нежность

— бэлла тоже тут. услышав злосчастные три слова, настя готова развернуться на 180 градусов и свалить с этой тусовки со свистом, попутно отхаркивая горечь, поднявшуюся в горло при упоминании ненавистного имени. костья со своей флегматичной натурой это комментировать не берется, лишь бросает небрежное: «делай че хочешь, а я бухать», — подныривая в толпу пьяных дергающихся тел. настя понятия не имеет, чей это дом и чей праздник. ее весь этот движ не вдохновляет, но суета популярной дивы чуть-чуть подзаебала, да и вообще костья часто умные вещи глаголит. настя желанию присоединиться к ней сопротивляться перестает, уверенно пробивается к столику и опрокидывается мешком костей на скрипучий стульчик. бэлла бы затушила сигарету о кого-нибудь неприятного, но самой неприятной, возможно, окажется она сама, так что судить не берется, тушить тоже. сигарета стлевает, обжигая подушечки пальцев. чертыхающейся бэлле приходится отправиться на поиски пепельницы или чего-то подобного. в руках вместо пепельницы оказывается на запах что-то невъебаться крепкое, и может быть бэлле не стоит совершать эту заведомо ошибку, но где-то сбоку в разноцветной мешанине мелькают знакомые красные пряди, и бэлла посылает все нахуй одним большим глотком. горло дерет нещадно. они сталкиваются в уборной. кузнецова полоскает рот, потому что во рту ебанная сахара, а ей хочется до утра дожить. настя умеет подкрадываться, но бэлла слишком долго прожила с этим человеком под одной крышей, чтобы удивиться внезапно возникшим на бедрах рукам. — убрала. или я тебе въебу. — почаще бы тебе раком стоять, может язык умела бы держать за зубами. бэлла выпрямляется, вынуждая петрову отступить назад. в голове должно посвежеть, но от насти лишь мутнеет, как и всегда. схуяли только ей вторгаться в личное пространство, правильно? она оказывается напротив, хватая подбородок, пока та в оскале растягивает губы. губы губы губы. — мой язык и не такое умеет. тебе ли не знать? «она бухая в ебеня» — успокаивает себя настя, не понимая, чего ей хочется больше — уебать или без «у». бэлла всегда такая, когда пьяная: в сто раз смелее, злее, ироничнее, несет такое, от чего потом краснеет всем своим кукольным (блять) лицом, если ей напомнить. вся такая распаленная, без инстинкта самосохранения и выдержки. и бэлле везет, что у насти эта выдержка по каплям еще сохраняется. они очень близко, настолько, что их запахи смешиваются. бэлла ведет носом по острой скуле, таким выверенным движением, что обеих отбрасывает куда-то на месяцы в прошлое. подразнить, поиздеваться захотелось, но собственная натянутая ухмылка обреченно меркнет, оголяя нервозность и сожаление по чему-то давно утерянному. настя погружается в тусклые обрывки тех вечеров, когда они закрывались в ванной, чтобы «снять напряжение» — по крайней мере, этим объяснением вполне усыплялось что-то скребущее ее ночами под ребрами. холодный лед и жгучая медь в глазах друг друга, пока они играют в гляделки. настя, к слову, пьяная тоже, поэтому ладонями ныряет под толстовку, скользит выше по изгибам, ощущая ткань знакомого топа подушечками пальцев, а еще мурашки на нежной коже, и будто они снова прячутся по туалетам особняка, разжигая друг в друге пожары. кузнецова дышит тяжелее, руками хватается за шею, пальцами находя тлеющее черными буквами help. они могли бы отпиздить друг друга до полусмерти и разойтись навсегда, но драться им больше нельзя. остается потихоньку губить. обе срываются одновременно, жадно сталкиваясь губами, обмениваясь вкусом алкоголя на языках, зубами срывая тонкую кожицу. задыхаясь, они ловят вздохи друг друга, снова борются за размытое первенство, когда уже все бессмысленно, и обеим пора признать. скучали. безумно. настя подхватывает бэллу, усаживая на раковину, пока та срывает пуговицы с черной рубашки и тянется к шее. как она любит ее шею. всасывает кожу и слышит пробирающее полурычание, как умеет только настя, чувствуя руки, пробирающиеся под штаны. тихий стон прямо на ухо, и настя не уверена, что сможет остановиться, когда бэлла, ее бэлла снова такая нежная, краснеющая и трогательная смыкает колени и хнычет, шепчет в бреду о какой-то неправильности. кто ей поверит, когда она так безбожно мокнет и пальцами хватается за плечи, как за спасательный круг. трясущимися пальцами бэлла тянется к ремню на чужих джинсах, что так ахуенно сидят на шикарных бедрах, задыхаясь от возбуждения и матерясь, потому что он не поддается, а настя только мешает, поглаживая ее промежность, доводя до исступления. наконец они в равных положениях, когда бэлла справляется с ебаным ремнем, и рука проникает под джинсы. дыхание смешивается в поцелуе, жарком и тягучем, пока ладони ритмично двигаются под обрывистые стоны. скрип. в помещение заваливается толпа пьяных особ, слишком невменяемых и безразличных к внешнему миру, чтобы понять, почему две матерящиеся девушки в панике натягивают одежду и почти выбегают из туалета. они усаживаются на крыльце за домом. настя зареклась не курить, а еще зареклась не быть с бэллой. но вот она прикуривает от ее сигареты свою, вдыхает убивающий никотин, взглядом впиваясь в кузнецову. у нее глаза в пол, а еще ноги дрожат, и от этого у насти все по-новой в узел стягивается. бэлла замечает ее взгляд и стыдливо опускает руки на колени, чтобы удержать. — я тебя ненавижу. — бэлла роняет затылок на стену, выдыхая дым. ее глаза находят настины. никто не решается прервать зрительный контакт. — а я тебя. — петрова выкидывает окурок и тянется к бэлле, с осторожностью следящей за ее движениями. горячий поцелуй в лоб остывает нежностью и тоской, пока под ногами удаляющейся насти скрипит новогодний снег. бэлла не смотрит ей вслед, чтобы не расплакаться. они еще встретятся.