Химия и параллели

Слэш
R
Закончен
71
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Описание:
1922-ой год, Париж, Матвей, Алиса и тихое помешательство.
Примечания автора:
Я понимаю, что по теме смерти Леши и страданий по нему Моти, казалось бы, уже написано все, но если фанф стучится в голову, себе проще ему открыть. ))
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
71 Нравится 16 Отзывы 5 В сборник Скачать
Настройки текста

      По теории параллельной жизни фрагменты одной души могут существовать в альтернативных временных линиях. Ситуация, имеющая для нас сильный психоэмоциональный заряд приводит к застреванию части нашего «Я» в прошлом, заставляя снова и снова переживать травмирующие события, а иногда и давать им развитие в будущем, вытаскивая образы из параллельной в доминантную временную линию.

***

      Белый фосфор — простое вещество, аллотропная модификация элементного фосфора. Очень реакционно способен, его активность проявляется даже при комнатной температуре.       Алиса, вглядываясь в зеленоватое стекло старинного зеркала с остервенением расчесывает волосы и укладывает их в замысловатую прическу. Зажав шпильки в губах, шепеляво продолжает рассказывать Матвею:       — … им заменили смертную казнь на ссылку, разрешив взять по паре кальсон на человека. Посадили всех на пароходы и отправили в чужую страну. Ни денег, ни имущества, — у них отобрали все. Лучшие умы бывшей империи: врачи и профессора, литераторы и учителя. Получается, интеллектуалы молодой советской стране не нужны.       — Может, хотят воспитать новую интеллигенцию…       — …а пока ломают хребет России и считают, что совершают великое благо. Этих людей выслали потому, что расстрелять не было повода, а терпеть было невозможно.       Белый фосфор способен к свечению, которое обусловлено фотоэмиссионной реакцией окисления.       Алиса по-прежнему была полна наивного задора, радея о судьбе мира, но вся левая дурь быстро выветрилась из прелестной головки, когда ее соотечественники начали покидать Россию, как сами они объятый пламенем корабль когда-то, брать штурмом поезда в Париж и пароходы в Константинополь, теряя по дороге жизни и фамильные бриллианты.       Алиса беспокоилась о судьбе всех и каждого, возмущаясь очередной вопиющей на ее взгляд несправедливостью, но совершенно отказывалась замечать то, что происходит у нее под носом.       Впрочем, у нее складывалось все не так уж плохо: она оказалась в меру дальновидна, чтобы сбежать во Францию еще до начала кровавой бури, развалившей Империю, уютно устроившись в небольшом особнячке в пригороде Парижа, достаточно умна, чтобы застолбить себе местечко на кафедре химии в парижском университете, работая с гениальной Марией Кюри, и при том, слишком упряма, чтобы никогда не признавать своих ошибок.       Одним из характерных свойств белого фосфора является способность к самовоспламенению.       В конце концов, все минусы явного мезальянса перевешивало сознание собственной прогрессивности, намного опередившей то время, когда урожденные дворянки начали выходить замуж за матросов — революционеров.       Но вот только вечерами им с Матвеем говорить совершенно не о чем, слишком разные они оказались, и с тех пор, как из дома разъехались дети, Алиса избегает проводить время наедине со своим мужем.       А на случайные угрызения совести отмахивается, — она совершенно точно любит его и не собирается бросать, в конце концов, она так много вложила сил, чтобы сделать из него человека, что уже можно любить его как дело всей жизни, творение рук своих, отражение ее надежд и чаяний.       И потому горит белым фосфорным пламенем Алиса, обжигая, но не согревая, утешается наукой и случайными романами.       Алиса равномерно распределяет фиксатуар, зачесывая непослушные вихры Матвея назад, волосок к волоску.       — Знаешь, я часто нахожу общность между тем, как ведут себя люди и химические элементы. И у тех, и у других есть определенный набор свойств. Одни из них вступают между собой в мгновенные реакции, другие никак не реагируют друг на друга, реакции третьих между собой бывают опасны…       Да, Матвей и сам может рассказать о мгновенных реакциях, — он убедился эмпирическим путем в их существовании, когда гнался с крадеными часами в руках за ускользающим легким силуэтом в черном пальто.       — Подними голову… — Алиса поправляет жилет и галстук Матвея и продолжает:       — Например, углерод, — он стоит особняком среди прочих элементов и является основой всей жизни. Так вот, при одних условиях он может стать углем или графитом. А при других — алмазом, самым твердым веществом на земле. Но что алмаз, при отсутствии умелой огранки, он — всего лишь мутный минерал…       Она протягивает Матвею запонки и последний штрих — немного одеколона на уложенные волосы. Разворачивает его к зеркалу и кладет руки на плечи:       — …и только в искусных руках огранщика, углерод, пройдя всю цепочку превращений, может засиять совершенным блеском бриллианта — камня победителей, символа роскоши и статуса.       Алиса смотрит в отражение, затемненное мутным стеклом старинного зеркала и на ее лице довольная улыбка творца…       Вот только белый фосфор и углерод в реакции не вступают.

***

      Сначала были странные сны, слишком реальные, чтобы забыть их сразу. Чернели на фоне багряного заката скелеты сгоревших кораблей, и приходил на границе яви и сна один и тот же кошмар, неся с собой смертный, звериный ужас загнанного в огненную ловушку. И Матвей голову готов разбить себе, вырвать сердце голыми руками, только не вспоминать больше, как тает от жара лед светло — голубых глаз, проливаясь слезами по бледным щекам. Это сейчас Матвей знает, — горло бы перегрыз князю и его шакалам за эти слезы, а тогда слишком напуган был, слишком растерян, чтобы мыслить ясно, и казалось, слезы у Алекса — от дыма, конечно, от дыма, а не потому, что он, просчитав все наперед, понял, — вдвоем живыми им не уйти. И лицо у него сразу стало спокойным, как будто он уже заглянул за черту. А Матвей глядел в это лицо мальчишки, который не на много его самого старше, но которому сам черт не брат, и истерично, отчаянно верил: Алекс обязательно что-нибудь придумает и они спасутся. Конечно, вместе. И Алекс придумал. Вот только жить долго в его планы совсем не входило.       Просыпаясь от собственного сырого от слез полувздоха — полувсхлипа, Матвей тихо шепчет во влажную подушку:       — Алекс… Мой Алекс…       Сонно вздыхает и ворочается под одеялом Алиса, а Матвей быстро косит глазом: разбудил или нет?       Отщелкивает мгновения глухая ночь сухо, мерно, отстраненно, и с настырностью свихнувшейся побирушки лезет в окно синюшная, больная луна.       И похоже, что нет причин пытаться снова заснуть, считать во сне минуты до рассвета, вползая в новый день измученным, с разодранным в кровавые лоскуты тоской и неискупленной виной сердцем.       Потому что во сне снова приходит Алекс, вламывается в каюту к Матвею уже поддатый, а значит, готовый к серьезному разговору. Матвей ловит исходящее от Алекса напряжение, знает причину этого и сейчас сидит наедине с ополовиненной бутылкой водки, пытаясь разобраться в себе, своих чувствах и мыслях.       — Конечно же, в случайности ты не веришь. Естественно, ваша встреча была уготована вам самой судьбой. Ну что же, совет вам да любовь. Но знаешь, Матвей, я с тех пор как ее рядом с тобой увидел спать не могу, есть не могу, я забыл, как жить. И знаешь что, я безумно от этого устал, и если ты выхлебал не всю водку, то это просто замечательно.       Алекс делает несколько больших глотков из бутылки и смотрит на Матвея молча и пристально. Обычно зачесанные назад волнистые волосы падают на глаза темными прядями.       — Когда-то я решил, что важнее свободы для меня ничего нет. Свободы от всего: от обещаний и обязанностей, долга и мнения этого сраного общества. В принципе, у меня получалось жить так, как я хотел. Пока не появился один человек… И знаешь что? Я сразу понял — мне на хрен не сдалась такая свобода! Если только ты скажешь, я отдам тебе свою жизнь.       Матвей уже знает, каким щедрым на громкие слова, поцелуи и зуботычины становится пьяный Алекс, а потому молчит.       — Не веришь! Ты мне не веришь. Но я тебе докажу. Еще подвернется случай…       …А под утро снова кошмар: бьют в барабанные перепонки выстрелы, вспарывает тело ледяная декабрьская вода, затягивает воронкой темная, страшная муть.       …Резко вынырнув из омута на поверхность, Матвей жадно и рвано хватает воздух, болезненно щурится от солнечного света и понимает: все это — сон, а в реальности, — бешеный стук сердца и, унисоном, — стук в дверь.       Бросает в пот, ухает пульсом в висках, тошнотой закручивается тревога внутри, и еще до того, как открыть дверь, Матвей понимает, кого сейчас увидит.       …И продолжением ночного, муторного наваждения: Алекс на пороге, выстрелом в сердце, хуком в лицо, выбивая воздух из легких и землю из-под ног.       Матвей бессильно приваливается к дверному косяку.       Алекс снова в его жизни.       А потом, — рыдать, уткнувшись лицом в его колени, целовать руки и взахлеб просить прощения. Чувствовать, как смываются слезами все воспоминания, долгие годы тлеющие под слоем пыли и пепла, глядеть, глядеть в его лицо и с изумлением думать, что совсем не изменился, видно давно уже продал душу дьяволу.       — Надеюсь, ты не скучал.       Алекс смеется, скаля белые зубы, а у Матвея застревают в горле все придуманные только для него, нежные слова       — Матвей, мальчик мой, ты постарел. Что это, пенсне? И где твои буйные кудри?       Ртуть — чрезвычайно токсичный металл, относящийся к первому классу опасности.       — Как твоя твердолобая женушка? Получилось воплотить с ней мечты о счастливом, беззаботном будущем?       — Алекс, не надо так о ней. Мы же когда-то и правда любили… в конце концов, она сделала из меня человека, многому научила…       — Да? И чему же? Мыть пробирки и отмерять реактивы? Быть идеальным мужем своей жены? Может, я здесь только для того, чтобы напомнить тебе, в какое болото превратилась твоя жизнь.       Алекс презрительно дергает уголком губ:       — Любили, говоришь? Любовь, вообще, дело такое… Для любого дерьма может служить оправданием.       В античные времена ртуть называли «живым серебром».       — Ты же у нас теперь образованный, Матвей. Наверняка, прочитал уйму книг, о любви, в том числе. Неужели, ты еще не понял, что все эти завывания, закатывания глаз и заламывания рук, — это не о любви ни разу. Настоящая любовь, та еще сука, может довести до сумасшедшего дома. А может и до гробовой доски. Нам ли с тобой этого не знать, Матвей?       А у Матвея сохнет во рту и немеют пальцы — игра света и тени делает Алексову припадочную ухмылку слишком похожей на оскал мертвеца.

***

      Гаснет зимний, короткий день, тонет в сумерках комната, а они тихо разговаривают, склонившись друг к другу.       Матвей кладет руку Алексу на шею, и притягивает его ближе.       — Знаешь, я все думал: кончается год, скоро рождество и что-то уже должно измениться. И черт возьми, ты пришел в тот момент, когда я уже потерял надежду на будущее. Прости, я страшно виноват перед тобой.       Касается невесомо поцелуем, а Алекс проводит пальцем по губам Матвея, смеется легко:       — Это твой способ просить прощения? Ты банален до чертиков… Ну, а в самом деле, что бы ты сделал? Полез пули ловить? Я тебя втянул во все это, значит должен был сделать так, чтобы твоя шкура осталась по возможности цела.       Матвей тепло улыбается ему в ответ и продолжает:       — Наша связь, она никуда не делась. В итоге то, что осталось со мной спустя это время, — все связано с тобой. Получается, это и есть моя жизнь. Ты прости меня. Простишь, Алекс?       — Еще заплачь сейчас…       — Много тебе чести.       Ртуть применяют для производства краски, которой окрашивают корабли.

***

      Разве честно будет сказать, что между ними ничего светлого не было?       Как в калейдоскопе пронеслись в голове Матвея яркие отрывки, все вокруг завертелось в диком хороводе, кануло в звездную небыль.       И вот уже не комната, а каюта, а Матвей отстраненно смотрит, как блики от свечей подчеркивают изгибы тела Алекса и пытается осознать, что между ними происходит и происходит ли вообще? С каждым днем их отношения окрашиваются новыми деталями, двусмысленностями, а сейчас Матвей, слишком захваченный магией момента, чтобы возражать или сопротивляться, просто ждет неизбежного.       — Знаешь, я постоянно мерзну по вечерам. А ты весь горячий, пылающий. Останься со мной сегодня.       От этих слов и от того, что Алекс так близко Матвея бросает в дрожь.       Алекс — холодный, острый, как лезвия его коньков, и кто бы мог подумать, как щедро отдает он себя тому, кого любит.       И Матвею все равно, что, возможно, он пожалеет об этом завтра.       …А утром он просыпается с Алексом в одной постели.       И уже точно не получится сделать вид, что ничего не произошло, во всяком случае, пока не пройдут синяки на ребрах Матвея, багровые отметины на шее Алекса, искусанные, саднящие губы и боль в бедрах. Это было так сложно — отказываться. Это было так легко и приятно — сорваться…

***

      Долго сдерживаемая страсть захлестывает бурным потоком, вертит водоворотами, кидает от берега к берегу, затягивает на глубину и выбрасывает на поверхность. Матвей уже почти не владеет собой, откидывает голову, судорожно сглатывает и прижимает Алекса крепче, крепче, гасит амплитуду движений, замедляет темп и шепчет едва слышно, щекоча горячим дыханием:       — Тише, тише…       Утыкается носом в затылок и полной грудью вдыхает запах, уже почти забытый.       Скользит рука, оглаживая выступающие хрупкие позвонки, сжимает крепко узкие бедра, оставляя алые пятна на бледной коже.       Просто Матвей немного забыл, как это — укрощать стихию, просто уже не помнит, что такое страсть в чистом виде и теперь боится потерять рассудок раз и навсегда. Потому медлит, пытаясь немного прийти в себя. Впрочем, это особенно не помогает, все вокруг них плывет и раскачивается, они оба тонут в сладком, маятном бреду, в плену тел друг друга, неумолимо и без шанса на спасение.       Связь ртуть-углерод самая прочная из всех известных металл-органических связей.

***

      — А скажи, Алекс. Сейчас, когда весь мир перевернулся, что ты думаешь об этом? В конце концов, сбылось все то, о чем ты нам проповедовал.       — Я думаю, что все прогнило, потому и рухнуло. Видел бы ты этих людей, Матвей, даже сейчас, когда все идет к черту прахом, они цепляются за свои горжетки, столовое серебро и болонок.       Наверное, абсолютно нормально рассуждать о политике, когда постель еще не остыла от любви с человеком, от которого сходил с ума полжизни. Наверное, более, чем нормально создавать видимость обычного существования рядом с тем, кто два десятка лет как считался на том свете, а теперь сидит, завернувшись в одеяло и курит, выпуская длинные дымные струи в потолок. А если снова начать копаться в себе можно сойти с ума.       А если еще делать это так близко к Алексу сойти с ума шансов еще больше.

***

      Жизнь словно замкнулась мертвой петлей, повторяя череду одних и тех же событий, а происходит ли это на самом деле или же все лишь экзистенциальный бред, Матвей устал гадать.       Алекс появляется на пороге стремительный и небрежно — элегантный и вместо приветствия бросает скорее даже утвердительно:       — Ты один.       И, не слишком интересуясь ответом, врывается в комнату, принося с собой запах зимнего моря, суматоху и яркую, хищную улыбку.       Каким-то внутренним чутьем прирожденного преступника, Алекс приходит исключительно в отсутствие Алисы, оставаясь на ночь, когда она уезжает на свои бесконечные конференции и семинары.       А Матвей вдруг замечает, что Алекс никогда не смотрит ему в глаза, как будто скрывает что-то, но, если честно, Матвею откровенно плевать. Алекс всегда был закрытым, но это не помешало ему влезть в душу Матвея на двадцать лет.       Единственное, что Матвей хочет сделать, это разорвать эту дьявольскую зацикленность, сдвинуть события с мертвой точки.       В перерывах между их встречами Матвей тянет осточертевшую лямку, продираясь сквозь повседневную рутину, ставшую вдруг до невозможности тошной. Ходит на биржу в поисках работы, чтобы в очередной раз услышать отказ: время сложное, французам самим работать негде. Терпит алисины нудные разговоры и уже даже не делает вид, что они ему интересны, впрочем, она не обижается, — им давно уже ничего не надо друг от друга. Считает минуты до встречи с Алексом и думает, что надо все менять, им, черт возьми, ведь не так уж много лет…       Алекс много пьет, ничего не рассказывает о прошлом и иногда засыпает, свернувшись калачиком на диване с полупустой бутылкой в руке. Матвей накрывает его клетчатым пледом и опять думает, что с этим надо что-то делать, в конце концов, он не затем столько лет ждал, чтобы получать внезапные, короткие визиты и любовь урывками в супружеской постели. Мысли о жене вызывают привычную уже, нудную головную боль, — она в их с Алексом законченное уравнение не вписывается никак.       На смену одному демону приходит следующий.       Матвей все прокручивает в голове предстоящий разговор, не зная, насколько еще в силе те слова, что говорил Алекс в их прошлой жизни. И ждет удобного момента.

***

      В конце января пришла вдруг погода не по-парижски морозная, улицы стали ледяными и звонкими.       Алекс, до этого никуда Матвея не приглашавший, в шутку, а может, и всерьез предлагает рвануть в богемные заведения Монмартра пить абсент до полного помрачения рассудка, а потом вместе ловить шустрых зеленых чертей. Или пойти к скалозубым, желтолицым китайцам, отмеряющим дьявольское зелье миниатюрной, серебряной ложечкой.       Матвей тяги Алекса к этой забубенной, изнаночной жизни Парижа не разделяет, а потому они не пьют ничего крепче пряного глинтвейна, и Матвей думает, что не нужен ему ни абсент, ни опиум, чтобы дуреть рассудком, когда Алекс так близко, когда смеется вот так, запрокидывая голову, а мокрые снежинки блестят в его темных волосах.       — Ну что, тряхнем стариной? — Алекс достает из внутреннего кармана коньки.       Матвей улыбается ему в ответ тепло и радостно, и эта улыбка — отражение того, каким светлым, незамутненным счастьем искрится для него этот момент.       Повалил снег, крупный и липкий, они оба смеются и стряхивают его с волос друг друга. Как будто отмотали время назад и все по-прежнему, и они сейчас будут подрезать кошельки на ярмарке у зазевавшихся покупателей.       А потом Алекс привычным движением надевает коньки и скользит вниз по обледеневшему тротуару, ловко лавируя между гуляющими людьми. Матвей ухмыляется про себя: все, как в первый день, обнулилось время, оставив все страшное позади.       Похоже, пора переписать черновик заново, уже без старых ошибок, раз уж год начинается вот так, и снегопад почти, как в Питере, накануне нового 1900-го года, и спина Алекса мелькает впереди сквозь белую пелену, а в ушах — свист, и сам Матвей быстрее ветра несется на своих голландских, вычурных коньках.       А снег идет все сильнее, валит сплошной стеной. Матвей думает, что никогда еще за двадцать лет жизни в Париже не видел он таких снегопадов, чтобы исчезли за белой завесой фасады домов и кованые мосты, уличные фонари и разодетая публика с набережной Сены.       Перемешались небо и земля, и уже непонятно, куда идти дальше, да и идти уже не возможно, не то, что скользить на коньках, снег липкий, влажный, почти по колено и кричать бесполезно, — голос тонет, вязнет в белой, ватной пелене. Матвей мечется, паникуя, пытаясь увидеть хоть что-то и вдруг натыкается на неподвижную, стройную фигуру. И разглядев сквозь снежное мельтешение лицо Алекса, Матвей вздыхает с облегчением, уже собираясь все высказать ему про их неудачную прогулку и привычку Алекса выскакивать из ниоткуда, но осекается, бледнеет и всматривается в даль.       На фоне снежной пустыни ясно и зловеще чернеет покосившийся остов сгоревшего корабля.       — Может, отпустишь меня?       Алекс поднимает глаза, и Матвей понимает, почему все это время он избегал долгих, прямых взглядов: в них разливается безмолвная, абсолютная бесконечность, подсвеченная потустронним, нездешним сиянием.       — Я подарю тебе свою вечность, Матвей, когда придет твое время. Вечность для одного человека, слишком щедро, ты так не считаешь? А пока, отпусти меня, мне в твоем мире места нет.       Матвей едва ворочает пересохшим языком, пытается унять ледяной, замогильный ужас внутри, ловит Алекса за руку, надеясь ощутить живое тепло.       — Алекс… этого не может быть. Это все неправда, я ведь чувствую тебя. Твое тепло, твой запах, твои прикосновения.       — Это всего лишь то, что помнит твое тело. То, что ты помнишь обо мне.       Последнее, что Матвей услышал перед тем, как его окончательно накрыло снежным, душным покрывалом, не оставив ни звука, ни образа, исчезающий голос:       — Я обещал тебе, что дождусь, значит, дождусь.

***

      Алиса входит в палату, садится у изголовья кровати:       — Ну как ты?       — У меня все хорошо.       — Матвей, у тебя давно уже ничего не хорошо. Все это заходит слишком далеко. Смотреть на тебя порой смешно, а порой просто страшно. Тебя нашли в поле, за городом, с коньками в руке. Тебе невероятно повезло, что ты не замерз насмерть. Господи боже, что с тобой происходит?       Она говорит тихо, но каждое ее слово взрывается адским фейерверком в его голове, — он не готов обсуждать это с ней. Только не с ней.       — Тебе нужно лечиться. Я подключу свои связи, найду хорошего доктора… Наука в области психиатрии сейчас шагнула далеко вперед…       — Алиса… послушай, у меня все в порядке.       Алиса встает, прохаживается из стороны в сторону, нервно ломает пальцы:       — Матвей… Какие фантомы из прошлого изводят тебя? Господи, я живу с тобой уже больше 20 лет. И ты вздумал иметь от меня секреты. Алекс давно мертв, Матвей. Пуля попала прямо ему в сердце. Я это видела сама.       — А ты просто нашел силы исказить реальность под себя. И живешь прошлым, своими воспоминаниями, порой такими яркими, что принимаешь их за настоящее.       Она снова садится у изголовья, кладет руку ему на щеку, говорит тихо и доверительно:       — Мертвых надо отпускать, Матвей.       И Матвей знает, — Алиса права, как всегда.       Вот только углерод с белым фосфором в реакции не вступает.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты