в пустоте очаровательны

у бэллы в глазах мерцают галактики, они — чистые озера преданности и восхищения, впиваются в настю, с головы до ног обводят и боготворят. ресницы изящно порхают, взгляд олененка, душа вывернута и в подарочную ленточку завернута, протянута петровой, а той не по себе. она это невинное затулинское создание и пальцем тронуть не смеет, чтобы не запятнать, не испачкать маленькую девочку. ей бы расцветать от нежных ухаживаний, доверять и любить, а не обжигаться прищуром темнеющих глаз, выслушивать грубые слова и биться в непробиваемые стены. насте и без малолетки под боком вполне выносимо — она в мамочку играть не нанималась, прямо об этом кузнецовой сообщает. та угрюмо сникает, реагирует остро, как умеет: с эмоциями через край и такими хлопками дверей, что сыпется штукатурка. насте вообще вот не жаль мелкую провожать, сама виновата — глушила водяру как воду святую, и никто ей внезапно не друзья. и только-только настя дышать ровно заново учится, не отвлекает ничья белоснежная кожа, ничьи искусанные губы, пульс наконец размеренный и без перебоев — бэллочка триумфально возвращается с намерением «хавать» и зияющей пустотой во взгляде. все ей прощают за трогательные слова, сияющие глазки, тихие всхлипы, а петрова эту картавую речь уже терпеть не может, пшеничный хвост вечно маячит на горизонте — дернуть и заткнуть поганый рот, чтобы и на вздох кислорода не хватило, ноги держать перестали. чтобы снова посмотрела, как на божество, и не смела отвернуться. бэлла больше не смотрит. настя боится забыть цвет ее глаз. на корабле кузнецова ожидаемо пьянющая, теплая и забавная, шепчет несвязную дичь на ухо, согревая щеку дыханием. будто не воюет с настей на одну сторону, не проходит мимо, отводя взгляд, не избегает. настя кивает на слова со вкусом спирта о том, какая она ахуенная, и сдерживается из последних сил, втягивая воздух маленькими порциями. убить хочется безумно, скинуть за борт, чтобы протрезвела, а потом заставить повторять сорванным голосом до хрипоты в горле. насте бэлла уже стала близка, и она плывет за ней, вытаскивает, вытягивает, спасает, чтобы увидеть благодарную улыбку, опять повестись и простить. в очередной раз отпустить ядовитый комментарий на синхронах, проглатывая гнетущее чувство от щелкнувшего на автомате «защитить». «мы с бэллой не дружим» потому что кузнецова дружит с анжеликой, а ночью вздрагивает от настиных касаний, которая забирает свое, сцеловывает вздохи и впитывает жадно желание в голубых глазах. прижимается ближе, насколько возможно, чтобы услышать трепетное «я без тебя не могу» сбивчивым полушепотом. горячие слезы на пылающих щеках, дрожащие пальцы в темных волосах и долгожданная искренность, в сапфировых озерах снова мерцают галактики, и настю кроет, ей хочется бэллу от всего мира и на замок. им цепляться друг к другу привычно и в порядке вещей, такой себе бдсм-флирт, а на последних неделях крышу вовсе от стресса сносит — как два химических оружия, взаимно отравляющих. кто больнее заденет. настя не понимает от слова совсем, зачем кузнецова строит из себя ебаного супермена, оставляя ксюшу — святая простота и доброта, о которую вытрут ноги, — и первой будет петрова, потому что ей невыносимо от этой детской наивности. она бэллу бы давно домой отправила, поломанную и потускневшую, с нервами в тончайшую нить и вечно мокрыми глазами, но настю не учили в словах заботу выражать, а в руки малолетка упрямая не дается, ладонями выстраивая стену между ними. лишает старшую единственной отрады — ощущать ее рядом — и настя без личного ингибитора срывается с последних тормозов. они рычат друг на друга с новой силой из-за какой-то жалкой кровати, настя заебывается за бэллой бегать — прижать бы к чему-нибудь и решить вопрос, как привыкли — кусать до выступающих капелек крови и слизывать, душить остервенело губами о губы, ногтями впиваться в мягкость кожи до синеватых отметин. но младшая петрову видеть не хочет, руки вырывает и вертит головой. она устала забывать дышать, лишь бы угодить, устала видеть в медовом взгляде разочарование и упрек, устала стыдиться лишнего шага и самой себя — неуклюжей, неженственной, несдержанной и без должных манер. «ей пора домой, она не достойна» — слышать больно до ужаса, от человека, который перед сном когда-то гладил по голове, согревал обещаниями и обнимал так крепко, что кислород выбивало из легких. они не разговаривают до финального бала, пока в одиночку здравомыслящая костья не подталкивает настю бэллину руку взять. она терпеть не может их вместе — смесь чересчур ядреная и взрывоопасная, — но еще больше ненавидит их разделенных, потому что по кусочкам каждую собирать заебешься — пусть сами себя собирают на пару. бэлла в ответ теплую ладонь сжимает крепко и надежно, и будет держать до последнего, потому что видит настю насквозь — душа как хрупкий китайский фарфор, а она назло желает казаться сильной и непоколебимой, ломается тоже, жесткостью от себя отгораживает, отдаляет, чтобы не видеть больше мучительной тоски в лазурных омутах. держится особняком, пробирающим взглядом стремится отпугнуть, а сама засыпает только с единорогом в обнимку и боится одиночества больше всего на свете. они друг друга заживо съедают и колечат, чтобы раз за разом заботливо сшивать, бережно исцелять и лелеять. может когда-нибудь окончательно раскромсают, разрушат, раздробят подчистую, что и осколков будет не отыскать, а пока — останутся вместе, отвоевывать редкие вздохи меж поцелуев и по-особому любить.