Somnokinesis

Джен
Перевод
R
Закончен
27
Автор оригинала: Оригинал:
https://archiveofourown.org/works/20730596
Размер:
Мини, 6 страниц, 1 часть
Описание:
Он обшаривает ногтями затопленные водой металлические стены. И не может нащупать ничего, что могло бы ему помочь. Он просто продолжает чувствовать неприятную тупую боль в ногтях, царапающихся о твёрдую поверхность. И всё равно продолжает яростно скрестись, как будто ему нечем прорывать себе могилу кроме его жалких мерзких ручонок.
/или/
Дэниел страдает в тисках кошмаров, лишенный чувства безопасности из-за невозможности что-либо контролировать, продолжая раз за разом вариться в чувстве вины.
Посвящение:
Автору прекрасной истории (It hurt, but it's a wonderful pain.)
Асе, потому что она во многом помогала мне.
Тем, кто ещё остался в фандоме.
Примечания переводчика:
(Разрешение на перевод получено)
Комментарий автора:
Somnokinesis (Сомнокинезис) — способность контролировать сны, управлять ими, а также улучшать все аспекты сна, включая сновидения, фантазии и кошмары.
___
Призываю всех, кому понравился перевод, ставить кудос и/или писать комментарии на оригинальный фанфик - сделать это могут даже незарегистрированные пользователи.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
27 Нравится 2 Отзывы 1 В сборник Скачать
Настройки текста
Примечания:
Напоминаю (см. примечания к фанфику) о том, чтобы вы прошли по ссылке на страничку оригинала и поставили автору кудос.
В автошколе вас учат, как справиться с чрезвычайной ситуацией. Безопасное вождение требует соблюдения определенных правил. Если авария неизбежна, всегда следует выбирать меньшее зло. Лучше врезаться в другой автомобиль сбоку, чем столкнуться с ним лоб в лоб. Лучше съехать на обочину, чем вылететь из трассы. Вас учат, как не допустить катастрофы, а в случае, если избежать её не получится — учат, как спастись. В автошколе вас учат, что делать, если вы оказались в ловушке своего автомобиля, в то время как он идёт ко дну. Дэниел не ходил в автошколу. Он хотел бы утверждать, что знает несколько способов спасения из опасной ситуации. Он думает о Хенли. Он помнит её горделивость, её характер и то, как он пренебрегал ею. Он помнит, как при правильном освещении её волосы становились огненными, и думает о том, как они извивались угасающим пламенем во время номера в аквариуме. Он не мог бы сейчас вспомнить точные черты её лица, однако хорошо помнит, насколько ему всегда было интересно узнать, на что похоже чувство утопления. Он всегда был одним из тех, в гибкости ума кого сомневаться не приходится, в том числе если это касается силы его воображения. Особенно, если это касается силы его воображения. Он всегда должен был быть самым умным парнем в комнате, а иначе, если его цепкие пальцы вдруг ослабеют, то сквозь них утечёт возможность что-либо контролировать. Он никогда не смог бы этого допустить. Он никогда этого не допустит. Он делает глубокий вдох и старается не думать о прибывающей воде. В отличии от большинства, он знает — когда ты оказался в ловушке под водой, кислорода в твоём распоряжении не так уж и много. Всего лишь на каких-то полминуты, чтобы добраться до поверхности, в то время как твои внутренние часы вовсю бьют тревогу, отсчитывая твои последние секунды. И жизненно важно не забывать дышать глубоко, чтобы не расходовать кислород быстрее необходимого. Одна минута пятьдесят две секунды после погружения на дно — и он больше никогда не сможет слышать насмешек Уолтера над его водяной могилой. Если он вообще когда-либо их слышал. Он должен сказать «спасибо» Дилану за то, насколько практично его отец спроектировал этот импровизированный гроб. Тут даже близко не так тесно, как он предполагал, а поэтому у него есть достаточно места чтобы изгибаться и изворачиваться в попытках спастись. Или, возможно, ему стоило бы держать язык за зубами. Не будет ли слишком жестоким благодарить Дилана за хитроумное изобретение его отца после того, как Дэниел чудом избежит той же участи? Он должен избежать этого. Он должен. Тонким струям воды, которые начинают понемногу затапливать твою посудину, плевать на твоё промедление. Больше нет никакого смысла дожидаться, пока давление выровняется, в то время как в лёгкие уже попадает вода, а глаза становятся похожими на глаза мертвеца. Тем, кто оказался в ловушке автомобиля, никогда не советуют выбираться через дверцы, но в сейфе Лайонела Шрайка нет окон, которые можно было бы разбить. Так что у него нет возможности разглядеть дно этого грязного водоёма даже когда он приближается к нему настолько стремительно, как будто может просто пройти насквозь и прижиться где-то под ним. Он думает о детях, которые плавают в бассейне с открытыми глазами, улыбаются сквозь хлорированную воду и часто моргают, потому что чувствуют жжение из-за химиката. Он думает о том, каково это — стоять в пределах досягаемости приливов, позволяя океаническим водам накатывать на тебя, погружать тебя в песок, морской пеной заманивать в разрывное течение. Он знает, что существует способ избежать этого фокуса. Он знает, что вода уже достигла его воротника. Он знает это. Он всё это знает. Он знает, он знает, он знает, потому что он — самый умный парень в комнате, но только лишь тогда, когда в комнате он находится один на один с собой. Он ударяется локтем о стенку сейфа, слепо обыскивая его, и давит в зародыше болезненный стон, когда чувствует, как всю его руку будто пронзает насквозь булавками и шпильками. Он думает, что, должно быть, это всего лишь его «смешная кость», и чувствует себя при этом замёрзшим и липким. Он не дрожит даже когда дрожат его руки. Он не дрожит. Когда он напоминает себе, что нужно успокоиться, то думает о Мерритте. Он тратит воздух впустую, прямо как это делает Мерритт, когда в сотый раз пытается загипнотизировать его и заставить совершить какую-нибудь глупость просто ради интереса. И совершенно невозможно сказать, то ли тот действительно так его ненавидит, то ли, начиная где-то с тридцать четвёртой попытки, большинством из них просто пытается его отвлечь. Он думает о привычке Меррита отбивать пальцами барабанную дробь, о дыхательных упражнениях и цветных кругах, которые расплываются под веками лишь тогда, когда ты слишком сильно зажмуриваешь глаза. Он вспоминает голос Меррита, когда тот гипнотизирует кого-то на сцене. Он помнит, как тела людей становятся безвольными — они не могли бы подделать это, даже если бы попытались. Он обшаривает ногтями затопленные водой металлические стены. И не может нащупать никакой точки опоры — нет ни скрытой кнопки, ни тайного отделения, что подалось бы под его отчаянными руками. Он просто продолжает чувствовать неприятную тупую боль в ногтях, царапающихся о твёрдую поверхность. И всё равно продолжает яростно скрестись, как будто ему больше нечем прорывать себе могилу кроме его жалких мерзких ручонок. Водяная могила — невероятно холодная и до жути настоящая. Дэниел вспоминает о постоянно повторяющемся в фильма ужасов клише — кто-то обнаруживает длинные следы от когтей на деревянной двери. Но здесь не останется никаких следов, указывающих на то, как сильно он боролся за свою жизнь. Он испытывает нарастающую боль от слишком долгой задержки дыхания. Медленную, преждевременную и безжалостную. От мучительной потребности дышать он чувствует постоянно усиливающееся давление в глотке, хоть и знает — он не получит кислорода, которого так жаждет. Он задается вопросом, когда — если — его найдут, он будет выглядеть так же жалко, как он себя чувствует? Он не жалкий. Он не может остановить резкий вдох, который делает сразу же, как выныривает к поверхности воды. Он чувствует, как вода забивает и жалит нос, а затем, как насморк зимой, стекает вниз, прямо в горло. Внутри всё горит. Внутри всё пылает огнём. Он опускает плечи и закрывает воспалённые глаза, когда делает ещё один рваный, неровный вдох. Вода плещется прямо у его подбородка, когда он сидит вот так, безвольно обмякнув тряпичной куклой. Он пинает ногой одну из стен и размышляет — у него галлюцинации или те и вправду начинают сжиматься? Он прижимает вторую ногу рядом с первой и толкает. Он не настолько глуп, чтобы возомнить, будто стены вдруг рухнут под его напором, или, скорее, он не в достаточной степени идиот, чтобы считать, что у него хватит сил совершить такое, не говоря уже том, чтобы хоть попытаться совершить. Гроб, которым его удостоили, не поддастся обычным приёмам, однако жжение в ногах — всё же лучше, чем затекающая в рот вода, если он вдруг откроет его, чтобы сделать ещё один вдох. Вдох, который он не собирается делать. Участилось ли его дыхание? Он думает о возбуждённых криках Джека, когда тот симулировал собственную смерть. Он думает о том, какие бы тот издавал звуки, если бы действительно умер в тот день. Он уверен, что в любом случае бедняга рассмеялся бы. Смеялся бы в лицо агенту Дилану Роудсу, даже когда тот пытался бы его спасти. Преданный чужому плану, как верный пёс. Его сердце заходится в бешеном ритме. Он не забывает про свою холодную могилу. И, будто играя в игру, сначала он погружает в воду нос, и только тогда закрывает глаза. Он больше не нуждался в них, не в таком тесном и темном месте, как это. Он просто делает еще один-единственный глубокий вдох и больше не обращает внимания на то, как со всех сторон его охватывает вода. Он думает о Луле и её отношениях со смертью. Он думает о её иллюзиях, а также о том, что бы она ответила, если бы он спросил её о смерти. Подходила ли она когда-нибудь слишком близко к черте или так никогда и не осмеливалась попробовать? Его кулак саднит, когда он врезается им в стену, но подавляющая волна эмоций намного мучительнее, чем вода, просачивающаяся в его дыхательные пути. Он задыхается от них, от гнева, который кипит прямо под кожей, от страха, от ужаса и отчаяния, которые липнут к его горлу, как рвота или необходимость закричать. Он никогда не чувствовал себя более потерянным. А разве кто-то должен чувствовать себя не-потерянным, когда умирает? Разве кто-то должен чувствовать себя так, будто вознесение на Небеса — это его дом, а он — пенсионер, который возвращается с рабочей поездки? Его колени неприятно стукаются друг о друга, и крик пузырьками воздуха проходит между его стиснутыми зубами, срывается с губ и теряется где-то под толщей воды. Он думает о том, насколько приглушенно это прозвучало, и чувствует себя разочарованным. Он думает о том, до чего же сильно это напоминает ему о днях, когда он закрывал уши, в то время как его родители спорили в соседней комнате. Это его воспоминания? Он практически иссыхает от следующего крика, который разрывает его горло. Вода побеждает его, и он лежит, прижатый грузом всего этого. Охваченный ощущением, будто начинает куда-то уплывать, он зажимает ладонью рот и нос. Его грудь вздымается, но он не дышит. В его голове копошатся мысли, он всё чувствует, и он заставляет свои нервы — расшатанные, лезвиями впивающиеся в мышцы — успокоиться ровно до того времени, когда он, даже несмотря на нестерпимое желание делать что угодно, кроме как сидеть неподвижно, уже попросту не сможет бороться. Всё это давит на него. Всё вокруг. Он как кот Шрёдингера. Он думает о первом шаге, который стоит предпринять, чтобы выжить в тонущем автомобиле. «Успокойся». Он помнит о том, что Дилан был заперт в этом же самом ящике. Он помнит, как вытаскивал его из глубины, как ткань его одежды липла к телу и насколько тяжелым был Дилан, когда он тащил его к берегу. Он вспоминает, как успел пять раз мысленно подготовиться к тому, что придётся столкнуться с суровой реальностью — Дилан мёртв. И он был абсолютно готов взять на себя ответственность за его смерть. Он думает о том, что это была бы целиком и полностью его вина. Он думает о том, что… Дэниел делает вдох. Затем ещё один, пока не чувствует, что в голове проясняется, а грудную клетку распирает от воздуха так сильно, что та начинает болеть изнутри. Он не помнит, как отталкивался от дна ящика. Он не помнит, с какой безнадежностью цеплялся за последний оставшийся дюйм пригодного для дыхания воздуха. Он не может вспомнить, каково бы это было, если бы не осталось тепла, за которое можно было бы ухватиться, и он бы прижимался щекой к ледяному металлу. Его бы нашли посиневшим от сковавшего его холода. Он думает о Титанике. Он не промокший насквозь, однако его кожа покрыта капельками пота и он инстинктивно пытается замедлить дыхание. Он не помнит, как уснул, но, проснувшись, не открывает глаза до тех пор, пока дыхание не выравнивается, а пальцы не перестают сжиматься на подушках дивана, который он невольно занял. Он предпочёл бы не сталкиваться с унижением, которое непременно испытает, когда кто-то увидит страх, что всё ещё плещется в его глазах, как рыбы, вместе с которыми он лежал в водах своего кошмара. На мгновение он думает, как же ему повезло находиться в этот момент в одиночестве, а затем поворачивает голову, больше похожую сейчас на неподъёмный мёртвый груз, чтобы увидеть редкое зрелище, от которого он чувствует только лишь наполняющую его горечь. Дилан сидит на полу гостиной возле журнального столика, обложившись бумагами и держа в пальцах ручку. Дэниел думает о том, что тот мог бы сидеть где угодно, но не здесь. Где-нибудь за столом, удобно откинувшись на спинку кресла, вместо того, чтобы неловко сгорбиться, будто ребенок, выполняющий домашнее задание за день до положенного срока. Он считает в уме, сколько раз тот щёлкает ручкой, прежде чем поворачивается, как будто взгляд Дэниела слишком весомый для того, чтобы его можно было просто проигнорировать. Он задаётся вопросом, прожигал ли этот взгляд кожу или полз вверх толпой мурашек. Они смотрят друг другу в глаза целую минуту, но так и не успевают добраться до сути — Дилан разрушает тишину. — Плохой сон? Дэниел не позволяет себе расслабиться в подушках, его пальцы дергаются, как будто он ищет что-то, с помощью чего можно было бы усмирить собственное тело. Он опускает ноги на пол и садится, размышляя о том, что вопрос Дилана был для него как спасительная оливковая ветвь. Он прокручивает в голове список взаимных обид, из-за которых им стоило бы заключить перемирие. Может им стоило бы это сделать как раз из-за всех ссор, которые у них случились? Из-за миллионов и миллионов взаимных обид, по шкале от совсем незначительных до действительно опасных для жизни. Их отношения строились на борьбе за власть, упражнениях в остроумии и одинаковых безжалостных улыбках. Возможно, всё дело в том, что Дилан использовал их как пешек в своём тридцатилетнем плане мести. И, возможно, только возможно, это так ни к чему и не привело. Никакого перемирия или обещаний, которые будут нарушены. Простой вопрос, заданный с искренним беспокойством. Друг беспокоится за друга. Он хочет рассказать правду. Позволить чувству вины, которое он прячет за крепко сцепленными зубами, вылиться из него, как разливаются чернила на бумагу, пачкая её пятнами и растекаясь по курсиву, которым та исписана. Рассказать Дилану о кошмарах, которые он видит каждый раз, когда закрывает глаза, или о том, что каждый раз, когда Дилан смотрит на него с теплотой, он видит в его зрачках только так и не нашедшую его смерть. Он хочет рассказать Дилану, насколько ему всегда было интересно узнать, на что похоже чувство утопления, когда он в несусветную рань делится с Лулой кофе, или о том, как он тяжело опускается на пол, а потом думает о том, действительно ли всё это хоть чего-нибудь стоит. Но вместо этого он говорит: — Я не помню своих снов.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты