Моё сердце

Слэш
PG-13
Закончен
2
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Драббл, 10 страниц, 1 часть
Описание:
Достоевский ведь и подумать не мог, что всё обернётся вот так. Так, что теперь этот тихий и скромный студент будет петь всю ночь и утро песни о любви, умело заменяя женский род на мужской, автоматически посвящая их Фёдору.
Посвящение:
Моим преданным фанаточкам хд.
Примечания автора:
Проба в russian!au, не уверена, что удалось проникнуться той самой эстетикой.
Что ж, буду рада исправлениям моих ошибок и опечаток!
Фик по моему мнению получился каким-то смутным, хах.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
2 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать
Настройки текста
Примечания:
Что ж, за Александра Емельяновича я не ручаюсь.
Хэд на то, что эти молодые трезые люди орут «Россия для грустных» от Порнофильмов, да. Спасибо за внимание.

Мы не знали друг друга до этого лета Мы болтались по свету в земле и воде И совершенно случайно мы взяли билеты На соседние кресла на большой высоте И моё сердце остановилось Моё сердце замерло Моё сердце остановилось Моё сердце замерло

— Да-да, О-са-му это имя и Да-зай — фамилия… отчество… да, Емельянович. Парень, высокий, худощавый, стоял, чуть сгорбившись, пока в документы записывали, как же пишется имя его правильно. Даже по слогам специально произнёс. Его тёмно-каштановые волосы чуть вились; были отросшими и никак не уложенными — будто ему это уж больно надо. От него пахло пыльными старыми книгами, будто бы он просиживал дни в библиотеке. Выглядел он несколько неопрятно: едва заправленная в тёмные потёртые брюки белая рубашка, поверх — светлый свитер с каким-то монотонным узором. На его запястьях и шее намотаны бинты. Достоевский всё сидел и наблюдал, как этот парень пытается уже минут пять объяснить членам приёмной комиссии, откуда он и почему у него фамилия и имя какие-то иностранные, а отчество — русское. — Опять каких-то иностранцев припёрло… — кинули Осаму вслед, но тот только молча вышел из аудитории, прихватив только бумажку о том, что он зачислен на первый курс филологического университета. Фёдор слышал о нём ещё на первое сентября, — когда была торжественная линейка в честь начала учебного года, когда о нём шептались, заметив, что он не русский. Было несколько жарковато в тот день, солнце сильно пекло и, наверное, если бы Достоевский надел свою любимую зимнюю шапку, на него бы смотрели очень странно, мол, почему этот парень в шапке, когда так жарко? Зато голова не так нагрелась бы. Этот парень молчал всё время, пока за его спиной девушки так и вертелись: какой же он высокий, иностранец, природа красивым личиком наделила! Ах, какие руки, вы видели его руки? Дазай молчал и был одет ровно также, как и тогда, когда пришёл документы подавать. На вид паренёк слегка потрёпанный и уставший. Достоевскому было так странно разглядывать парня — раньше не доводилось. Вроде Осаму и обычный вовсе, но что-то в нём есть. Эдакая изюминка что ли. Фёдор даже бесцеремонно подсел к нему, без разрешения, когда им показали аудиторию основ лингвистики. Это старенький холодный кабинет со скрипящим полом, едва не сломанными столами и стульями. После летних каникул не такие тусклые цвета в аудитории — обновка на стенах и подоконниках вместе с батареями. Дазай всё сидел и помечал на черновике, записывая что-то вроде того, где находится спортзал или правил внутреннего распорядка, в то время как Фёдору это было неинтересно. Они редко вообще-то разговаривали. На лекциях с Осаму не поговоришь, а после университета его словно ветром уносило — нет и всё! Дазай умный, но не показывает этого. Достоевский, за недели так две, сидя рядом с ним замечал его взгляд на преподавателя, когда тот задаёт вопрос и Осаму, очевидно, знает ответ, но не говорит. Фёдор ведь тоже не промах — он легко запоминает информацию, переваривает и применяет. Порой даже казалось, что он знает больше преподов. Осаму удивляла его манера речи — столь красива и правильно составлена, будто они находятся внутри какого-то старого произведения(наверное, оно действовало только внутри университета). Что ж, Дазай не удивится, если узнает как-нибудь, что его сосед и впрямь что-то пишет. После учёбы Фёдор возвращался в свою холодную захламленную однушку с едва закрывающимися окнами, которая пропахла дешёвыми сигаретами и старой девевянной мебелью. Отклеившеися кое-где потёртые(особенно на углах) и оцарапанные обои с дурацким узором. Нахламленная посуда около плиты и раковины. Одинокий маленький деревянный столик с пепельницей, стоящий около окна, откуда открывается вид на другие хрущёвки и тихий двор — детей там почти никогда не было. Тихий район, но только не соседи — где глухой выкручивал свой кинескопный телевизор на тонких ножках на всю ебаную громкость, то какие-то ебланы этажом выше устраивали эдакую дискотеку, где играли ужасные попсовые песни, которые Достоевский терпеть ну просто не может. В такие вечера Фёдор уходил из дома, сидя где-то на крыше и смотря вдаль, на одинокие серые крыши этого района. Отдалённые звуки и едва колышащий волосы ветер… это всё просто магическая обстановка, навевающая вдохновение и прилив сил. Достоевский мог всю ночь просидеть здесь и думать над своей рукописью — книгой это пока не назвать.

Они не пересекались после университета. Никогда.

но

Но вдруг Достоевский пришёл в библиотеку за какой-то книгой по славянской филологии и библиотекарь повёл его к целым полкам с книгами и сказал ему выбирать, а когда закончит — придти и записать. Библиотекарь тот — милый парень. У него длиннющие, едва ли достающие до пят, светлые волосы, которые он собирал в хвост, но чаще плёл себе косу. Фёдор кивнул и стал всматриваться в корешки коричневых обложек старых книг с поохревшими листами, пытаясь найти то, что ему нужно. В какой-то момент скрип двери отвлёк его, заставив обернуться на звук. Оттуда вышел Осаму, на удивление. Парень был заспанным и он не сразу увидел одногруппника, лишь потом заприметил его, когда проходил мимо. Дазай обернулся на него, соображал секунд пять, где же он уже видел такое знакомое лицо, махнул рукой и, не дожидаясь ответа, удалился. Спустя минут пять Дазай вернулся, но уже более опрятный на вид: волосы не так сильно потрёпаны, от него пахнет мятой и этой библиотекой; одежда нормально заправлена, что аж непривычно. — Что ты ищешь? — спросил Дазай, смотря на названия корешков книг, наклонившись, которые уже взял Достоевский. — Литературу по славянской филологии, — ответил Фёдор, взглянув на одногруппника, что был несколько бодрее, чем в университете. — А… Ты не то ищешь. Я всё самое нужное себе уже захапал, — усмехнулся шатен. — Точнее, оно было всего-то в одном экземпляре. Идём за мной. Оставь эти книги. Дазай подошёл к той двери, откуда вышел и повёл Достоевского, что в спешке составил все книги на полку, за собой. Это было что-то вроде кладовой. Тут очень много старых книг, которые едва держались, чтобы не рассыпаться. Они стояли аккуратными высокими, до потолка, стопками. Казалось, что от малейшего неверного движения они падали и создавали полнейший хаос. Маленькое окошко пропускало пару струй света, в которых было видно, как летают мельчайшие частички пыли. Осаму включил свет и одинокая лампочка, висящая на парочке проводов, осветила столь небольшое помещение. Кое-где стоял захламленный учебниками и коспектами, прогнувшийся под их весом, столик и табуретка без одной ножки; левее — серый матрас, где была простынь, тонкая перьевая подушка и… ещё одна простынь (одеялом, должно быть, служит). Нельзя уж не догадаться, что этот парень живёт здесь. Оставлять его здесь не хотелось, парень ведь классный(когда Достоевский стал так думать о нём?). Осаму быстро нашёл то, что им нужно было и вручил в руки Фёдору, что до сих пор оглядывался в этой комнатушке. Теперь они взглянули друг другу в глаза. Парни были практически одного роста. Одни глаза — такие глубокие карие, похожие на только что вспаханную благородную почву, другие — едва чёрные с загадочным фиолетоватым отблеском. — Не хочешь ли переехать жить ко мне? — выдал внезапно Достоевский. — Что, прости? — Осаму вскинул брови от такого предложения. — Это всего лишь благодарность за книгу, — ответил парень, чьи чёрные волосы никак не хотели укладываться и эту прядь, падающую прямо на середину лица, хотелось убрать. — Уж больно велико вознаграждение, сударь, — усмехнулся шатен, отказываясь.

Но всё же Дазай переехал.

Достоевский был убедителен. Подкупить Дазая можно было мягкой подушкой, тёплым пледом и ларьком со свежей и наивкуснейшей выпечкой, что стояла неподалёку от дома Фёдора. Вещей у Осаму было немного — всего пару свитеров, одни штаны и кроссовки, одна рубашка; куртка — лишь джинсовка, но больше него самого места могли занять только книги, но оба они — читающие люди и, как позже оказалось, ещё и пишущие. Дазай оценил скромную квартирку как «весьма хорошенькую», а за чашкой чёрного чая, заваренного одним пакетиком на двоих, Осаму рассказал ему более внятно, кто он такой. Дазай оказался в России в возрасте девяти лет вместе со своей русской матушкой, когда отец, японец, ушёл от них — типичная русская семья, где ребёнок растёт без «сильного звена». Отчества у него не было. Когда пришло время получать паспорт, необходимо было взять отчество. И парню приписали отчество его матушки. Японского Осаму уже не помнил. Едва ли бы он смог написать своё имя иероглифами. «Не знаю, чем, но по приезду сюда, в Россию, мне приелась эта литература, — рассказывает Дазай. — Знаешь... Ни в одном языке, наверное, нет столько слов, как в русском. Сколько же красивейших слов существует, сколько выражений, фразеологизмов, эпитетов! Весьма сильно оно приелась мне, что, как видишь, я сижу здесь.» — Люблю я очень Маяковского… — сказал как невзначай Осаму. — Да? — спросил Достоевский. — Почему же, позволь узнать? — Да он же на меня похож, — в ответ Дазай увидел вскинутую вопросительно бровь собеседника. — Сейчас объясню. Есть Маяковский такой: Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Продумана, выверена, проверена. Подъемля торжественно стих стокоперстый, клянусь — люблю неизменно и верно! — прочитал строчки шатен несоизмерительно красиво, чётко, уверенно, с идельно подобранной интонацией и жестикуляцией, а после сказал: — А ещё Маяковский может быть таким: Вы любите розы? а я на них срал! стране нужны паровозы, нам нужен металл! товарищ! не охай, не ахай! не дёргай узду! коль выполнил план, посылай всех в пизду не выполнил — сам иди на хуй! Было, конечно, неожиданно слышать нецензурные слова от такого прилежного студента, однако это было даже забавно. Парни смотрели друг на друга буквально с секунду, а потом засмеялись — один громче второго и по нарастающей, чуть ли не до истерично-задыхающегося. Что же такого могло их рассмешить? К сожалению, они не смогли бы ответить, но просмеялись вплоть до дичайшей боли в животе. Сонное утро. Парни уснули ближе к четырём часам утра, потому что играли на гитаре какие-то песни. Осень выдалась холодной и в этом райончике дома были старёхонькие, так что по ногам всегда тянул сквозняк, ложась на старый замызганный ламинат. Они ничего не придумали лучше, чем согревать себя водкой под эти песни. Закуски, кроме позавчерашнего чёрного, уже слегка подсохшего, хлеба, у них и не было. После они уселись в раскладном диване под одним клетчатым пледом, пока Достоевский рассказывал что-то из лингвистики, ведь у Дазая всё равно проскакивали ошибки в речи. Фёдор услышал сопение парня, что уже успел уложить голову на его плечо и едва коснулся сухими горячими губами его макушки, а тот слегка улыбнулся сквозь сон. Сейчас они пили горячий чай, нещадно обжигая язык и горло, а всё ради того, чтобы согреться. Этот кипяток, кажется, мог расплавить их внутренние органы. Зато было не так уж и холодно. Бинты Осаму размотались за сон и были видны светлые полоски шрамов из прошлого. Особенно привлекла внимание шея — там осталась тёмная полоска от верёвки. Достоевский представил, как однажды приходит домой и видит, как Дазай повесился на ручке двери, потому что люстр в его доме не было — лишь хлиплые лампочки на парочке проводов свисают с потресканного потолка. Осаму заметил этот задумчивый взгляд Достоевского, который уже унёс парня в какие-то неведомые дали. — О чём ты задумался? — вопрос Дазая заставил фёдора вернуться сюда. — Да так. лишь о том, как твоё имя звучало бы на русском, — ответил он, хрустя сушкой. Кстати, об этом[имени] он думал довольно-таки давно. — О, ну и как же? — поинтересовался Осаму, улыбнувшись и опёршись о руку, меж пальцев которой была почти скуренная сигарета. — Посвяти меня в свои фантазии. — Александр, — коротко ответил брюнет и отпил чай. — И почему же? Оно ведь даже не созвучно с моим настоящим. — Скажи спасибо, что не Онуфрий или Ольгерд. Вообще я сначала думал, что это будет «Олег», потому что оно начинается на букву «о», но когда я услышал твоё имя впервые, мне показалось, что ты сказал «Саня», — Фёдор на этом моменте даже посмеялся, мол, ну такого бы ты точно не сказал членам приёмной комиссии. — Поэтому Александр. Александр Емельянович, — последнюю фразу Фёдор сказал с наигранным выражением, немного иронично, как бы высмеивая свою идею. Дазай только хихикнул на это ответил: — Вот оно как, получается. Неплохой ход. Фёдор молча взял руку Осаму и сушка оказалась на безымянном пальце. Парни переглянулись и улыбнулись. Что ж такое? Они уже не скрывали своей симпатии друг к другу, но всё равно между ними было это нелепое стеснение. А перед чем? Потом Фёдор стал постоянно окликать его этим именем. Иногда он применял производные: «Саня», «Сашка», «Лекс», «Лексан», «Шура». К последнему Достоевский не особо-то питал особую любовь, а вот Дазай наоборот больше предпочитал «Шуру», нежели «Лекса» или «Лексана».

***

Тихо. Ни глухого соседа, что выкрутил бы свой телевизор невъебенно громко, ни даже попсовой музыки от соседей сверху и снизу. Фёдор был на кухне и домывал за собой чашку после чая. Слышалось, как вода стекала негромко, слабенькой струйкой — парни старались экономить. Дазай же сидел с гитарой в руках в тихой квартирке и ждал, пока Достоевский присоединится к нему. Он еле слышно перебирал по струнам покрасневшими пальцами. Только Фёдор закончил и оказался на пороге, Осаму начал играть знакомые мотивы лёгкой ритмичной песни. — Я ворвался в твою жизнь и ты обалдел, да? — улыбнувшись, начал Осаму. Он видел ту забавную реакцию Достоевского, ведь песни, которые они поют, посвящаются девушкам, а они тут выкручиваются с заменой на мужской род. — Я захотел любви, ты же не захотел… Может, я чё не то говорю, но ты послушай, послушай… — Я же дарю тебе звезду, продаю свою душу. Напряги ж свои уши, — подхватил Фёдор, садясь рядом с играющим на краешек раскладного дивана. — Мне так мечталось, чтобы люди хотели иначе. Мм, незадача, сам попал под разрачу.

Они пели уже вместе: Там первый снег, даже он ни к чему Ты молчишь, а послушай Боже ж, я — циник, а ты говоришь про какую-то душу Пожалей мои уши, ммм Я понимаю — ни к чему разговоры Я не хочу с тобой ссоры Веришь? Больше — знаешь Можно слететь, улететь, налетаться Может уйти, либо остаться Но ты же таешь.

Осаму остановил свою ладонь на струнах и взглянул на Фёдора, что встретился с ним взглядом. Достоевский не дурак и сразу понял намёк — аккуратно коснулся шеи парня, одной рукой забираясь в волосы и приблизился к нему, опаливая губы горячим дыханием, затем целуя эти же губы. Такие мягкие, немного холодные и влажные. Одной рукой Осаму придерживал любимый музыкальный инструмент, а другой приобнимал возлюбленного, отвечая на тот лёгкий поцелуй. Фёдору так нравится, когда Осаму в зимние суровые вечера, укутавшись в плед и выпив три стопки алкоголя, морщился чуть-чуть, брал холодную, слегка пыльную гитару в свои тонкие руки и начинал играть Земфиру. Этот осмелевший после алкоголя парень всегда брался за музыкальный инструмент, превосходно попевая песню. Особенно Достоевскому полюбилось, как он поёт «Ромашки». Дазай не был мерзляком — спокойно мог выйти в одних трусах и увалиться в сугроб и валяться там, пока Достоевский сам его оттуда не достанет, а на следующий день, ругая его, будет сбивать этому придурку, что постоянно хихикает и подмечает, какой же Фёдор заботливый, температуру. А вот с наступлением весенней теплоты вперемешку со слякотью, щебетанием птиц за окном и долгими светлыми вечерами, когда после зимних суровых холодов, прямо-таки на душе ощущалась эта свобода, Осаму любил петь Сплина или Виктора Цоя. Дазай мог переключаться с весёлой и динамичной песни «Мы сидели и курили», «Группа крови», «Любовь идёт по проводам» или «Звезда по имени Солнце» на более спокойные, вроде «Закрой за мной дверь», «Петербургская свадьба» или «Романс». Фёдор знал все песни и подпевал ему. Иногда парни бесились и уже без гитары орали песни Егора Летова, Короля и Шута, Порнофильмы. Они заливисто смеялись, когда соседи стучали по батареям или приходили к ним и бились во входную дверь, чтобы молодые люди были тише. Но нет, эти молодые люди вдвоём были громче, наверное, ядерного взрыва. Если Дазаю дать слишком много выпить, он просто начнёт орать во всю глотку, но с заплетающимся языком, песню «Мальчик» Земфиры. Парни были спокойны лишь тогда, когда им нужно было готовиться к зачёту или экзамену. Первый месяц лета медленно подходил к концу, перевалив за середину, но ещё не доходя до двадцатых чисел. До сессии остаётся всего ничего, но парням не страшно. Почти. Достоевскому, правда, сложно даётся анализ текстов, а Дазаю — древнерусский язык. Ух, чтоб чёрт его побрал! Летние ночи манили своей красотой и тишиной, светлостью неба и короткой продолжительностью ночей. Ветер поначалу был тёплым и не заставлял дрожать, а позже, когда земля остудилась, нужно кутаться в одежду и поскорее. — Эй, куда мы идём? — спрашивает Осаму, раз, наверное, двадцатый. — Бля, Саш, честное слово… — Фёдор Михайлович! — Александр Емельянович! Парни после этого смеялись и этот случай — не исключение. — Ладно-ладно… — произнёс Достоевский, когда они стояли уже около лестницы, которая вела на крышу дома. — Поклянись мне, что ты не спрыгнешь. — Сударь, — Осаму присел на одно колено, положив руку на сердце, — клянусь всем тем, что мне дала сама Судьба. Клянусь, что я, Александр Емельянович, не буду совершать столь опреметчивых поступков! — Прекрасно, мой дорогой друг. Поднимись и пойдём за мной. — Друг? — по-детски обиженно спросил Дазай. Вот точно ребёнок, ей-богу. — Любимейший, — слегка устало, а после без ноток грубости, мягко и нежно продолжил: — попрошу Вас не выёбываться, иначе наше тайное свидание придётся отменить. Достоевский полез наверх, отворив дверь-люк. Он аккуратно ступил на металлическую крышу, которая, к слову, была неровной. Дазай охнул, когда забрался сюда. Открывался невообразимый вид: низкие дома показывали крыши во всей своей красе, выдны вкрапления горящих окон на смеркающемся фоне. Дул ещё тёплый ветерок. — Ты боялся, что я спрыгну отсюда, что ли? — Вроде того… — ответил Достоевский. Он была одет как и всегда, но на его плечах был плащ, а на голове красовалась шапка-ушанка, которую Осаму так любил забирать. — Да ну нет... Здесь слишком красиво, чтобы обрывать здесь жизнь. К тому же у меня появилась веская причина жить. Достоевский снял с себя шапку, накинул на голову парня и, не отпуская ткань, что закрывает уши, притянул к себе его ближе, быстро целуя в губы. Да и не поцелуй это был вовсе — лишь касание. Зато какое! Оно прямо-таки пьянило, причём обоих парней сразу. — Пойдём быстрее. — К чему такая спешка, мой возлюбленный? — промурлыкал Дазай. — Лекс, прекрати зубы заговаривать. Идём быстрее, говорю тебе, — Фёдор взял парня за руку и быстрым шагом они преодолели расстояние до одного из концов крыши. — Опять Лекс… уж лучше Шуркой зови, — улыбнулся он. Фёдор усмехнулся и привёл Осаму к краю крыши, где уже было постелено тонкое покрывало, притащенное из дома, и рядом стояла какая-то тряпичная старенькая сумка. Дазай, конечно, догадывался, что хочет устроить его парень, ведь сегодня девятнадцатое июня. — Не умею я толкать красивых речей, когда нужно, Лекс, знаешь… — начал Достоевский. Он достал из сумки бутылку водки — такую вот страсть они имели к этому спиртному — и что-то ещё. Было темновато, чтобы разглядеть, но он подал это после Дазаю в руки: — Вот. — Чт… Осаму увидел в своей руке консервную банку с надписью «консервированный краб». Признаться — Дазай любил их в любом виде, но здесь, в России, такое удовольствие достать было довольно трудно. Дорого. — Ты серьёзно сейчас? — в неком изумлении произнёс Дазай. — У меня имеется ещё одна банка, — безучастно, будто бы это обыденная вещь, ответил Фёдор. — Ты же любишь их, давай. Осаму усмехнулся чуть-чуть от радости и крепко обнял возлюбленного, а тот, обняв в ответ, позже похлопал по спине, мол, не стоит таких благодарностей. Дазай, открыв консервную банку ножом, что был так любезно прихвачен Достоевским, как и вилка, которой Лекс уплетал этих крабов, медленно жуя, растягивая момент. Конечно не поделиться и не накормить ими Фёдора он ну просто не мог. Точнее, они закусывали крабом водку. Спиртное грело тело. А ещё грелись горячими поцелуями, нежными объятиями. Было не так холодно. — Честно признаться... — Дазай сидел уже чуть сзади Фёдора. — Я так воодушевлён этим днём... Спасибо тебе. — Я рад, что тебе понравилось. Ночное небо так внезапно повисло над их головами — парни даже не сумели заметить, когда сумерки перетекли в вечер, а вечер — в ночь. Вкрапления звёзд были ясно видны на едва тёмно-синем небосводе. Внизу шумели старенькие машины. Было слышно, как люди хлопают дверями парадной, слышен лай крупной собаки где-то вдалеке. Парни лежали на покрывале и смотрели вверх. Осаму читал стихи Маяковского о любви, так идеально. Даже будучи пьяным он не забывает правильную интонацию, ведь его стихи довольно трудно читать и воспринимать без правильного чтения. Достоевский приподнялся на локте и теперь смотрел на любимого, что, не останавливаясь от чтения очередного стихотворения, взглянул в ответ. После успешно закрытой сессии(не учитывая то, что Дазаю пришлось чуть ли не на Эверест забраться и танго станцевать, чтобы по древнерусскому ему поставили четыре), Осаму устроился в ту библиотеку, где жил ранее, на подработку, чтобы хоть какая-то копейка была. Там в один день, пока Дазай сидел и читал книгу, сидя на регистрации в тихой библиотеке, с громким скрипом несмело отворилась дверь. Он подумал, что это Фёдор пришёл от скуки. Достоевский писал дипломные работы, сочинения или просто занимался редактурой текстов, но быстро заканчивал работу, поэтому приходил в библиотеку. Но это был не он. В пороге показался низкий парень с огненно-рыжими волосами и голубыми, словно ясное небо в знойный день, глазами. Он был одет в тусклого цвета бежевую вязаную кофту, поверх — лёгкая чёрная куртка, и тонкие брюки тёмного цвета. Он сразу глянул туда, где сидел Дазай и было понятно по взгляду, что он несколько в замешательстве. Осаму закрыл книгу и выжидающе смотрел на него. — Добрый день, — не совсем по-русски произнёс он, после долго мялся. Наверное, этот язык давался ему тяжело. — Тут парень... у него светлые волосы... — Неуверенно произнёс парень. — Гоголь? — резво спросил шатен и, получив в ответ кивок, встал с деревянного скрипучего стула и удалился в подсобное помещение, что проходило через читательский зал. Николай быстро нашёлся. Услышав о рыжем парне, что едва говорит на русском, он в спешке поблагодарил Осаму и ушёл, сказав, что с него причитается. Дазай где-то про себя подметил, что они даже неплохо смотрятся вместе. Потом от Гоголя он узнал, что этот рыжий парень — ученик по обмену из Японии и познакомились они здесь же. «Ого, он не похож на японца,» — с ноткой удивления произнёс Осаму. «Да... У него корни из Ирландии, кстати. Рыжий такой... классный,» — мечтательно ответил блондин. Дазай ничего так-то не ответил. Было видно, что эти двое любят друг друга, но шатен не стал расспрашивать.

***

Форточка открыта. Стоял свежий воздух зелени с ароматом цветов вперемешку с горьким сигаретным дымом. Маленькая кухонька. За окном — солнечный день. Кое-где громко разговаривают соседи, а где — пришли шумные дети из соседнего двора. Едва слышно, где-то на фоне, создавая общую картину, играет хлиплое радио. Жужжит немного холодильник. Дазай сидел за столиком на табуретке и придвинул чашку с чаем, когда Достоевский снял чайник с газовой плиты и налил в ёмкость кипяток. Фёдор даже поджёг дешёвую сигарету об этот синий огонь, пока грелась вода. Осаму внимательно водил взглядом по строчкам и читал вслух первый роман Фёдора. Он написан довольно просто и читается легче, чем литература, что задают прочитать по учебной программе. Да и стиль письма Достоевского его хорошенько впечатлял — это ведь восхитительно! Иногда шатен попивал чай и просил сигарету у Фёдора, затягивался, и выдыхал этот серый дым из лёгких, что немного оцарапывал горло. Откашливаясь, чтобы избавиться от неприятного чувства, Дазай продолжал читать вслух, перелистывая страницы этой скудненькой тетради. — Что ж... Я впечатлён! — воскликнул Осаму, наконец, взяв в руки чашку уже холодного чая, что покрылся на поверхности прозрачной плёнкой. Он отпил, сделал довольно большой глоток. — Правда? — Да... Твой роман чётко даёт понять, что не надо опускать руки, как не было сложно. Жизнь она всегда с проблемами и от них никудашеньки не деться. С ними надо бороться. В любви... надо быть осторожным и не причинять зла, и тогда будет обоим счастье.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты