошельке и будто бездонной, пугающей пустоте. Он всегда для Марка пытался сделать что-то особенное, чтобы запомниться и напоминать о себе ненавязчиво весь год. В прошлый раз — кружка, которая подарила Донхеку самый ценный подарок — его улыбку. Самая обычная кружка. Донхек не знал, что Марк не пил из неё ни разу. Он сделал лучше — поставил на полку и время от времени смотрел на неё без остановки по нескольку часов. О чем он в этот момент думал? Ни о чём. Но это, несомненно, разливало тепло по его холодному омертвевшему телу. Донхек не принимал участия в этом году ни в закупке продуктов, ни в обсуждении празднования, и даже не вызвался составлять плейлист для создания и поддержания атмосферы. Марка это насторожило, но он решил не вмешиваться. «Может, подарка даже не будет» — думал он. Но Донхек стоял за его спиной и собирался дарить. — Привет, — дрожь в голосе выдает всю внутреннюю тревогу, а трясущиеся руки он скорее прячет по карманам. Марк медленно оборачивается, будто нехотя, дарит свой равнодушный взгляд и стоит какое-то время на месте, осматривая Донхека с ног до головы: белый пуховик по голень, черная шапка в комплекте с шарфом, и джинсы, обрезанные по щиколотки, в десяти сантиметрах над ботинками, позволяющие разглядеть носки с розовой пантерой и цветами. «Выглядит, как младенец» У Донхека мерзнут пальцы, потому что он впервые за зиму забыл перчатки, а снег, как назло, будто кроме его рук и никуда не падает вовсе. Он находит в себе оправдание в многочисленных контрольных, самокопании, которому в последнее время слишком много времени уделяет, в старании настроить себя на новогодний лад и пойти покупать подарки. «Просто слишком много навалилось в последнее время». И наотрез отказывается принимать тот очевидный факт, что переволновался из-за собственной безнадежной влюбленности, и трясется сейчас из-за неё же. Марк замечает подрагивающую коробку с красным бантом в Донхековых руках, и уголки губ сами ползут вверх. Он пытается унять какое-то непонятное чувство внутри и предотвратить улыбку, но выходит все же скомкано, поэтому Донхек одаривается самым магическим изгибом губ во второй раз в своей жизни. Он не хочет улыбаться, но просто? Просто восемнадцатилетний мальчишка, три года подряд перевязывающий цветную упаковочную бумагу одной и той же лентой. Просто его странный подарки, хотя они даже близко не друзья. Просто еще одна новогодняя ночь в его компании и старательное игнорирование, хотя тоже очень хочется посмотреть. — Где Джемин? — осознанно пытается скрыть то, что заметил. — Сказал, что будет через пару минут. Тишина. «Что я должен сказать? Я, вообще, должен?» Между ними кружится снег, и вокруг пролетают пластиковые пакеты, не долетевшие до мусорного бака. Донхек, если бы стоял со своим другом, обязательно возмутился бы тому, как люди без раздумий портят экологию, что этот пакет разлагаться миллион лет будет, и что это так невоспитанно и бесстыдно: бросать собственные отходы на подметенный асфальт. Этот пакет могут съесть птицы, или уличные собаки, и смерть их будет на руках того ленивого человека, который не удосужился сделать пару шагов до урны, и который так наплевательски отнесся к братьям нашим меньшим. Но они не друзья, поэтому Донхек молча и глупо стоит. — Я принес кое-что, — все же начинает он, глотая ком в горле и стараясь унять дрожь. Но, сказав это, Донхек мгновенно теряется в пространстве, упуская свою секундную смелость. ОН аккуратно тянет коробку в руки Марка, будто там что-то хрупкое, и пугливо прячет глаза под подошву его кроссовок. Он каждый год так делает — ищет укромное место для них двоих и вручает ценный приз за то, что Марк просто дожил до нового года и может перед ним так неотразимо выглядеть. Донхек ругает себя за недостаток смелости; за то, что не может сказать такие обычные слова прямо: «Я влюблен в тебя, и уже третью зиму влюбляюсь все больше». Хотя то, что он собирает подарок и отдает его прямо руки снова, уже является неописуемым героизмом. Но, если бы ему прямо сейчас измерили пульс, то цифра была бы космической. Марк вытаскивает сложенные в кулак пальцы из кармана, будто в замедленной съемке. Его губы медленно открываются, он хочет сказать «Спасибо, что снова даешь мне надежду на то, что я кому-то нужен», но собирается говорить «Спасибо, но не нужно было». Он вытягивает руку, чтобы забрать свое, но Джемин обрывает резко, с громкими и неожиданными визгами прыгает Донхеку на спину, а тот хлопает глазами испуганно, и машинально сует коробку в карман, чтобы никто не дай бог не увидел. Потому что это было бы слишком странно для понимания — они буквально друг другу никто, а Донхек так заморачивается. — С новым годом, придурки! — счастливый Джемин скачет вокруг них хароводом. Сзади взрывается хлопушка, слышатся смех и неразборчивые крики девчонок, которых напугали так же, кто-то бьет Джено по спине (он замечает краем глаза). Атмосфера исчезла; теперь Марк натянуто улыбается всем, а на Донхека не смотрит, будто если бы его там не было — ничего бы не изменилось. Он тлеет, сует руки в карманы, и ругает себя за подступающие к глазами слезы, потому что сейчас совсем не время давать слабину и плакать у всех на глазах; всего лишь треснувшее сердце и неприятная ситуация, когда он чуть не попался на крючок. Это того не стоит.

2 2 : 3 4 ;

Донхек закрывается на балконе, курит свою третью в жизни сигарету, и смотрит на яркие огоньки праздничного города. На площадке почему-то играют дети, кто-то ругается на улице, выгуливает собак, кто-то праздновать начал уже на лавочке у подъезда. Кухня трехкомнатной квартиры залита смехом и радостью; бурлит подготовка к празднику, кто-то занимается готовкой, кто-то выпивает очередную стопку водки, не закусывая, кто-то уже уснул, потому что не хотел ничего делать, и нашел это самым лучшим выходом из ситуации. Бьются случайно бокалы, накрывается скатерть, подгорает мясо в духовке, старые песни орут из колонок, приходится кричать, чтобы с кем-то поговорить. Марк среди всего этого где-то теряется, но, скорее всего, сидит и включает музыку, параллельно воруя что-то со стола. На него в шутку ругаются, а он даже смеется в ответ — вот, насколько ему весело. А Донхек стоит один, его не ищут. Не потому, что не нужен, просто такая морока с этим новым годом, каждый занят чем-то, и если бы уделяли внимание склонившему голову Донхеку с сигаретой, то до курантов ничего бы не успели. Он от отчаяния и собственного бессилия начинает находить это все бесполезным. Подарки, наряженная ёлка, сюрпризы, куча еды и алкоголя на столе, чтобы весь следующий день не подниматься с дивана и ничего не помнить. Стоит ли того? Даже если и нет — это уже многовековая традиция всего человечества, и никто просто не задумается о том, насколько вся морока бесполезна. Ночь, когда люди клянутся начать ходить в спортзал, готовиться к экзаменам, бегать по утрам, бросить курить, поменять профессию, забыть кого-то, или наоборот вспомнить. Обещают это самим себе с зажмуренными глазами, символически выпивают шампанское, а на следующее утро — первый день идеальной новой жизни — с больной головой и сорванным голосом говорят себе «потом». Единственный день в году, когда можно хорошо повеселиться с близкими? Почему они вообще близкие, если собираются только на праздник? Можно делать подарки и просто так, если любишь, зачем на это выделять именно тридцать первое декабря? А если не любишь, тогда зачем все это? Люди ждут новогоднее чудо, чтобы загадать заветное желание, которое хранили в себе весь год. У Донхека оно все равно не исполнится — надежда попросту теряется. Пропадает банально в Марковых черных волосах, его сморщенной складке на лбу, потому что он вечно чем-то недоволен, в солнечном сплетении с прозрачной (наверное) кожей, в катышках на свитере, в стопках бумаг на столе, в скомканном одеяле на его кровати. Там, где Донхеку абсолютно нет места. Будто он — Сатурн, а Марк — Юпитер, и они могут побыть рядом лишь один раз в 854 года. Будто он — Элизабет Беннет, а Марк — все осуждающий мистер Дарси. Будто он, в конце концов, какой-нибудь побитый крестьянин, а Марк богатый, высоко почтенный дворянин. И его неозвученное и безответное еще больше разрезает горло. Потому что, когда Донхек смотрит на Марка, он в ответ получает отвержение, холод, и раздражение с нотками неприязни. Ничего светлого в его взгляде, и даже никакого намека. Из-за этого чувства (особенно сейчас) кажутся абсолютно неправильным, и все его существование — лишняя трата планетного кислорода и гравитации. Лучше упасть в невесомость, чем все это на себе ощущать. Он сам это говорит, или шампанское в его голове — Донхек так и не понял. Из мыслей выводит стук по тонкому окну балконной двери и умиротворенное лицо за ней. «Просто, блять, быть этого не может» Марк входит аккуратно, еле справляясь с ручкой из-за алкоголя в крови, подходит к Донхеку и смотрит прямо в глаза, и под его оглушительным взглядом музыка, что до того резала уши, затихает. Он перехватывает руку и смотрит в упор, чего-то ожидая, а Донхек, только что порывавшийся уйти, боится шевельнуться или вздохнут не так, чтобы не спугнуть. Он ощущает холод чужих запястий не сразу, но когда начинает чувствовать — проникается ими мгновенно. Ладони у Марка шершавые и ледяные, схожие со снегом, но в то же время чувствуются горячее солнца и разливающегося по стенкам желудка тепла. — Ты хотел мне что-то отдать, — напоминает. «Действительно хотел. Свое сердце, чтобы ты сберег его и хранил, как, если бы ты был Джеком Воробьем, а я чёрной жемчужиной. Но я боюсь, что я слишком тяжелая ноша, и тебе это совсем не нужно» Он думает грубо, зато объективно. Но все же игнорирует стыд, пользуясь полупьяным безрассудством, молча тянется к неоновой поясной сумке, фалангами касается прохладного замка. Открывает, достает коробку и смотрит неуверенно, будто Марк может беспощадно растоптать, выкинуть, а потом рассказать всем, как Донхек наивно в него влюблен. Он же определенно догадывается — не глупый. Но Марк тянется к подарку, как к последнему, продолжая сжимать руку. — Спасибо. — Я хочу поцеловать тебя «Что?» — Я хочу тебя поцеловать, — снова повторяет Донхек. — Тебе этого не нужно, — а у самого искры в глазах. У Марка в груди теплее, чем от виски с колой, и больнее в то же время, чем операция на аппендицит. Он хочет. Он тоже до ужаса хочет, каждый новый год ждет с неохотой, чтобы еще раз Донхека увидеть, и никак не может выкинуть из головы, хотя понимает, что нужно. Потому что это неправильно. Потому что Донхек — чудесный, просто до ужаса невообразимый и нереальный, а Марк для него слишком темный. Потому что он старше и разумнее, а у Донхека детский максимализм. Потому что взамен на его светлые и искренние чувства он может дать лишь разорванное в клочья сердце и боль, глубокую и неоправданную. Потому что они, в конце концов, парни. — Мне нужно так, ты просто не представляешь, — и давится воздухом. Марк вытягивает руку вперед, создавая видимость барьера, но не напрягает её совсем, чтобы Донхек мог приблизиться, а в нём лишь просыпается азарт.

Мол, откуси яблоко, Ева. Поддайся соблазну.

— Закрой глаза. — Что? — Пожалуйста, закрой. И тогда Донхек целует. В этот момент все «правильное» и «неправильное» резко испаряется, переходит на самый задний план; существуют лишь губы Донхека, его неумелые касание и желание, уйма чертового желания. Они целуются нежно и аккуратно, будто совсем впервые, так, что само слово «целуются» кажется слишком громким. Марк рукой проводит по его щекам, плечам и талии, а у Донхека горит пламенем каждое место, до которого он дотрагивается. Воздух больше не подступает к легким, будто во всем мире кончается — приходится дышать лишь кишащей вокруг страстью. На улице мгновенно все затихает, даже лай дворовых собак больше не слышится, хотя до этого не прекращался ни на минуту. Донхеку кажется, что это самый глупый из всех возможных сценариев. Марк прерывает резко, будто его что-то спугнуло, засматривается на розовые щеки Донхека буквально на миллисекунды, а затем отворачивает голову, стараясь сделать вид, будто ничего сейчас и не было. — Зря. — С чего ты, господи… — Путаешь. — Знаешь, — Донхек со слезами на глазах отстраняется. — Бред несусветный. Я полюбил тебя, когда увидел впервые, когда у тебя волосы еще короткие были, когда кто-то разлил пиво на твою толстовку, ты весь оставшийся вечер проходил в розовой рубашке и хотел его прибить. Когда ты ворчал, когда весь обляпался тортом, когда смотрел на всех живо, а не выглядел мертвецом, как сейчас. Даже когда ты начал быть ходячим скелетом, я смотрел и думал, что, вот она — безысходность, но все равно каждую ночь ты мне снился. «Может, я могу ему как-то помочь? Может, сделать для него что-нибудь?» — вот, о чем я думал. И как ждал этот дурацкий новый год, чтобы еще раз посмотреть в твои неживые глаза, в которых я себя чувствовал ничтожеством, чтобы услышать, как ты смеешься, хотя бы раз. Что бы отдать этот тупой подарок, который тебе не сдался, чтобы сказать этим — вот, смотри: ты мне нужен, я хочу помочь. А в ответ — скомканное спасибо, — пауза. — Ты поцеловал меня, и я почувствовал себя самым счастливым, а сейчас… «Не я путаю, а ты» — вслух не произносится. У Марка слова все будто забываются, даже никакого наречия изо рта не может вырваться. Он понимает все чувства, потому что у самого — то же, хотя он это в себе пытался притупить и не обращать внимания. — Зачем я тебе? «А зачем Земле нужно Солнце?» — Ты издеваешься? — Я не могу дать ничего взамен. «Идиот» — Мне и не нужно. Донхек на собственный страх хватает его за шею и прижимает к себе настолько близко, насколько может, чтобы если Марк попытался вырваться, у него бы не получилось. А он совсем и не пытается. Они сталкиваются носами — секунда — пожар; Красные от смущения и мороза щеки, летящая с шестого этажа сигарета, Марковы раскалённые руки на его бедрах, и горячие поцелуи, обжигающие кожу. Звёзды крутятся, словно пьяные, еле ощутимый запах курицы из квартиры, притупленное обоняние, но чувствительность всего тела сильнее, чем когда-либо. Наверное, дело в алкоголе, но сам факт — Донхек его целует. Это самое главное.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Neo Culture Technology (NCT)"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты