Великий благодетель

Джен
NC-17
Закончен
0
автор
Размер:
Мини, 12 страниц, 1 часть
Описание:
История ужасов с высокой детализацией и погружением)
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
0 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать
Настройки текста
Сивия Степановна — большая благодетельница. Она помогает нищим. Сивия удерживает часть зарплаты, распределяет её по дням и числу местных нищих на месяц, и подает милостыню каждый день, когда идет на работу. Работает она в конторе с бумагами, а живет на предпоследнем этаже многоквартирного дома в центре города. Вчера Сивия не проштамповала часть бумаг, поэтому сегодня встала пораньше, накинула халат, заварила кофе, отставила его остывать, и пошла переодеться. Приведя себя в порядок, она сняла с крючка ключи, бросила их в карман брюк, надела куртку, взяла сумочку, растеряно заглянула в неё, ничего не видя, Сивия вышла за дверь, замкнула замок, и поспешила на работу. Она редко выходила на улицу в такую рань. Вот, мимо пролетел бегун, обдав её смешанным духом пота и одеколона, где-то позади слышен шорох метлы дворника, скребущей волглый, щербатый асфальт. Воздух еще не пропитался выхлопными газами, напоенный влагой растаявшего тумана, он вдыхался особенно приятно, бодрил не хуже кофе. Сивия вышагивала так широко, как умела, через десять минут ей надо быть на остановке, еще через пять придет первый автобус. Вспомнив за оставленное кофе, Сивия остановилась, зачем-то поправила ремешок сумочки, и вновь пошла, но уже медленней, будто перебирая в памяти что еще она могла забыть. Возле остановки Сивию ждал первый нищий, зовут его Иванушкой. — Доброе утро, Нушка.— Так, «Нушкой», звала его Сивия. Не ожидая встретить в этот час Сивию, Нушка невольно развел руками, улыбнулся. — Мадам, что эт вы в такую рань поднялись? Неужто завал на работе? Ай-ай-ай. — Да, завал. Открыли новый отдел, с новыми бланками, по новым правилам заполнять их пришлось, никакой унификации! Сколько мы говорили, сколько жаловались, неужели нельзя обобщить порядок, схемы-то позволяют. Но нет, никто не хочет ничего менять, зачем, говорят, что-то менять, пока это работает? Ну, ясно: «пока это доходно». — Да-а, пока гром не грянет, мужик...— Иван совершенно не понимал о чем речь, но поддержать разговор было надо. — Вот-вот, не перекрестится начальник отдела, и замглавы центрального управления не пошевелится! А нам графы составляй, у меня каждый день по тысячи бланков только из трех первичных отделов, а теперь новый накинули, да по новым порядкам! Голова кругом идет.— Не глядя Сивия запустила руку под клапан сумочки, нащупывая бумажник, смотрела она в сторону, на дорогу, подходил её автобус. — С ума сойти, как вам удается столько дел делать, и оставаться такой неотразимой! — Ой, да ну тебя! Вот, держи.— Согретая комплиментом, Сивия сунула Ване отложенную часть денег, купюры были свернуты в трубочку, махнула рукой на его благодарности, и села в автобус. Этот автобус был таким же привычным, как лифт в своем доме. Сивия досконально (и невольно) изучила все особенности каждого сидения, она знала, что третье место в первом ряду продавлено, пятое твердое, на шестом сильно полопалась обивка, из трещин выглядывает поролон, на дальних угловых местах сквозит, потому что окна там плотно не закрываются, рассохлись резиновые прокладки. Больше всего ей нравилось за водительским креслом, именно туда Сивия и присела, попутно желая доброго утра водителю Сергею, и только усевшись, поняла, что за рулем не Сергей. В ответ он кивнул. Стало неловко, но исправляться сразу ей было тяжело, а с каждой секундой промедления всё невыносимей, пока, наконец, не прошло достаточно времени, чтобы признать поражение и смириться с оплошностью. «Но где же Сергей?» — Сивия подумала, а водитель наверняка умел читать мысли, ибо тут же сказал во всеуслышанье, но и как бы особо Сивии: «Сергей уволился, теперь он пингвинами в Антарктике занимается, переворачивает их, когда те падают на спину оттого, что задирают сильно голову, глазея на вертолет». Никто не понял, о чем говорит водитель. На остановке «Муниципалитет», или «Номер пять», Сивия сошла. Остановка эта представляла жалкое зрелище, еще более жалкое, чем бездомный, копошащийся в погнутой урне. — Здравствуй, Нико.— Так Сивия обратилась к Никите, второму нищему. Услыхав знакомый, и желанный голос, Никита резво обернулся, задел пяткой урну, та покосилась, и на удивление, стала ровней. — А что это вы спозаранку, Сивия Степанна? Видать начальству без вас никуда. — Да ну его, это начальство, понапридумывают нормативы, а ты крутись как белка на манеже, развлекай их сдачей планов и весели дебетом! А что в ответ? Лошади в цирке и той, вон, похлопают в другой раз, а мне за десять лет службы, веришь ли, Нико, ни один глава отдела, не говоря уже о корпусах, по плечу не похлопал, лестного слова не сказал...— Сивия всё говорила, жалилась, гневилась (но так, выгоревши), попутно шаря в сумочке, отыскивая в кошельке трубочку купюр для Нико, а он участливо то кивал, то вертел головой, то поддакивал, еще успевал вставить: «Вот ведь!.. Ну надо же!.. Не может быть!..» — ...Унификация я им говорю, зачем столько графов! А они мне — экспертная комиссия работает над этим, новые образцы будут точнее, следовательно, лаконичней! — Тут Сивия подала Нико подаяние, он поблагодарил, сунул купюры в единственный целый карман.— И слово еще такое «лаконичней», где он его выдрал? Из какого словаря? Небось в кино увидел! Вот так и живем, Нико, ну, бывай. Сивия махнула рукой, и пошла вдоль дороги по грязному тротуару. Под бордюр забились, словно тараканы — размокшие окурки, в лужах поблескивали целлофановые пакеты, а из щелей пробивалась прибитая пешеходами трава, в которой проглядывал разный сор и бумажки. В этом городе никому нет дела до чистоты на улицах, все сорят, и так было всегда. Контора Сивии находится в трехэтажном здании возле объездной дороги, здесь всегда шумно и загазовано, никто не любит этот район, кроме пьянчуг, гурбящихся вокруг ржавого сигаретного ларька, где от двери наливают самогон, «палёнку», и другую бурду в «одноразовые» пластиковые рифленые прозрачные стаканчики, испив зелья, их тут же бросают в картонную коробку с промокшим до земли дном, и накрывают тряпкой до следующего раза. Когда Сивия заходила в здание, она кинула небрежный взгляд на ларек через дорогу: двое пьяниц о чем-то спорили, третий справлял нужду под ларек, а четвертый, взявшись за голову, сидел на перевернутом ящике для бутылок. В здании еще никого не было, кроме уборщицы, елозившей изорванной тряпкой на швабре по облезлым плинтусам, и престарелого охранника с полуопущенными веками, он всегда сидел за приемной стойкой на складном засаленном брезентовом стуле, и смотрел портативный телевизор. Охранник всех узнавал по звуку походки, на своих никогда не оборачивался, а на приветствия (какими бы они ни были) лишь слегка кивал и еле слышно отвечал: «Добрый». Сивия зашла, раскрыв дверь чуть шире, чем обычно, не взглянув в сторону охранника, быстрым шагом, минуя повисшую на швабре уборщицу, прошла короткий коридор, завернула за побитый угол, и по широкой цементной лестнице, отстукивая каблуками, поднялась на второй этаж. Охранник с натугой поднялся, держась за пояс обеими руками, вышел из-за стойки, стал напротив уборщицы и беззвучно, лишь подняв подбородок как бы спросил: «Кто это был». — Да, то Сива. Ну, Степанна.— Уборщица отвечала вполголоса, то ли боясь кого разбудить, то ли быть услышанной Сивией. Еще чуть приподняв голову, охранник понимающе и удивленно сжал губы, развернулся, уловил свое мутное отражение в стеклах двери, подумал, что стоило бы уже побриться, и, сняв руки с пояса, вернулся за стойку, с минуту смотрел телевизор стоя, потом сел. Весь второй этаж опоясывал один длинный коридор, его пол укрыт уже не ясно какого цвета дорожкой, на входе лежала мокрая тряпка для ног, Сивия на ней остановилась, обтерла полукруговым движением подошвы, и, словно не останавливалась — так же энергично двинулась в свой кабинет. Номер на двери кабинета давно отпал, хотя неокрашенное место под ним осталось, а вот за табличкой с именем сбоку на стене следили, протирали от пыли, раз в год меняли бумажный вкладыш. Кабинет Сивии небольшой, напротив двери «голое» окно, по сторонам ниши: слева стоит тяжелый лакированный письменный стол, справа два высоких шкафа с застекленными дверцами. В одном углу картотека, в другом папоротник. Сивия зашла, аккуратно прикрыла двери, сняла верхнюю одежду, и вместе с сумочкой повесила на вешалку. Пройдя полпути до рабочего места, она вдруг встала, вернулась к вешалке, достала из сумочки пудреницу, открыла, посмотрелась в зеркальце, поправила волосы, и, положив пудреницу, прошла к окну выглянуть на оживившуюся улицу... села за стол, на котором её ждали несколько стопок с папками. Она раскрывала их по две, клала рядом, доставала бланки, заполняла определенные графы, сверялась по номеру бланка с таблицей соответствия, если всё в порядке, подкладывала заполненные листы под последний бланк в папке. Новые бланки помечались желтой полоской с краю, такие нужно было заполнять не только по таблицам соответствия, но и нормативным спискам, потому что таблицы соответствия устарели, их решили заменить нормативами. Через два часа в кабинет Сивии постучали, и тут же вошли, это был директор Владислав Петрович. Говорить тихо он не умел, руки его то разлетались, то хлопали и потирались, то приземлялись на бока. Владислав Петрович всегда улыбался, и никогда никого не дослушивал, он говорил свое, ему что-то отвечали, а он, кидая: «Ну, понятно», удалялся по своим следующим делам, словно собеседник переставал существовать. — Сивия Степанна, доброе утречко, мне тут доложили, что вы пораньше сегодня? — Да, я поняла что к чему со статистикой, весь вечер вчера голову ломала, и вот... — Передайте пожалуйста Марфе Григорьевне, что сегодня после обеда надо обязательно сдать квартальный отчет! — А как же, передам на обеде, я её каждый день вижу в столовой. Но подождите, почему квартальный... — Вы говорили про унификацию, так вот, бланки решено стандартизировать по первому нормативу. Всё, Сивия Степановна, Рим высказался, дело закрыто! Комиссия не будет пересматривать нормы, вы рады? — Владислав Петрович, ну хоть что-то! Ну хоть что-то, Владислав Петрович, но работать по таблицам и нормативам, да еще таким разнобойным просто невозможно! Шаблоны простые, а вот подыскивать содержание в этой куче новых значений, это, вообще, человеку под силу?!.. Она продолжала говорить минут десять, но директор вышел из кабинета еще на «хоть что-то», а когда Сивия окончила тираду, то, как ни в чем не бывало возвратилась к работе, не заботясь о том, здесь ли еще директор. Обедали сотрудники конторы в соседнем здании с вывеской «Столовая», некогда эта вывеска подсвечивалась, ныне же проржавела и осела, за ней, под опорой устроили гнездо осы. В былые времена столовая занимала весь первый этаж, здесь помещалось двадцать столиков, пять витрин, у стены при входе стояло три стенда со стенгазетой, советами о личной гигиене, бюллетенем «Как помочь подавившемуся человеку», информацией для потребителя, книгой «Жалоб и предложений». Дальний угол занимала тумба с радио, сбоку от неё блестело пять подвесных рукомойников, с мылом, пахнущим розами, на ребристом борту, а цоканье каблуков увесистой официантки в белом кружевном переднике и белом же накрахмаленном чепчике разносилось эхом. Сивия зашла в столовую придерживая сумочку, все пять столиков были заняты, за крайним сидела Марфа Григорьевна, болтала с двумя знакомыми из соседних отделов, при этом небрежно пережевывая бутерброд с колбасой и сыром. Сивия неспешно прошлась в дальний угол, подалась вбок, вдоль стены, изуродованной пятью выбоинами, тогда уперлась в витрину, и спросила худосочную продавщицу, по совместительству вымученную на вид официантку,— что сегодня в меню. — Ботва с гренками и луковой зажаркой на первое, макароны со сливочным соусом и зеленью на второе, маффины с вишней на закуску...— Тут она остановилась, то ли припоминая что дальше в меню, то ли выжидая реакции Сивии. — А пить что? — Сегодня пьем липовый чай,— Дальше она говорила заученной скороговоркой: — Если брать с собой — в два пакета, запивку не выдаем, блюда теплые, повторно не разогреваем. Что будете? Скороговорку эту Сивия хорошо знала, и не слушала: найдя в сумочке кошелек, она отсчитывала на обед деньги. Положив купюру и пару монет, сказала: «Первое-второе на поднос, закуску с собой, чай без сахара». Так она обедала каждый день, и если бы продавщица была не такой уставшей, то ли от работы, то ли от жизни, могла бы начать выкладывать на поднос «первое-второе» не дожидаясь, пока Сивия кончит заказ, так же, как та потянулась за деньгами, не дожидаясь окончания разъяснений. Блюда на поднос продавщица метала точно олимпийский чемпион, не роняя с тарелок ни крошек, ни капель. Сивия всё это уже видела, интересней ей было наблюдать за столиками, когда же освободится место. Закрыв коричневый бумажный пакет с закуской, продавщица вогнала стакан с чуть теплым чаем в специальное углубление подноса, сказала: «Ваш заказ. Берете, или подать?» Мужчина в пиджаке не по размеру встал из-за стола позади Марфы Григорьевны. Сивия схватила поднос, уже в движении, через плечо ответила: «Беру», и заняла место мужчины, села на туго набитое пеной сиденье, еще теплое, обшитое грязно-желтой ворсящейся бейкой. Рядом молча обедали незнакомые лица, Сивия лишь раз глянула на них, подумала: «С улицы», что значит — не из конторы, и стала хлебать первое, жадно, почти не жуя глотала ботву, отодвигала гренки, дабы раскисли, поглядывала за Марфой. Макаронам Сивия уделила больше внимания, ела их со вкусом, распробовала сливочный соус, отмечая его свежесть, вылила всё без остатка в тарелку. Тут-то до неё дошел аромат липы из чая, тонкий, как папиросная бумага, жидкий, как волосы щекастого соседа, отдающий сырой кладовой, где она хранилась. Не зная от чего, на одну сторону Сивия покривилась, глянула в чашку, чаинки еще не осели, да и не осядут уже. В окне мелькали люди: в пальто, куртках, пиджаках, жакетах, с сумками через плечо, с пластиковыми пакетами, кто в перчатках, кто держа руки в карманах, они проходили мимо, глядя под ноги, редко кто косился в сторону, на дорогу, или на окно «Столовой». Сивия уже заканчивала с макаронами, как поднялась Марфа и её собеседники. Она сняла со спинки стула сумочку, повернулась, и встретилась взглядом с Сивией. — Марфа Григорьевна, приятного аппетита...— Марфа учтиво отвечала, а Сивия продолжала: — Тут такое дело, ко мне утром заходил Владислав Петрович, слезно просил вам передать, значит, что сегодня, понимаете? Обязательно сегодня принести ему квартальный отчет... — Как сегодня?! — Сама не знаю что за перестановки, еще комиссия эта, обновления, я спросила у него, сказал, «финита ля комедия», или что-то в этом духе. В общем, никто ничего не знает. — Ну да, а дело делай, значит. — Я о том же, графы эти чудовищные видели? Нормативные списки — все новые, столько мы эти таблицы делали, учетов сколько было, а теперь наново процесс выводить, ну куда это годится? А он говорит, комиссия, мол, решила да постановила. Поправки выкинули, оптимизацию не учли... — Да, хоть бы темпы сбавили, приспособиться время дали. — И того нет! Самого простого! Марфа Григорьевна, я вам сказала, передала, за отчет знайте. — Ох уж этот Владислав Петрович! Себе на уме человек. — И не говори, повезло нам с директором. Единомыслие проявило у них улыбки. К последнему столику подошла продавщица-официантка, убрала три подноса, прошлась разлезшейся тряпкой по крышке, задвинула стулья. Марфа Григорьевна еще раз пожелав приятного аппетита Сивии, возвращалась в контору, вскоре за ней последовала и Сивия. Выйдя на улицу, она видела, как Марфа заходит в контору.

* * *

Выходные Сивия проводила в разных делах. В субботу она пила слабо подсахаренный кофе без всякой закуски, затем брала метлу из прикрытого дерюгой угла, и подметала издали к входной двери: сперва спальню, затем кухню, наполовину коридор, столовую, и коридор уже до конца. Затем, в той же последовательности она мыла полы. Особого внимания требовала ванная комната, потому что тут была душевая кабинка для бездомных, и ванная для Сивии. Надев защитные очки и толстые резиновые перчатки, она обрабатывала кафель, керамические детали и металлические поверхности агрессивными моющими средствами. Заканчивалась уборка в ванной протиранием зеркала в безыскусной раме, и натиранием смесителя из нержавейки. Если планировался визит бездомного, на полку в душевой Сивия клала одноразовое жидкое мыло в герметичной упаковке, такого же формата гель, шампунь, дезинфицирующее средство, а на держатель вешала бумажное полотенце. Использованные тряпки бросались в мусорный пакет. Не менее тщательно Сивия убиралась на кухне, ведь там было предназначенное бездомному место: деревянный складной столик из ольхи, раскладной трубчатый алюминиевый стул со спинкой и сидением из полосатого полиэстера; сама же Сивия ела в столовой. Пыль на шкафах Сивия сперва прибивала водой из распылителя, потом собирала влажной салфеткой из микрофибры. Раз в месяц она меняла занавески: лиловые ажурные органзовые, на бежевый гладкий тюль, устраивала стирку, и мыла окна. В последнюю очередь Сивия прибиралась в спальне, там она протирала стеллажи с некоторыми банками. И хотя лестничную площадку мыла уборщица из домоуправления, Сивии никогда не нравилась её «халтура», как она выражалась про себя, и в жалобах главной по дому. Поэтому, закончив наводить чистоту дома, Сивия вымывала еще и свою лестничную площадку, а отработанную воду выливала в две кадки с гибискусами на пролете ниже, которые она привезла с дачи. Воскресенье Сивии обычно начиналось с утренней зарядки под музыку из радио, не то, чтобы она была такой уж сторонницей здорового образа жизни, просто зарядка помогала проснуться. С ясной головой, взбодрившись, Сивия отправлялась на дачу. Пробыв там до обеда, возвращалась домой, отдыхала, лежа на кушетке, почитывая газету, либо журнал. Часов с трех готовила кушанья на поздний ужин, в основном мясные, рыбные. В шесть вечера собиралась, и шла в богадельню. Единственная в городе богадельня находится в старой части города. Это обветшалое двухэтажное кирпичное здание с двускатной деревянной крышей, потемневшим фронтоном, некогда его украшал рельефный орнамент, ныне стертый ветрами и дождями, как и розетки на раскрошившемся карнизе. Большие незашторенные окна первого этажа выходили на улицу. На втором этаже окон больше, но они куда меньше. Ко входу ведут три широкие, низкие каменные ступеньки, их края настолько скруглились за годы шарканья грубой обувью, что пришлось прибивать металлические уголки, тоже, впрочем, уже «отполированные». Сосновая входная дверь скрипучая, армирована лакированной жестью, с массивной кованной ржавой ручкой. Ровно в шесть вечера одутлый сторож в пожелтевшей белой рубашке и темно-синих брюках с черным кожаным поясом, на котором покачивалась резиновая дубинка и связка ключей, вставал с кресла в углу гардероба, шел через двустворчатые, выкрашенные зеленой краской двери в прихожую, где открывал электрощиток, опускал красный тумблер: включалось уличное освещение. Опускал желтый тумблер: включался свет в прихожей и гардеробе. Третьим опускал оранжевый тумблер: появлялся свет в столовой. Закрыв электрощиток, охранник прислушивался... на лестнице уже болтали бродяги, хотя до ужина еще час: — О! Что, шесть уже? Хорош, я полчаса добирался. — Слушай, братишка, у тебя как с сигаретками? — Двадцать лет назад последнюю скурил... вместе с хатой. — Бросил значит? — Ну как тебе сказать покультурней? — Ладно, а где пасешься? — Да по Окружной хожу, там три магазина продуктовых, и наливайка серая. У нас бригада: четыре бедолаги. А сам откуда? — Я с Южного, в переходах в основном, да по стеклотаре. А тут впервые, знаешь ли, один залетный тип нащебетал, мол, кормят по воскресеньям на халяву. — Да, есть такое. — Лампы как разгорелись-то. Рабочие богадельни заходили через служебный вход позади: это неприметное крыльцо с железными перилами, и железной дверью, громко хлопающей, если её не придержать. Как раз сейчас Сивия прошла в калитку высокого каменного забора из переулка, и оказалась на плохо освещенной территории богадельни. Почти бегом Сивия шла к крыльцу по узкой кирпичной дорожке, полы её бежевого плаща разлетались, щеки разгорячились, каблуки гулко отстукивали. Взлетев на крыльцо, она взялась за ручку двери, и услышала позади скрип калитки: кто-то шел следом. Сивия подумала, это, верно, повариха, та всегда приходит за ней, или голосистая посудомойка с золотыми зубами. Из раздумий её выбил грохот захлопнувшейся двери, которую она не придержала. На миг остановившись, Сивия повернула из коридора и, одной рукой расстегивая плащ, другой тянула дверь гардеробной. Номерков, или чего подобного за вещи тут не полагалось, люди все свои, а вместо гардеробщика — сторож Петр Григорыч. Завидев Сивию, Петр Григорыч словесно развел руки, словно принимая дорогого гостя: — О, Сивия Степанна, рад видеть, вы как всегда первая. Ольге бы нашей, Федоровна, у вас поучиться, а? — Сам же он оставался в кресле неподвижным, и невидимым за вешалками, почитывал журнал без обложки. — Да ей хоть кол на голове чеши, всё равно опоздает.— Сивия вешала плащ на то же место, что и всегда. Сивия работала в богадельне третью неделю, и каждый раз этот разговор начинался одинаково, и всегда полотерка Ольга Федоровна опаздывала. Лишь однажды она пришла раньше на целый час, но оказалось, попросту забыла перевести время с летнего на зимнее, пришлось ей вернуться домой: в тот день она опоздала в богадельню пуще прежнего. С тех пор Ольга Федоровна стала внимательней, старается опаздывать в одно время. В гардеробную вошла окладистая дама в шляпке с козырьком, коротком пончо, подбитым истасканным искусственным мехом, и черной глянцевой сумкой из «крокодиловой» кожи, на которой блестела крупная позолоченная застежка, через плечо. Вкрадчивый голос дамы цедился сквозь зубы, словно мука сквозь сито: — Здравия желаю, воскресные труженики.— Такое приветствие выдавало в ней жену военного, чем она гордилась вслух при каждом удобном (и не очень) случае, на деле же брак был ей тягостен, особенно когда приходилось терпеть побои, и словесные унижения пьяного мужа перед друзьями на кухне. — А вот и Анфиса Иннокентиевна, кормилица наша.— Петр Григорыч сыпал заготовленными фразами, даже не ведя бровью. — Вы прямо по пятам, Анфиса, дорогая. — А я вас видела, Сивия, вы как раз заходили, когда я вошла. — Сейчас и ваша подруга подоспеет. — Она звонила, сказала на пятнадцать минут её ждать позже сегодня. — А что так? Анфиса Иннокентиевна всегда удивлялась бестактности, каждый раз аккуратно берясь указательным и большим пальцем за козырек шляпки, даже если шляпки нет. Сивия спросила без задней мысли, чисто из любопытства. Пялясь на Анфису, она ждала ответа. — Да гости, кажется, к ней наведались издалека, дальние родственники... телеграммку-то подали, да её на магистральном отделении утеряли, вот и получилось, что как бы без предупреждения явились... — А-а, ну да, да, явились, не запылились! Ха-ха-ха! Такое окончание разговора показалось Сивии идеальным, потому что отвечало двум требованиям хорошего тона непринужденной приятельской беседы: шуточности, и остроумию. Что правда, ответная улыбка Анфисы получилась двусмысленной. — Петр Григорыч, а у нас сегодня особых гостей не предвидится? Временами в богадельню наведывались из правительства, общественники, дельцы, дабы поучаствовать в жизни заведения, кто словом, кто делом. — Нет, звонков не было.— Почему-то Петр Григорыч оторвался от журнала, отстраненно посмотрел перед собой, будто пытаясь понять: что он сказал, действительно ли не было звонков, или, что он читает, и вновь погрузился в чтение безымянного журнала. Сивия сказала: «Ну и ладно, спокойней будет!» — Поправила рукава, и вышла в прихожую. За входной дверью гудели голоса бездомных, Сивия, не сбавляя шаг покосилась на шум, и двинула увесистые дубовые створки дверей столовой. Одну створку она придержала, доведя до стены, закрепила крючком, другая стукнулась о резиновый бампер на плинтусе, стала закрываться, тогда Сивия подоспела и к ней. В столовой три длинных стола, по две лавки у каждого, только правый с одной, место второй занимают разноцветные пластиковые стулья и табуретки с перфорированным сидением. Помещение освещается шестью старыми, медными восьмирожковыми люстрами, плафоны их давно побились, а лампочек на каждой, в лучшем случае шесть. Впрочем, тусклое освещение в таком месте предпочтительней, ибо оно не выявляет всей убогости окружения, и в особенности, столующийхся. Сейчас их изнеможенные серые лица мелькали в окнах, некоторые заглядывали, одни открывали рот, будто прося пищи, или хватая воздух, как рыба, выброшенная на лед, так они разговаривали, другие безутешно молчали. Были и такие, кто смеялся, несмотря на судьбу и пробелы между зубов. На смежной с кухней стене висело три корявых рукомойника, в каждом лежал кусок хозяйственного мыла. Сивия прошла зал, направляясь на кухню, на пороге её остановила похвальба вошедшей Анфисы Иннокентиевны Петру Григорычу: «Молодец, Петр Григорыч, расставил уже все стульчики, табуреточки». Сивия могла промолчать, даже не останавливаться, ведь Анфиса говорила скорей к себе, и всё же ответила: — Ага, а вот лавку до сих пор не починили. Анфиса что-то сказала, но Сивия уже была на кухне. С потолка здесь свисали длинные лампы дневного света, обросшие жиром, некоторые мигали, выключались и включились сами собой. Стены выложены белым кафелем с оранжевым узором, дощатые полы сильно потерлись у рабочих мест около дальней стены. Сбитый воздух отсюда не выветривался, а вытяжка сильно гудела и посвистывала. Единственно, что блестело на кухне, так это нержавеющие столы, посуда, и глаза шеф-повара — Анфисы Иннокентиевны. Она любила свое дело и ей было всё равно для кого готовить, работать платно или бесплатно, главное стоять у плиты в белом фартуке да в накрахмаленном колпаке, превращать сырые, неаппетитные продукты в горячие блюда, имеющие приготовленный вид, имя обеда или ужина, запах сытости. — Дурацкий холодильник опять течет! — Сивия возмущалась, завидев лужу под дребезжащим холодильником. — Недавно же вроде вызывали мастера. Вот дела.— Анфиса только нарядилась в свою поварскую форму, и взялась расставлять инструменты на столе: подвинула разделочную доску, открыла ящик с приправами, сняла с магнита нож, достала из ящика лопатку, мерные ложки, а из навесного шкафа мерный стакан. — Ой, ну что за растяпы! Кто-то переложил мясо из морозилки на полку, вот оно и потекло! — Сивия достала пару кусков мяса и бросила их в алюминиевые миски на столе позади. Тут же стояли механические весы с треснутой чашей, и поднос, в котором у борта скопилась мутная вода. — Там три кило должно быть, перевесь и неси сюда. Взвесив кусок мяса, Сивия клала его на поднос. — Да, не обманули, три сто. Сивия отнесла поднос Анфисе, и пошла к ящикам в углу перебирать овощи и зелень в пакетах. Отобрав хорошее в пластиковый тазик, она снесла его повару, затем принялась разбирать мешки с макаронами, мукой, крупами. Тут кто-то вошел, но смотреть — кто, нужды не было, у неё глотка как труба с золотым раструбом, она протянула: «О-о-о», так что крышки на кастрюлях подпрыгнули, и сказала: — Работа кипит! Огонь горит! Вода бурлит! Небось супчик-голубчик на первое? — Это было фирменное вводное слово Глафиры Радионовны, посудомойки, подруги Анфисы. — А вот и Глафа пожаловала, ну что, приняли гостей? — Сивия говорила одно, думала же о другом: столько ли муки набирать для чесночных лепешек, или добавить еще совок... Глафа рассмеялась, да так, как не каждая оперная дива сумеет. — Приняла, разместила, еще и кофиём напоить успела. Не обижайтесь, говорю, отлучиться на пару часов надо, людей кормить, а то голодные останутся! — Тут она снова рассмеялась с той же силой. — Глаша, ты давай это, замеси тесто пока, а Сивия пусть шинкует овощи. — Тесто это я легко! Тесто это мне раз плюнуть! — Так, Глафа Радионовна, вы давайте того, плевать в другом месте будете. Глафа засмеялась опять, в шкафах зазвенели стаканы, ударила по столу, мука поднялась в воздух. — Шутница Сивия, развеселила меня. — Да вы сами себя развеселили. — И не говори, пока сам себя не развеселишь, никто не развеселит, так же? В пословице говорится. Ха-ха-ха. — Вроде так. Но вмешалась Анфиса: «Не так, а про похвалу там», на что Глафира ответила: — А, ну да, точно: пока сам себя не развеселишь, никто не похвалит! — Под ударами, усиленными смехом, тесто испытывало колоссальное давление, трескалось и заворачивалось, а мука разлеталась во все стороны. — Сивия, дорогая, поднеси-ка приправ из шкафа на зажарку. И Глаша, давай скорей, жиже делай, а то не успеваем. — Сколько ртов сегодня? Сбрасывая покрошенный базилик с разделочной доски в миску, уже полную, Сивия ответила: — По шуму как обычно, человек пятьдесят. — Так, девочки, двадцать минут! — Анфиса сказала, и включила горелки на полную.— Давайте тесто. Духовку на сто восемьдесят. Сивия, принеси чесночный соус из холодильника, и потихоньку сервируй. В четыре руки повариха и посудомойка заполняли духовку чесночными лепешками. В двух одинадцатилитровых кастрюлях бурлил чечевичный суп с говядиной, и картофельный суп-пюре с орехами и зеленью. На другой плите еще такая же кастрюля попыхивала с кускусом, для которого в глубокой сковороде томилась овощная зажарка с грибной заливкой. Сивия таскала супные керамические видавшие виды тарелки из разных наборов, ставила каждую на клеенчатую истрепанную салфетку. Посередине столов клались деревянные сквозные подставки для кастрюль, мисок, салатниц, кувшинов, и соусников, тут же было место солонке, перечнице, и замызганной узкой вазочке с бумажными серыми от въевшейся пыли цветами. Справа у каждой тарелки Сивия положила то оловянную, то алюминиевую ложку, приборы тусклые, часто гнутые, некоторые надломлены. За пять минут до шести вошел Петр Григорыч, шум с лестницы всё полней заливался в богадельню, Сивия как раз оценивала свою работу, став поодаль, уперев руки в боки, она думала: ничего ли не забыто, и не заметила, или сделала вид, что не заметила охранника. Петр Григорыч не спеша подошел к двери кухни, постучал, и приоткрыв сказал: — Девочки, я запускаю, успеваете? Анфиса что-то говорила, но за голосом Глафиры её слышно не было: — Успеваем, касатик, успеваем! Пускай охламонов! Кивнув, охранник уже быстрее пошел к входным дверям, отворил, и показывал куда проходить, где садиться, но прежде следовало умыть руки. Первую кастрюлю с чечевичным супом заносила Анфиса с Глафирой, поднимать кастрюлю к столу им было непросто, ближайшие бездомные пытались помочь, но только мешали, да обжигались. Вторую кастрюлю с картофельным супом-пюре нес охранник самостоятельно; с каждым разом надрывать спину ему было всё сложней, эффекта от гимнастики и упражнений с гантелями было всё меньше. Разговоры за столами велись полушепотом, только с соседями, посмеиваясь, но не хохоча, словно здесь, великосветский прием, королевский званый ужин. И таких манер никто не требовал, они проявлялись как-то сами собою. Кто-то просил передать ему соль, присовокупляя «Пожалуйста», или даже «Будьте любезны», другой спрашивал новое лицо, растерянное, то ли от незнакомой обстановки, то ли от своего естества: не хочет ли оно еще хлеба, до которого ему не дотянуться, обращаясь на «вы». Были и такие, кто называл блюда «великолепными», хваля повара лишь частью вслух, а больше про себя, как если бы он стоял рядом, а разумная скромность сдерживала неумеренный пыл одобрения. Остатки первого выливались в добавку самым немощным, обычно хватало на пару тарелок, тогда Петр Григорыч, когда сам, а когда с Глафирой, водружал на центральный стол, будто какую реликвию: второе, подносили сковороду с зажаркой, соусники с томатной подливой, корзинки с чесночными лепешками. Глафа сыпала кашу по ополонику в тарелку, Сивия добавляла ложку зажарки. Когда каши оставалось меньше половины, всю зажарку выливали в кастрюлю. Запить ужин выносили сладкий черный чай, иногда с мятой, чабрецом, ромашкой, мелиссой, либо компот из сухофруктов, в прикуску давали конфеты: карамельные, мармеладные, с легкой руки спонсора — шоколадные. Сластей и хлеба хватало с запасом, который бездомные делили между собой, рассовывая по карманам, за пазуху, у кого карманы дырявые. Покидая богадельню, бездомные старались поблагодарить поваров за вкус и сытость воскресного ужина, но те спешили закончить на кухне и побыстрее уйти домой, потому все благодарности: щедрые, душевные, с рукопожатиями и хлопками по плечу, доставались Петру Григорычу, выпроваживающему посетителей, стоя в дверях и улыбаясь. Некоторые проходили мимо охранника молча, не поднимая головы, иные шаркали, бормоча под нос, последними выходили те, кто еще раз мыл руки, умывался, и нередко прихватывал с собой кусок мыла, а то и два. Парадные двери затворялись на ключ, Петр Григорыч шел отставлять столы, лавки, стулья и табуретки для мойки полов, освобождал двери столовой от крючков, выходил в прихожую, вслушивался в шум за дверью: кто-то еще стоял на лестнице, курил жутко вонючие сигареты, их дым прогонялся через щели сквозняком, обрывчатые разговоры терялись, бездомные расходились нехотя, то ли не желая отрываться от беседы с понятливыми людьми, то ли от теплоты цивилизованного места. Сивия столкнулась с Петром Григорычем на входе в гардеробную: — Вы первая приходите, и первая уходите! — Как всегда, Петр Григорыч, как всегда! Пожелав счастливого пути и всех благ на поворотах до следующей недели, охранник встал у стены в гардеробной. Вскоре так же проводил повариху с подругой, да стал ждать, перебрасывая в пальцах связку ключей, опаздывающую полотерку Ольгу Федоровну. Являлась она охая, ропща на общественный транспорт, бесконечных пешеходов, подолгу переходящих «зебру», долгий красный свет светофора. Был на ней вязаный серый платок, истоптанные сапоги, клетчатая юбка, и стеганый пуховик с оттопыренными карманами. Петр Григорыч же говорил: «Главное что вы добрались, и работы сегодня немного». Больше всего натаптывали грязи под рукомойниками и столами, оттуда Ольга Федоровна и начинала мыть: научено водя дырявой тряпкой на железной швабре, не пропуская ни одного пятна, разве по недосмотру. Вылив грязную воду под деревья на заднем дворе, она заносила ведро с тряпкой, и швабру, шла в столовую по еще мокрому полу вымыть руки, громко ругалась на бездомных: «Опять мыло стащили, изверги!» — даже если мыло было на месте, и звала охранника, чтобы выйти через парадный вход. Оставшись один, Петр Григорыч открывал электрощиток, поднимал тумблеры в обратном порядке: оранжевый, гас свет в столовой, желтый, темнело в прихожей и гардеробной, красный, выключались лампы на крыльце. Перед тем, как вновь усесться в свое кресло, охранник обойдет второй этаж, вход туда с улицы по шаткой винтовой лестнице. Хоть в снег, хоть в дождь, Петр Григорыч выходит на лестницу в одной рубашке, ибо считает себя закаленным. Когда-то на втором этаже планировали устроить душевые и ночлежку, но этого не случилось. В зимние месяцы, Сивия, двух, а то и трех бездомных приводила домой помыться, переодеться, отведать лучшие, чем в богадельне блюда. Делала она это всегда по воскресеньям: после благотворительного ужина следовала за бездомными, выжидая, когда один из них отделится. В центре улицы освещены яркими белыми фонарями, в спальных кварталах фонарей меньше, они тускнее, и почти красные. В один из таких кварталов зашел ковыляющий, согбенный бродяга, Сивия шла следом. Людей в эту пору почти нет, проулки затягивает густая тень, бессильный ветер еле колышет тщедушные деревца, перегоняя влагу, и смрад из углов от одной стенки, к другой, о неё-то оперся тот бродяга, достал из рукава хлеб пожевать. Светились разноцветные окна, кто-то говорил на балконе, стучали форточкой, открывая, или закрывая её. Сивия подошла ближе и спросила: «Вы были в богадельне на ужине». — Да, только оттуда... а, погодите. Вы из персонала? Точно, узнаю. Спасибо за ужин, восхитительный, на неделю вперед наелся! Вот, еще и хлебушек остался, доем, думаю, пока свежий. — Да что вы там наелись, похлебка какая-то и жалкая каша! У меня для вас щедрая акция: пойдемте ко мне, примите душ, дам вам чистую одежду, поедите настоящей еды: мясной бульон, печеная рыба. Бродяга опешил. — Что? Вы серьезно?.. Но почему я? — Вам повезло, я раз в месяц устраиваю такой прием. Вы неместный? Меня в округе все бездомные знают. С Нушкой, Нико знакомы? — Не знаком. Верно, неместный, издалека я. Ну хорошо! Идемте! — Кривым своим лицом бродяга изо всех сил старался выразить радость, а руки его тряслись от волнения. Шли они медленно, но и такой темп давался бродяге с трудом. Всю дорогу он молчал, и это было облегчение для Сивии, потому что говорить с ним, ей почему-то не хотелось. Только через час за поворотом появился черный прямоугольник с редкими светлыми окнами: дом Сивии. Во дворе пусто, палисадники перекопаны и пограблены, на облущенных лавочках лужицы, где-то еле слышно играет музыка. — Осторожно, тут бордюр высокий. Хоть бродяга и поднял ногу повыше, но все равно зацепился за бордюр отставшей подошвой, упал лицом на асфальт, содрал кожу. Сивия видела и могла бы его поймать, но, то ли растерялась, то ли побрезговала касаться лохмотьев. — Несчастье какое! Давайте скорее, поднимайтесь, шагайте, дома у меня зеленка есть, обработаем раны. Кряхтя и покачиваясь, бродяга поднялся, утер рукавом нос, смахнул слезу, посыпались и камешки из раны. В лифте Сивия пожалела, что не пошла пешком на этаж, от бродяги жутко пахло. Переступив порог квартиры, бродяга восторгался: — Ох, хоромы! Господские хоромы! — Да какие хоромы, обычная квартирка. Вы хором не видали. — Как же, вот они! — Разувайтесь, идите мойтесь в кабинку, сейчас зеленку на умывальник поставлю. Пока бродяга был в ванной, Сивия закрыла входную дверь на засов и ключ, вытащила из кладовой латанную сумку с тряпьем, выбрала более-менее приличную рубашку, брюки, пуловер, под одеждой лежали туфли, сандалии, полуботинки, последние она взяла, сложила вещи стопкой на табурете у ванной, обувь поставила под табурет. Разогрев мясной бульон с бобами, Сивия налила порцию в глубокую фаянсовую тарелку с витиеватой каймой, достала из холодильника печеную рыбу в фольге, сдобрила её лимонным соусом, украсила петрушкой, и выставила на деревянный складной столик как закуску, на блюдце же положила картофельную ватрушку. Тут пожаловал бродяга в обновке. Сивия оценила его вид, пригласила садиться за столик на раскладной железный стул, а сама кипятила воду для кофе. — Десерт не успела, забыла купить, кофе будем пить так. — Да вы что, какой десерт, и на том замечательно, даже не верится, что за день сегодня такой! — То ли еще будет! И правда, после кофе она провела бродягу в спальню, включила свет, и сказала, показывая на стеллажи с большими банками: — А здесь вы будете спать. Вот, я вам баночку уже приготовила.— Сивия подошла к крайней, пустой банке. В девяти банках плавали заспиртованные человеческие головы. Сивия взяла со стеллажа нож и сказала: — Здесь вам будет удобно. Убивая и обезглавливая бездомных, Сивия спиртовала их головы. Тело убитого она запихивала в мешок с полиэтиленовой подкладкой, и в ту же ночь, кинув на тачку, свозила на дачу: почти три часа пешком по короткому пути. Там, скинув тело в цветник на подготовленное место, она закапывала его. Первым автобусом ехала домой, кое-как убиралась, и спешила на работу. В такой день она представляла себя труженицей, отпахавшей две смены, и вот — впереди третья. Сивии не пришлось изощряться в движениях, чтобы достать до такого убогого бродяги, она просто подскочила и ударила его ножом в грудь. Однако, крови не было. Отпрянув, Сивия ошалело таращилась на него... что-то происходило, свет тускнел, очертания предметов расплывались, дверной проем за спиной бродяги исчезал, а сам он — как бы расправлял плечи, но там была только тьма, расползающаяся по стенам, и окружающая Сивию. Нож выпал из её рук, и будто провалился в бездну. Сивия не могла пошевелиться, неестественный ужас связал её, всё что она хотела сейчас — проснуться. Но это не сон. Оттуда, где было лицо бродяги, мерцающе донеслось металлическим голосом: «Пойдем, убийца, покажу твое удобное место», после, тьма впилась в лицо Сивии, и та тотчас обмякла, мертвое тело её упало на пол как мешок с костями, а сама она, в кружащейся тьме, унеслась в глубины преисподней. Еще некоторое время нож на полу вертелся.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты