Диамант

В тот день, когда Драко не смог взглянуть на отца с положенным наследнику сдержанным уважением, стали отчётливо заметны его терзания. Как никогда раньше очевидные, сейчас они истошно вопили о своем существовании, словно скоро обязательно должна была последовать страшная беда. Это его отчаяние, когда за покорным взглядом любящего сына не сумела скрыться запретная жажда оказаться ближе допустимого, непозволительно обнажило душу. Если раньше сомнения царапали спокойствие Люциуса шершавым камнем с тупыми углами, то теперь отчётливое понимание воздействовало совсем иначе: оно резало тончайшим лезвием, которое беспрепятственно проникало всё глубже и глубже. Ранило в самое сердце, вынуждая скривиться, как от острой зубной боли. Его Драко, его диамант, его ещё совсем юный мальчик, но уже с полным отчаянной решимости взглядом. Взглядом, который не принимал отказа, который выражал готовность бороться до последнего, даже если придётся поставить на кон всё, что у него есть. — Отец, послушай, — заговорил он, старательно демонстрируя выдержку, — если бы я мог молчать об этом, я бы молчал. Клянусь тебе чем угодно: это не блажь, не прихоть, не каприз, это… это то, что я больше не могу скрывать от тебя. Не имею права, если хочешь… Как никто другой, Люциус был уверен, что его сыну не свойственны порывы, основанные на капризах. Этого Драко не выказывал даже в детстве, когда имел на это полное право, так что нечего было предполагать подобное и сейчас. Но здесь было другое. Не позволить ему произнести то, что сам Люциус наблюдал в последние несколько лет и чего настороженно опасался, но так и не сумел предотвратить, значило впервые в жизни отвернуться от сына, даже не выслушав его слов. А выслушать их — не означало помочь ему или облегчить его терзания, поскольку, выпущенные наружу, они могли охватить его в разы сильнее прежнего. — Говори, — решил Люциус, полагаясь лишь на то, что сын выберет щадящую формулировку для своего признания и у него останется возможность ответить именно на неё, упуская из виду основную суть. — Мне придётся раскаиваться до конца жизни за свои слова, отец, — одними лишь губами произнёс Драко, — но лучше каяться о сказанном, чем переживать в одиночестве то, что… что я… — казалось, ему срочно необходимо было сделать несколько глотков воды, чтобы унять свои эмоции, но он справился и без этого. — Я хочу сказать, что… ты нужен мне. — Драко, — Люциус тут же попытался использовать сформировавшуюся паузу, но Драко, покачав головой, безмолвно его оборвал. А потом, набрав в грудь побольше воздуха, заговорил, не прерываясь на то, чтобы перевести дух: — Ты нужен мне, но не как отец. Вернее, что я такое говорю, и как отец тоже, конечно же. Но не только! Я хочу сказать, мне становится всё сложнее жить с осознанием, что я не обладаю правом воспринимать тебя не только как отца, но и как… Люциус тяжело и громко вздохнул, не собираясь перебивать его, но взглянул в глаза Драко глубоким пристальным взглядом, в котором, как он надеялся, тот не увидел бы враждебности. — …как мужчину. *** — Mon diamant, — гордо произносил Люциус, вкладывая в свой голос столько любви к сыну, к единственному наследнику, на сколько был способен. Он растил Драко как истинное сокровище, оберегая его моральное спокойствие от малейших царапин, давая ему столько своей нежности, сколько сам Люциус не получал от отца никогда. Воспитанию в традициях аристократического рода это не препятствовало. С малых лет сын понимал: в свете — то, что велено приличиями, в семье — то, чего требует сердце. И из года в год взращиваемое в душе Драко тепло к своей семье отражалось в формируемом непреклонном уважении. *** — Diamant, — усмехался Люциус, наблюдая, с какой восторженностью Драко прижимал к груди первую в своей жизни волшебную палочку. Детская непосредственность в нём в тот момент смешалась со взрослостью теперь уже не малыша, а полноценного студента школы магии. — Я могу взять её? Могу нести её сам? — вдохновенно спрашивал он, разглядывая футляр с палочкой как невиданную ценность, а потом вновь прижимая его к груди наивным, но широким детским жестом. — Можешь, — позволил Люциус, наблюдая за сыном с пониманием, что этот день был последним днём его детства, и теперь, как только Драко переступит порог школы, ему понадобится весь тот объем знаний и манер, которые он успел изучить, как и подобает наследнику рода. *** — Диамант, — шептал Люциус на ухо Нарциссе, наблюдая, как на школьном балу, посвященном турниру трех волшебников, Драко в безупречном костюме-тройке вёл в танце Дафну Гринграсс, привлекая к их паре не меньшее внимание, чем к парам чемпионов. Драко вёл себя безукоризненно, лишь несколько его взглядов на отца были замечены в течение танца, но одобрения ли, похвалы ли он ожидал, Люциус не знал, так что отреагировал на это кивком головы и улыбкой уголком губ, незаметной для остальных. Когда Драко, подойдя к ним после танца со стаканом пунша, поцеловал руку матери и вежливо поздоровался с отцом, Люциус его обнял. Не крепко, как было принято дома, лишь за плечи, но он растерялся на мгновение — по всей видимости, не ожидал от отца проявления подобных чувств на публике. Люциус же холодность и отстраненность культивировал в сыне лишь в том случае, когда иное могло быть расценено как слабость. Никакой слабости в том, чтобы родитель обнял сына на школьном балу, не было. Они не успели перемолвиться и парой слов, как Драко вновь закружил в танце свою спутницу, и в этот вечер Люциус, приняв реакцию сына за растерянность, допустил первую ошибку — невнимательность. Присматривайся он к Драко с большей скрупулезностью — гораздо раньше отметил бы в нём почти невесомые изменения, которые, набираясь всё большими деталями, как снежный ком, вскоре привели к безвыходному положению. *** Рождество на пятом курсе впервые привнесло в жизнь Драко серьёзное разочарование. Выслушав до конца предложение Люциуса, которое, несомненно, имело смысл и учитывало все интересы самого Драко, он только покачал головой. — Отец, — тихо произнес он, поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц, но быстро перевел взгляд на медленно тлеющие угли в камине, — благодарю за беспокойство. — Что это значит? — тут же осведомился Люциус, занимая место в соседнем от него кресле, и Драко бросил на него ещё один короткий взгляд. — Помолвки с Дафной не будет. Только после этих слов, на которых Люциус осекся, чтобы не сказать чего-то ненужного, он отметил, что сын выглядел мрачнее обычного. Это можно было бы списать на его задумчивость, которая всегда к лицу юношам его возраста, но теперь картина несколько прояснилась. — Не думай, что отношения не сложились из-за неё, — вдруг заговорил сам Драко, продолжая упорно вглядываться исключительно в тлеющие угли, что было не свойственно ему, всегда любившему удерживать зрительный контакт в разговорах, тем более с отцом. — Она замечательная девушка, но… нет, — он покачал головой, невербально подтверждая свои слова. После этих его слов всё начало выглядеть так, словно к его задумчивости и излишней серьёзности мисс Гринграсс имела лишь посредственное отношение, но Люциус, не желающий навредить сыну сильнее, чем помочь, не стал задавать уточняющих вопросов, напомнив ему лишь то, что говорил уже неоднократно: — Ты можешь поговорить со мной в любое время дня или ночи, если считаешь, что тебе это поможет. Драко долго молчал. Было видно, что он несколько раз намеревался что-то произнести, но так и не сказал ни слова в течение последних минут, а прежде чем уйти, снова покачал головой. — С этим мне придется разобраться самому. Спасибо, отец. Провожая сына взглядом, Люциус не спешил повторять предложение о помощи. В свои пятнадцать он бы не подпустил собственного отца и на порог мыслей, эмоций и ощущений, которые его терзали изо дня в день. А настойчивые допросы, которые ему регулярно устраивал Абраксас, приучили не к тому, чтобы начать доверять, а к тому, чтобы научиться прятать свои эмоции. И пусть этот навык неоднократно оказывался полезным, его следовало использовать исключительно как преимущество, а не как способ защиты. Если бы Люциус понимал, о чем именно говорил Драко, самонадеянно заявляя, что это лишь его проблема, он бы нашёл и слова, и возможность унять его терзания. Но он и в мыслях не мог допустить того, что происходило в голове его сына, хоть и воображал, что знает его хорошо, а отношения между ними всегда были доверительными. *** Шестой курс обернулся для их семьи борьбой за выживание. Скольких усилий Люциусу стоило отстоять Малфой-мэнор, оставить его закрытым для посторонних магов поместьем, не допустив в нём ни единого собрания Пожирателей, сложно было даже вспоминать. И если сыну и жене он таким образом гарантировал относительную безопасность хотя бы в стенах собственного дома, то сам же практически каждый день ходил по лезвию кинжала. Гнев Лорда внезапно сменялся благосклонностью, но не успевал Люциус это осознать, как на него вновь обрушивалось раздражение, порой щедро приправленное с каждым разом всё более сложными поручениями. Тогда Драко было страшно. Он держал лицо как мог, но, оставаясь наедине с отцом, позволял себе задавать множество вопросов, на которые у Люциуса не было и попросту не могло быть ответа. — Когда это закончится? — спрашивал сын, и с каждым разом, когда этот вопрос звучал всё тише, по лицу Драко было отчетливо видно, что в ответах он не нуждался. В какой-то момент даже начало казаться, что всё происходящее не закончится никогда. Люциус редко поддавался эмоциям настолько, чтобы позволять им проявляться. Но лишь изредка, когда сын, почти уже совершеннолетний, отбросив условности, ютился в его объятиях, рассказывая об очередном увиденном ночном кошмаре, Люциус позволял себе прижать его к груди, мягко перебирая пальцами светлые волосы, и шептать, что всё будет хорошо. Шептать долго-долго, практически бессвязно, о том, что всё закончится, что для их семьи вновь наступят светлые времена, что Драко сможет продолжить учебу в школе без оглядки на опасности, которые сейчас преследовали его на каждом шагу. И Драко, скорее всего, ни единому его слову не верил. Иногда он брал в руки ладонь отца, пристально рассматривал несколько его перстней, в особенности один, который выглядел как обвившаяся вокруг пальца змея, потом возвращал его руку на подлокотник кресла и ничего не говорил. Потому что ему нужно было само прикосновение, которое бы напомнило, что они всё еще были живы. — Почему ты меня с детства называл именно так? — спросил Драко однажды, в один из таких вечеров, когда сохранять баланс между тёплым общением с сыном и потворствованием развивающейся у него мании удавалось всё сложнее. Люциус усмехнулся, взглянув на Драко так, словно он снова был совсем ребенком, который задавал вопросы слишком часто, а потом всё же ответил, причём ответ ему всегда казался слишком простым, чтобы его требовалось разъяснять. — Диамантом раньше называли алмаз, независимо от того, огранён он или нет. Я стал называть тебя так ещё до твоего рождения, подразумевая, что… — …когда я достигну совершеннолетия, станешь называть бриллиантом? — предположил Драко, угадав окончание недосказанной фразы практически слово в слово. — Именно так. Подобное выражение лица, когда Драко, склонив голову набок, кусал губу и рассматривал любой попавшийся на глаза предмет, Люциус изучил за все годы предельно точно: это означало, что он раздумывает над очередным вопросом, который должен был поставить кого-то в тупик. — А если, — предсказуемо предположил он спустя время, — из меня не выйдет бриллианта? До его совершеннолетия оставалось всего несколько месяцев, и, вероятно, этот вопрос звучал скорее как глупость, чем как опасение, но Люциус всё же ответил на него, стараясь не заметить того, каким взглядом сын вначале осматривал его лицо, а потом словно невзначай опустил глаза ниже, туда, где оставался расстегнутым ворот мантии. — Странно опасаться, что не наступит то, что уже свершилось. Драко на это только фыркнул, не принимая слова всерьёз, но взгляда не отвёл ни сразу, ни через минуту, ни после, когда Люциус ответил на него таким же пристальным вниманием. *** Светлые дни действительно настали для их семьи, как Люциус и обещал, но Драко, казалось, не ощутил их в той мере, в которой следовало. Его наваждение не прошло к концу шестого курса, не прошло с наступлением совершеннолетия, не прошло к осенним, зимним, весенним каникулам, к окончанию Хогвартса. Зарождаясь в его душе несколько лет назад, оно не должно было стать настолько отчаянным, но теперь, когда сын, поставив на кон одной фразой едва ли не всё свое существование, не дыша ждал ответа, Люциус понимал: он не сумел уберечь Драко от этого. Ни игнорирование, ни попытки сделать вид, что их взаимоотношения остаются в пределах нормы, не повлияли на Драко так, как Люциус надеялся. Что он должен был делать, чтобы порочное влечение, овладевшее его единственным и уже совершеннолетним наследником, сошло на нет, он не знал, и ни в одном трактате такой информации не могло быть написано. — Позволь мне… — не дождавшись от Люциуса, очевидно, резкого отказа, Драко осмелел окончательно. С опьяненным взглядом, хотя он точно сегодня не пил алкоголя, он приблизился к отцу, больше не стараясь сохранить между ними того расстояния, которого требовали рамки еще остававшегося в их взаимодействии приличия. — Драко, это… — попробовал возразить Люциус мягко, но тот, казалось, даже не услышал его, а может — намеренно проигнорировал, понимая, что сейчас у него по сути был единственный шанс. Задачей Люциуса было мягко показать, что этого шанса не было. Но как он должен был сделать это, ощущая на своей щеке горячее дыхание сына, касание его приоткрытых губ и, казалось, слыша, как отчаянно билось его сердце, он не понимал. Его диаманту суждено было стать бриллиантом, а вместо этого он сходил с ума, стараясь вырвать у собственного отца хотя бы несколько секунд, в течение которых прикасался бы к нему так, как не было позволено прикасаться сыновьям к своим отцам. Растерянность Люциуса длилась не больше трёх секунд: когда Драко, всё ещё касаясь губами его щеки, решил опуститься ниже, Люциус отступил на шаг за мгновение до того, как тот коснулся бы поцелуем его шеи. Он боковым зрением отметил, как Драко нервно прикрыл глаза и медленно выдохнул, подавляя в себе бурю эмоций, которая уже наверняка готова была прорваться наружу. — Давай вернёмся к этому завтра, — попросил Люциус, аккуратно коснувшись ладонью его плеча, на что Драко даже не дёрнулся и не отклонился от его жеста, как он опасался, а только обреченно кивнул, открывая глаза, но больше не поднимая на отца взгляда. Что должно было измениться за одну ночь, сказать было невозможно. С высоты опыта, который Люциус успел нажить за свои годы, он смотрел на происходящее в их взаимоотношениях с сыном и не понимал ничего: ни как он должен был вести себя, чтобы не ранить его, ни что должен был делать, чтобы не потворствовать недопустимому влечению. Пообещав вернуться к этому разговору завтра, он имел в запасе всего одну ночь, чтобы понять, как помочь собственному сыну, но при этом сохранить его моральное состояние и их близкие взаимоотношения. И если вначале задача казалась невозможной, то чем дольше в течение вечера он всё обдумывал, тем сильнее в этом убеждался.