Истинная пара

Ледяной покой, в котором я существовал последние шесть с половиной лет, был безупречен. Он был дорогой, вымощенной из мрамора собственного достоинства и ограждённой стенами из холодного разума. Каждое утро я вставал, приводил в порядок серебристые волосы, надевал безупречный костюм и шёл в Министерство — не как проситель, а как сила. Младший советник по международному магическому сотрудничеству. Ирония судьбы. Малфой, налаживающий связи. Я был хорош в этом. Беспристрастный, острый, неподкупный. Копия отца в его лучшие (худшие) дни. Только без Тёмного Лорда за спиной. Свет из моего мира ушёл раньше. Мой мир теперь имел форму семилетнего мальчика с чёрными, непослушными кудрями и глазами цвета весенней листвы. Скорпиус Малфой. Моё солнце. Моя тайна. — Пап, а расскажи, какой была моя мама. Пожалуйста. Он прыгал на кровати, отбрасывая в сторону одеяло. Его энергия, казалось, питалась самим воздухом. Я, с ног до головы измученный днём подготовки к предстоящему благотворительному балу в пользу приюта Св. Мунго, мечтал лишь о тишине и стакане виски. Но этот вопрос, этот проклятый, невинный вопрос, был моим личным чистилищем. Искуплением. — Я расскажу, но только если ты ляжешь и будешь слушать, как настоящий волшебник, — сказал я, и голос мой звучал ровно, с той мягкой, но неумолимой интонацией, которой я научился за эти годы. — Ура! — Он нырнул под одеяло, уютно устроившись, и уставился на меня широко раскрытыми глазами. Глазами *него*. Я занял кресло у его кровати, откашлялся и уставился в точку на стене, где когда-то висел портрет моего деда. Теперь там была лишь тень. — Она была… самым смелым человеком, которого я знал, — начал я, и слова текли сами, выверенные за годы повторений. — Однажды очень злой волшебник решил, что весь мир должен принадлежать ему. И твоя мама встала у него на пути. Она сражалась не потому, что хотела славы. А потому, что иначе не могла. Для всех вокруг она была… лучом света. Даже в самые тёмные времена. — Это от неё у меня такие волосы? И очки? — Скорпиус потянулся к очкам на тумбочке. — Мама тоже их носила? Я повернул голову, и что-то внутри сжалось. Я протянул руку, провёл пальцами по его мягким кудряшкам. Ничего малфойского. — Да, солнышко. Она постоянно их ломала. Вечно попадала в истории, нарушала правила, носилась по коридорам… — Голос мой дрогнул, и я поправил несуществующую складку на одеяле. — Но у неё было самое доброе сердце на свете. Она могла рассмешить кого угодно. Я снова смотрел в стену, но видел не её. Видел другую улыбку — озорную, одностороннюю, появлявшуюся только для избранных. Видел зелёные глаза без очков, ясные и насмешливые. «Задумчивый, Малфой? Это тебе не к лицу». — Па, а вот тот дядя, которого мы видели сегодня кто он? Тот, с такими же очками, как у меня? Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара. Сегодня. Минутный поход за новым плащом для Скорпиуса. И он. В дальнем конце зала. В мантии аврора, окружённый подхалимами. — Он… очень известный волшебник, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Он много сделал для нашего мира. — Он спас мир? Как мама? — В каком-то смысле. Да. Он… заплатил высокую цену. — Мои пальцы бессознательно сжали ручку кресла. Цену. Высокая ли? — И он тоже… умер? — голос Скорпиуса стал тише. — Нет. Он жив. Но иногда… жить — сложнее. Я резко встал, поправив идеально ровное одеяло. — На сегодня достаточно, солнце. Пора спать. — Но, пап… — Спокойной ночи, Скорпиус. Я поцеловал его в лоб, поймав знакомый, успокаивающий запах детского шампуня и чего-то неуловимого, своего. Затем погасил свет и вышел, плотно прикрыв дверь.

***

В кабинете царила привычная, давящая тишина. Я не зажигал люстр, лишь включил небольшой ламповый светильник на столе, отбрасывающий круг жёлтого света на кипы документов. Я взял отчёт по торговым соглашениям с Трансильванией, но буквы расплывались. Перед глазами стоял он. В магазине. Выглядел… уставшим. Глубже стали залегать морщины у глаз. Но осанка всё та же — неприступная, сильная. Гарри Поттер, главный аврор, будущий министр магии. Икона. Я откинулся на спинку кожаного кресла, закрыл глаза. Усталость, накопленная за годы лжи и самоконтроля, навалилась тяжёлым покрывалом. Сознание начало уплывать.

***

Я снова в кабинете. Сижу за столом. Передо мной тот же отчёт. Всё так же. Но есть разница. Тишина здесь иного качества. Она не давит, а звенит. Как натянутая струна. Я поднимаю взгляд. И вижу его. Он стоит по ту сторону огромного, прозрачного, но абсолютно непреодолимого барьера, который разделяет комнату пополам. Он бьёт в него кулаком. Беззвучно. Его лицо искажено немой яростью, болью, отчаянием. Я вижу, как его губы складываются в моё имя. «Драко!» Я не реагирую. Просто смотрю. Так я делал всегда в этих снах. Я — за стеклом. Нет. Это он за стеклом. Он в моём сне. Но не может до меня дотронуться. Он что-то кричит, прижимая ладони к холодной поверхности. Я вижу кровь на его костяшках. От ударов. Он бьёт снова и снова. «Чей это ребёнок?!» — читаю я по губам. Вопрос, который он задавал тысячи раз. На который я никогда не отвечу. Его кулак снова встречается с преградой. Тихий, приглушённый звон. Барьер даже не дрогнул. Только на его стороне остаётся кровавый отпечаток. «ЧЕЙ. ЭТО. РЕБЁНОК?» Я медленно откладываю перо. Поднимаюсь. Подхожу к барьеру. Наши глаза встречаются через толщу невидимого льда. В его — целая буря. В моих, я уверен, — пустота. Та пустота, за которой я прячу всё. Я прикладываю ладонь к своему краю стекла, точно напротив его окровавленной руки. Мы так близко. И бесконечно далеко. — Сегодня Скорпиус снова спросил о матери, — говорю я, и мой голос звучит в этой сновидческой реальности глухо, но он слышит. Всегда слышит. — Я рассказываю ему о прекрасной, храброй волшебнице. О её доброте. Её свете. Я вдохнул в этот образ всю любовь, что у меня была. Всю, что осталась. Он приникает лбом к стеклу, глаза зажмурены. — Кто она? — его шёпот подобен раскату грома. — За шесть с половиной лет я создал её идеал, — продолжаю я, и голос начинает срываться. Хладнокровная маска трескается. Только здесь. Только в этом сне, где он всё равно не может до меня дотянуться. — Шесть с половиной лет, Гарри! Шесть с половиной лет этой пытки! Внезапный, яростный взмах руки — и все документы, книги, чернильницы с моего стола взлетают в воздух и с грохотом обрушиваются на пол. Я дышу, как загнанный зверь. — Я пытаюсь бежать! Но мне некуда бежать! Эта любовь… она сжигает меня изнутри! Иногда мне кажется… лучше бы ты не возвращался за мной тогда, в Выручай-комнате. Лучше бы я сгорел. Тогда бы не было этой боли. — НЕТ! — его крик разбивается о стекло. Он бьёт в него снова, отчаянно, безнадёжно. — Прошу, не говори так! Я люблю тебя! Я бы остался в том огне! Я бы умер там с тобой, лишь бы не видеть этого сейчас! Тишина. Гулкая, насыщенная болью. И тогда она прорывается. Правда. Та, что я душил в себе 2378 дней. Она вырывается наружу тихим, разбитым шёпотом, который он ловит, как последнюю надежду: — Я люблю тебя… Он замирает, не веря своим ушам. — …Я люблю тебя до безумия. Всё это время. Это и есть мой огонь. Он сжигает меня заживо. И словно в ответ на мои слова, вокруг меня вспыхивает пламя. Беззвучное, холодное. Оно не жжёт кожу. Оно пожирает душу. Окутывает меня, как саван. Я стою в его центре, смотрю сквозь горящий воздух на его искажённое ужасом лицо. Это и есть я. Вечно горящий. Вечно холодный. — Это из-за меня… — шепчет он. Я ничего не отвечаю. Просто смотрю. Пока пламя поглощает последние очертания комнаты, его фигуры, его отчаянных, немых криков.

***

Площадь Гриммо, 12

Крик, дикий, полный такого первобытного ужаса и боли, что он казался нечеловеческим, разорвал ночную тишину спальни. Гарри Поттер сорвался с кровати, весь в холодном поту, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Он дрожал, обхватив голову руками, пытаясь вытеснить образ — Драко, охваченный холодным пламенем, Драко, признающийся в любви сквозь пелену ненависти к себе. Дверь распахнулась. На пороге, в ночном халате, стояла Молли Уизли, её лицо было бледным от испуга. — Гарри! Милый! Что случилось? Кошмар? Опять… Он? Он не мог говорить. Только качал головой, задыхаясь. Не Он. Я. Я — его кошмар. — Драко, — наконец выдохнул он, голос был хриплым, разбитым. — Он… он горит. Внутри. Он сгорает. И это… это я поджёг. Молли подошла, села на край кровати, обняла его за плечи. Он, двадцатипятилетний мужчина, главный аврор Британии, машинально приник к её плечу, как потерянный мальчик. — Это был сон, милый. Просто сон. — Нет, — прошептал он. — Это правда. Он ненавидит меня. И я… я заслуживаю этого. Но я не могу… я не могу перестать любить его. Я ловлю каждую новость о нём, каждый слух. Я стал аврором, чтобы быть ближе к темным делам, в которых может фигурировать его имя. Скоро стану министром… и всё ради того, чтобы иметь власть. Власть, которая может… я даже не знаю, что. Защитить его от самого себя? Спасти? Когда он даже не хочет меня видеть. Он вытер лицо ладонью. — А сегодня… сегодня я видел их. В магазине. Мальчика. Скорпиуса. — Гарри закрыл глаза, и перед ним встал образ: маленький мальчик с тёмными кудрями и глазами, как у него, доверчиво держащий за руку статную, холодно-прекрасную фигуру в чёрном. — Он… он прекрасен. И он смотрел на Драко так… как я всегда мечтал, чтобы смотрели на меня. С абсолютной любовью. — Гарри… — Я предал их обоих, — заключил он, и в голосе звучала окончательная, беспросветная пустота. Он откинулся на подушки, уставившись в потолок. За окном начинался рассвет. Новый день. Ещё одни сутки в тюрьме собственного раскаяния и неизбывной любви к человеку, который предпочёл бы видеть его мёртвым, чем снова обманутым. А в доме Малфоев, в своей опочивальне, Драко Малфой резко проснулся, сел на кровати, обхватив себя за плечи. По щекам текли слезы. Он провёл рукой по лицу, затем медленно, почти робко, положил ладонь на плоский, напряжённый живот. Там, в глубине, шевельнулся знакомый, тихий, вечный страх. И вместе с ним — та самая, проклятая, бессмертная любовь. Он встал, подошёл к окну. На востоке алела заря. Ещё один день в маске. Ещё один день медленного горения.