Gayпаника натурала

Слэш
NC-17
В процессе
6
автор
Zloy_SoSok бета
Размер:
планируется Макси, написано 125 страниц, 18 частей
Описание:
•Трахнутый гомосексуальным членом парень, который украл сердце и трахнутый гетеросексуальным, у которого его украли.

•Кто же знал, что решение показать Тэхену свою новую юбку приведет к поцелую в туалете и отчаянному желанию продолжить жизнь.

•Когда предсмертные желания снова превратились в детскую мечту?

•Когда Чимина начали считать мечтой?

•Когда сшитые красной нитью судьбы стали друг для друга поражающим и тело, и разум наркотиком и болезнью?
Посвящение:
Ледское пиво даёт подсказку к фанфику:

20863 код

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
6 Нравится 0 Отзывы 5 В сборник Скачать

2.8 Любовь без «Продолжение следует...»

Настройки текста

сколько шрамов принес тебе новый день? ты хоть раз говорил кому-то? сколько раз тебе было безумно лень подниматься с постели утром? сколько боли ты вынес? давай, ответь. что за тварь твое сердце гложет? почему ты не можешь смеяться и петь? даже плакать уже не можешь?

– Во время операции произошли осложнения.. Что-то внутри Мина оборвалось? Нихуя. Оно и так висело на волоске, а сейчас окончательно порвалось и хуй теперь срастется. И тут никакие нитки судьбы уже не спасут. – Поэтому пришлось прервать операцию, – договаривает доктор. Нихуя, забудьте то, что было до этого. Хуй не отрастет, но именно это «что-то», что оборвалось с минуту назад – отрасло. Будто степлером, и мгновение – как целый.

;-;

Чимину и так в лом просыпаться по утрам, щурясь от своего постоянного раздражителя – солнца. Лучи которого нахуй воздушно-капельную оргию устроили и размножаются, попадая даже в самую отдаленную пизду комнаты. Но после покупки светодиодной ленты стало не легче. Теперь вообще хер поймешь, какое время. Да и, вообще, день недели. Будто глазной оргазм, который заставляет забыться. А все из-за огоньков, освещающих помещение по углам. Из-за такой довольно повседневной для него рутины: каждый день новый цвет в комнате и зашторенные окна, не пропускающие даже маты солнца, ведь теперь его лучи не могут надоедать младшему по утрам и будить его. Именно из-за этого нынешняя, такая бесяче белая, точно как обивка в дорогущем гробу, обстановка ему не особо по нраву. Белое помещение фетишиста. Будто нашли самого невинного старого девственника с накопленной спермой и заставили все помещение обкончать. Тем более весь этот запах, будто действительно кто-то сдох (конечно, возможно же до смерти обкончаться), белый свет солнца, белое постельное, настолько тонкое, что Чимину холодно. Но еще и до сих пор не закрытая форточка. Да, вот насколько ему не нравятся больницы. Все это Чимин разглядывает. А ощущает лишь: легкую боль где-то в висках, влажный воздух под маской, датчик, давящий на палец и надоедливое пиликание оборудования, следящего за сердцебиением и кровяным давлением. Лучше бы он сдох и перестал слушать его, но потом вспоминает о том, благодаря кому согласился на лишь мысленное проклинание этого места. Глаза уже начинают слезиться от всей этой обстановки. От совершено всего, кроме сидящего рядом Юнги. Пак даже очком своим его чувствует, потому что на него часто с угрозами накидывались. Не то, что руку, сжимающую собственную. Не то, что большой палец, которым водят по тыльной стороне и задевают отпечатки от колец, которые заставили снять на время операции. А Юнги вовсе и не спит. Как он может заснуть в такой ответственный момент? Как он может пропустить первое открытие глаз парня спустя столько времени от начала операции, первый самостоятельный вздох и первый взгляд на своего Мин Юнги, говорящий всеми звездами, находящимися в этих зрачках: «Мы справились». – Даже и не знаю, кому страшнее, – подвигается ближе к Чимину, – Тебе, пережившим операцию, на которую не решался долгое время, мне, который безумно за тебя беспокоился или маленькой девочке, которая подарила мне заколку, так как боялась одновременно и за меня, и за тебя. Мин достает из кармана джинс ту самую заколочку, ведь боялся, что она потеряется, поэтому и положил внутрь. Достал и прицепил на край рукава Чимина. – К сожалению, волос нет, будешь носить так, – старший пользуется положением младшего, ведь тот все еще не может говорить. Он еще слишком усталый. Но все же у него хватает сил, чтобы глаза закатить. Спустя пару вздохов дрожащей рукой снимает маску, вдыхая уже полной грудью. Восхитительно-охуительное ощущение. Более прохладный воздух пробирается внутрь, заставляя глотку колоть. Но это ощущение будто жить заново заставляет. – Иди сюда, – приглашает к себе под одеяло. Да нихуя. Просто какая-то совокупность «Экономии на высшем уровне» и «Ну бля, бомж, так бомж». – Я тебе ничего не придавлю? – Чимин сейчас такой беззащитный (самая настоящая омежка), что страшно, что даже непрямой массаж сердца проломит ему грудную клетку. – Нет, все.. хорошо, – нужно время, чтобы привыкнуть. Чимин продолжает подзывать опущенной вниз ладошкой. Это предложение или просьба? Да как-то похуй, слушайте. Юнги лишь бы сейчас обнять Чимина. Поэтому он сразу же залазит под одеяло и обнимает парня за талию, носом в него утыкаясь. Чувствует часто вздымающуюся грудь. Паку просто сложно делать обычные вдохи, поэтому он объем уменьшает в раза два. Так легче, но уматывает. Ощущает руки, «украшенные» иглами, датчиками. Но тем не менее просто находясь в чьих-то объятиях уже заставляет забыться. Куда сильнее, нежели находясь в разноцветной комнате. Сильнее какого-то виртуального мира. Сильнее какого-то алкоголя или наркотиков. – А, бля. Надо же доктора позвать, – вспоминает Юн, приподнявшись на кровати. – Лежи со мной. – Ладно, – соглашается сразу, поправляя края пижамы младшего, – Ты только очнулся, поспи. Чимин приобнял Юнги за плечо, укладывая на свою грудь темноволосую макушку. Чувствует дыхание на своей коже сквозь тонкую ткань больничной одежды. Но оно теплое, как и сам Юнги в этот момент.

;-;

Юнги просыпается посреди ночи. Та же атмосфера, заполняющая их легкие последние пару дней. В палате довольно темно, но лица разглядеть возможно. И, конечно же то, что прямо сейчас смотрит на тебя. Лицо Чимина, его глаза, которые с трудом, но более-менее разглядеть можно. Голова Юна лежит на руке младшего, и парень прекрасно все соображает. Но не понимает одного: почему Пак смотрит на него посреди ночи? Почему его глаза такие, будто с ним произошло то, на что нельзя отреагировать простым «Пиздец». Даже если на них падает множество теней, заплыли в темноте, это будто ощущается. Заставляет дрожью пройтись по всему покрову тела. Почему его выражение лица так пугает, видел же не раз. Мину страшно. Действительно страшно. Страшнее, чем во время операции, когда тот неосознанно кусал кожу своих рук, в частности костяшки. Легкая боль в качестве укуса, слегка помогала снять напряжение. Однако покрасневшая кожа на костяшках не давала повода для радости, но на нее просто хуй забивали. – Луна красивая, – говорит тот, еле размыкая губы. А ведь в палату даже не попадает свет, исходящий от луны. Ведь Чимин даже не смотрит в окно. Что за бред он тогда несет? Мин совершенно ничего не понимает. Вопросы в его голове размножаются на дрожжах. Больше, больше, больше... Как бесконечная геометрическая прогрессия. Больше, больше, больше, без конца... Ему непонятно то, что с его парнем. Его дрожащий голос, который появлялся только, когда Юнги касался его, являясь еще каким-то там натуралом. Когда тот кричал, на Тэхена, на Хосока. Просто кричал. На глазах появляются слезы, начиная поблескивать. А на губах.. на губах кровь. Это вгоняет Юнги в шок. Изо рта вытекает кровь. Парень улыбается кровавой улыбкой. Такой, будто она последняя. Но она нихуя не счастливая, искренняя, так и говорящая «Даже когда я умру, буду любить тебя», это полная противоположность. Кажется, что Чимин смирился и улыбается через боль. Улыбается, пока делает последние вдохи. А после Юнги понимает, что не может пошевелиться. Он хочет закричать, но скорее из его рта пойдет кровь от такого напряжения мышц.

;-;

«Сонный паралич». Хуйня еще та. Заставляет убедиться, что даже собственная комната тебя пугает куда сильнее какого-нибудь ужастика. Глаза бегают и исследуют каждый сантиметр намного быстрее, чем во время какой-нибудь кровавой мясорубки. А вот именно то, что происходит во время него – это наш сегодняшний разговор. Та самая комната кажется такой обычной даже ночью. Но вот только покрытая тенями и силуэтами, которые разум неконтролируемо нами переделывает под свой вкус и мешает нам в последующем приятном сне. Крутящиеся в голове образы не дают заснуть. Но во время паралича все это. Все, что пугает даже взрослого человека, которого, как казалось, даже суровая реальность уже не напугает. Все, что возле тебя. Все, что связано с тобой. Все против тебя. Когда ты пытаешься двинуть конечностью, но безуспешно. Мышцы напрягаются, ты понимаешь, что они не отказали, но все равно нихуя не можешь сделать. Как дети в гандоне, которые в последующем будут выброшены. Но забавный факт, который к этому, наверное, даже не относится. Все что мы видим в кошмарах – это не что-то придуманное. Это не прихоть нашего мозга, перестраивающего даже обычную кучу одежды в монстра, желающего убить тебя самым извращенным способом. Все это то, что мы уже видели. Мозг не способен на то, чтобы самому что-либо придумать. Не забавно ли?

;-;

И вот тогда Юнги вздрагивает и просыпается. Руки начинают холодеть, дрожь пробивает так, что, небось, скоро синяки появятся. Но сразу вспоминает, где он. С кем он. Прикладывает руки к телу младшего. Ничего. Находясь в слабо, но освещенной палате больницы, и слышать, как медицинские аппараты, будто оргию между собой устроили, не заставляет радоваться. Все пиликает, все буянит, все клетки сердца Юнги уже друг друга поедают, дабы стресс заесть. Или страх. Нет, определенно страх. Сейчас он может двигать конечностями, он чувствует совершенно все, слышит каждый этот писк. Осознает, что это уже реальность. Та, которая безумно пугает. Юнги поднимается с кровати и видит Чимина. Ничего удивительного, только уже нет того здорового румянца, который парень просто не умеет сдерживать после попадания на глаза Юнги. Тем более улыбающегося. Того, который до безумства нравился Мину и который тот хотел видеть даже на уже сморщенной коже. Нет больше красных губ. Нет тех губ, которым было дано название: «Любимые». Нет вообще ничего схожего с тем Чимином, который лежал здесь буквально пару часов назад. Нет обладателя блядских губ, нет чуда, булки, гомо-принцессы, мечты. Нет всей этой совокупности. Мин не знает, когда Чимин сделал свой последний вздох, последний раз моргнул, погружаясь в темноту, последний раз коснулся Юнги. Он все пропустил. Не знает, когда Чимин умер. Когда последнее, что он увидел – спящая макушка Юнги. Он не знает, как долго он обнимал Чимина, мертвого Чимина. Он обнимал мертвеца, спал с ним, активно прижимался к нему и с вселенской радостью ждал следующего дня. А сейчас же.. с вселенским размером слезами бежит за медсестрой. Той, которая заснула за стойкой. Той, которая тоже не заметила смерти человека. Той, которой этот человек был не так дорог. Той, которая не влюбилась в него с первого произнесенного мата, и которая не желала услышать последний в его или своей жизни мат. Пробегающая медсестра сменилась докторами, оставшимися на ночную смену. Сонными, заебанными после и так долгой операции, докторами. – Чимин! Ты же сказал, что счастлив и не хочешь умирать. Так почему ты так быстро сдался? – им пришлось оттягивать парня от тела. Мертвого бледного тела, образ которого даже представить во время разговора/чтения страшно, а тут увидеть наяву, принимать участие и быть точно не в качестве группы поддержки или подстрекателя. Паника и страх сменились на чувство вины. И на себя, и на других. Ведь это же их работа – спасать людей. Хули они убеждают людей на операцию, а потом те умирают из-за случившихся посреди ночи осложнений? Но на себя не меньше. Он ведь мог просто провести все то время за разговорами с Чимином, за сглаживанием и избавлением от лишних переживаний, за избавлением от смерти. Если до этого его оттаскивали под звуки криков, ведь он все еще не верит. Он желает, чтобы это был кошмар. Но такой до пиздеца реалистичный, после которого любой, сто процентов, расплачется. Но даже так лучше, нежели происходящее сейчас. Тогда он ощутил себя на месте Чимина, когда тот скрутился в столовой из-за головной боли. Но сейчас эта головная боль скомкалась и перешла в сердце. У нее тоже истерика: рвет мышечные ткани сердца, преграждает путь крови, будто токсины выделяет и убивает Мина. То сейчас он стоит чуть поодаль. Ногтями впивается в кожу головы с мыслями, что из-за недавних криков с минуты на минуту будет кровь отхаркивать. А ведь Чимин и то громче кричал, но все равно с Юнги разговаривал. И снова этот Чимин! Он засел глубоко и надолго. Юнги обречен. Перед его глазами все еще собственный образ, обнимающий уже не человека, а тело. От Чимина исходило несусветное тепло. Будто нереальное для этого мира. Будто эксперимент, проведенный лишь раз за все существование человечества. И Юнги получал его всего и целиком. Каждой своей конечностью, клеткой, молекулой. А Чимину и жалко не было. А теперь это – холодное тело, заставляет только вздрагивать и не думать ни о чем больше. Его тепла нет. Мин сможет согреться без Пака? Только если физически.

;-;

А ведь Юнги и так не нравилась идея возвращаться к себе домой. Приличная, двухкомнатная, простота и минимализм. Но после того, как он привел сюда Чимина, интерес к собственной квартире улетучился мгновенно. Эти отпечатавшиеся в душе детские глазки, разглядывающие помещение, в которых было так много страха после произошедшего. Робкие пальчики, не решающиеся даже разбуться нормально. Маленькие шажки, которые запомнил не то что Юнги, а сам пол. Все это мозолит и глаза, и сразу сердце. Оно будто уже как флешка, на которой очень ценное хранится. Бесценное даже. Нет, не какая-нибудь там информация: туториал по тому, как Пентагон взломать, папина рыбалка, мамина кухня, детские фотографии, просто – образ и даже самые маленькие, неприметные, наверное, даже для самого парня особенности, но Юнги их заметил и теперь боится, что не перестанет о них вспоминать. Ему кажется, что лучше бы системная ошибка произошла, и он бы наскоро обо всем забыл, продолжив жить как настоящий робот. Только поломанный, ведь среднестатистические подобной хуйней не занимаются. Он просто бросает обувь куда-то в угол, пачкая обои из-за ударившейся о них подошвы ботинок, которые были испачканы в многочисленных лужах. Юн их игнорировал, ступая по ним и заставляя ноги мокнуть. Идет вдоль стены, рукой ведя по обоям и царапая кожу пальцев об не особо приятный материал. Боится, что упадет. Юнги неуклюжий моментами, поэтому синяк ему только помешает. Обойдется. Шагает куда-то. Глаза сами ведут, заставляя ноги подчиниться. Юнги, как-то не сообразив даже, очухался опирающимся на барную стойку из-за совершенно любой истощенности. Физической, моральной, похуй. Перед ним, в паре сантиметрах от руки, стоит хрустальный стакан, набор которых был подарен какими-то совершенно неважными в этот момент родственниками. А в паре десятков сантиментов – уже бутылка. Кем подарена? Не ебу. Мин тем более. Может набухался до потери благоразумия и спиздил у очередного совершенно неважного в этот момент родственника. Рука уже сама, по принципу, наливает в стакан какую-то жидкость. Кроме того, что Юн не знает, откуда она, так еще и в душе не ебет, что это вообще. Ну даже если и что-то между самогоном и паленой водкой, то все равно терять уже нечего. Тем более сам-то нихера не чувствует. Ни запаха, ни какого-то зажигающего больший интерес к выпивке, вкуса, ни стремления продолжить. Но все-таки продолжил. Выпил достаточно, чтобы это стало заметно для бутылки, не то, что для уже расфокусированного зрения. Но Юн-то совершеннолетний, родителей нет, поэтому доливать для вида не придется, так как всем похуй. Поэтому он активно этим пользуется. Заливает в себя. А когда уже понимает, что, вроде как, достаточно. Вроде как помогает забыться и ощутить неприятное жжение в желудке, заставляющее переключить внимание на это, а не на ебущие мозг мысли. Решает прекратить и пойти отдохнуть в какой-нибудь другой комнате. Но вот он облажал. Теперь клонит в сон, но прекрасно понимает, что если хоть на малейшее мгновение закроет глаза, то сразу вспомнит: тот момент с юбкой, с Чимином в кровати, просравшим первую в его жизни ухмылку Юнги. Момент, когда тот сидел на ногах Чимина, держа его руки над головой. Тот, когда доебывался до него после душа. Множество мгновений в университете, кабинете медсестры, туалете. Все это запоминается. Все это отпечатывается. Будто их ветром разносит. Часть отпечаталась на губах, на теле, в мозге и на губах. Все это уже глубоко, и никакая операция это не исправит. Оно въелось во все делящиеся клетки организма, но только вот неравномерно. Больше всего в сердце, из-за чего еще больше хочется не умереть, а стать донором. Избавиться от этого уже, возможно, ненужного органа. Он сломан, и никакие утешающие поцелуйчики не помогут. Только если это не сам Чимин. Даже тот ужас, произошедший часами ранее, нихуя не бодрит. Юнги наскоро решает сходить в душ, чтобы расслабиться. Алкоголь помог, но видно же, что недостаточно. Но как только двигает рукой, задевает стакан, и тот падает. Ни единой реакции, будто Юн знал, что именно так и произойдет. Но он еще не окончательно сошел с ума. Он не хочет сделать из своего пола Дракулу, сосущего кровь. Поэтому просто аккуратно переступает стекло, решая позже его убрать. Когда станет лучше. То есть никогда. Идет к ванной, на мгновение застряв в дверном проеме. Мыслить-то может, но с координацией уже проблемы. Но даже и так заходит в душевую кабину и включает воду. Вода прохладная, как и в прошлый раз. Если бы не Юнги, были бы еще и слезы, но именно сейчас Юна некому остановить. Поэтому этой ночью предпочитает не секс с Чимином, а все-таки воду, перемешанную со слезами. Он даже не понял, когда стал чувствовать прилипшую к телу одежду. Когда она начала неприятно стягивать тело, заставляя хорошенько напрячься, чтобы пошевелить конечностями. Не понимает, когда она оказалась уже чуть ли не порванная в каком-то углу комнаты, заплывшая в луже воды. Холодная вода уже приятная для тела. Не заставляет съежиться. Намочила волосы и буквально склеила их. Сил на то, чтобы поправлять их нет, поэтому и на это забивают хуй. Именно хуй, потому что ЧимЧима больше нет. Проходят минуты. Капля за каплей, мысль за мыслью. Юнги понимает, что устал настолько, истощен настолько, хочет сдохнуть настолько сильно, что сейчас лучше просто лечь в кровать. Лучше просто полежать, укутавшись в одеяло и преградив путь совершенно ко всему. Сейчас все может быть опасно для Юнги. Но даже это чертово одеяло напоминает о нем. Об этом счастливом рулетике, об этом теплом дыхании, об этой приторной макушке, об этом парне, из-за которого Юнги набил в душе татуировку «Влюбленный идиот». Очередной хуй. Уже который за сегодня. Решает пойти на балкон. В пьяном состоянии довольно обдуманное и верное решение, не так ли? Шагает мокрыми ногами по ламинату, игнорируя остающиеся следы. Заходит на балкон, и его сразу обдувает ночным ветром. Бодрит? Нихуя. Но кожа взбодрились как никогда, сиюминутно решила показать, на что способна. Настоящая гусиная кожа. А вот теперь и звезды. Точечное чудо, прячущееся за облаками. И сами облака кусками. Будто их разорвали точно также, как Юнги в момент смерти Чимина. Тот в какой-то малой, но все-таки какой-то степени рад, что пришли Тэгуки. Ведь это они оттаскивали его, БДСМ устраивали его лицу, начав бить по нему, когда тот начинал истерить слишком сильно. – Что-то реально пошло не по плану, – усмехается пьяной ухмылкой, – Смотрю на звезды и вижу свою судьбу. Ту, что умерла.

;-;

– Чимин любит тебя больше собственной жизни. Он слишком боится операции, поэтому готов пострадать лишь бы подольше пробыть с тобой, – Чон стряхнул пепел, – Думаешь она не убьет его? – Почему ты так думаешь? – где-то там, на балконе, в воздухе повисло напряжение, перемешавшееся с сигаретным дымом. Чонгук пропускает его в свои легкие и, затаив на мгновение дыхание, выдыхает дым. – Как-то мне сказали. Жизнь – игра. А мы в ней, играем лишь роль, которую заслужили – пешки. Может я из тех самых пешек, которой суждено предотвратить потерю короля королевы. – Пешка? Да ты вылитый слон. И с каких пор он королева, вроде член на месте. – Я имею в виду, что можешь попросить об одолжении даже когда я трахаться буду, – на что получает «Не особо хочу звонить тебе и одновременно слышать стоны своего лучшего друга». – Послушал бы меня, король блять, – усмехается, покрыв губы слоем дыма. – Не умрет он, вместо зуба хуй даю, – уверяет Чонгука. А не себя ли? – Извини, я тебе не пассив, лишний член мне незачем, – гасит сигарету и возвращается в помещение. И глаза сразу мозолит Чимин, сидящий на его пассивчике, которому как раз таки не помешает лишний член.

;-;

Звонок в дверь. Парень отстраняется от повседневного занятия, а именно – заливания в себя алкоголя. С каждым днем, это все более поглощающая рутина. Но зато забавно наблюдать, как та самая жидкость плещется в стакане из-за еще одной рутины, которая жадно отжимает место в подсознании Юнги со словами: «Подвинься, блять» – трясущаяся рука. У Кима – кофе, стоящий на подставке, которую каким-то хуем, будучи в нетрезвом состоянии, спиздил из бара, а у Мина все еще разбитый стакан, разбросанный по всей поверхности ламината. Даже не глядя в глазок, он знает, кто там. И его ожидания оправдываются, когда за дверью оказывается еще один темноволосый. У Кима – здоровое лицо, такие реалистичные темного цвета корни волос, видимо, не поседел после того, что произошло. На нем присутствует румянец, который с местами плохой кожей пытались перекрыть тоналкой. А у Мина – точно как стакан, разбитая душа. Точно как в сказке. Только вместо хрустальной туфельки, мышечный орган, в который не поступает уже никаких счастливых моментов, которые бы насильно оставались там. Они вцепились в ткани и теперь безжалостно рушат сердце. Поступает только если кровь, перемешанная с чем-то специфическим. С тем, определение чему нельзя найти ни в каком словаре, ни на каком сайте, ни у какого долгожителя. Что-то перемешанное со всеми существующими и известными человечеству эмоциями. Но только не Мину. Он только знал, что значит «опустошение», но теперь оно прижилось, запуталось в тех самых нитях, что разошлись и которыми предполагалось сшить то «что-то». Но это «что-то», куда сильнее обычной грусти. Куда сильнее чувств обычной уличной кошки, потерявшей своих котят. Хуй забивает на все: себя, побитую посуду, домашний беспорядок, который все-таки кажется ему каким-то слегка уютным. Но вот это не помогает: ему некомфортно в самой квартире. Некомфортно на этой улице, в этом городе, стране, галактике. Будь он под землей, не факт, что и там успокоился бы. Некомфортно в своем теле. А Тэхен просто пытается разрядить обстановку. Принести в последующую жизнь Юнги хотя бы мысли, а том, что ему помогали, морально поддерживали. По крайней мере, пытались. Но Юнги и на это похуй. – Не позволю тебе умереть с голоду, – парень проходит вглубь, игнорируя косые взгляды на пакеты с недавно купленной едой. – Как по мне, неплохая идея, – уходит обратно на кухню. Через мгновение приходит и другой. Чуть ли не наступает на стекло. – Мы тут тебе не миллионеры, чтобы посуду бить, – пыхтит тот, будто забыв, почему Юн такой убитый на протяжении приблизительно недели. Будто ослепнув, притворившись еще и глухим, и тупым, Ким игнорирует всего Мина. Все его действия, взгляды, нервное дыхание – все, что напрямую говорит, что ему тут не рады. Убирает с пола осколки, дабы Юн ненароком не поранился, и начинает разбирать пакеты, своим шелохом сильнее раздражая парня. – Тебя будто на протяжении всех этих дней безжалостно трахали, сходи лучше в душ, – укладывает еду по полкам в холодильнике, затылком чувствуя взгляд. Если буквально затылку страшно, то, что будет, если тот собственным глазами столкнется с теми, что позади него? – Жизнь, – говорит и решает послушаться совету. – Что? – Жизнь трахает, – на что получает довольно громкий вздох. И это раздражает не менее.

;-;

Они бесят друг друга. Один своим поведением, другой – ебуче тупым взглядом, разглядывающим тарелку с приготовленным супом. – Я вообще-то старался. Даже не попробуешь? – Не хочу, – решает избавиться от своего раздражителя. – Сядь и поешь. Я, нахуй, переживаю за тебя. Осколки от разъебанной тарелки разлетаются так же быстро, как крики парня. Вылетающие из его уст буквы, формируют и простые для понимания слова, и маты. Стены пачкаются супом так же быстро, как Ким «пачкается» изнутри страхом. Так же быстро, как бабочки в животе Тэхена, клички которых «Любовь к Гуку» «испачкались» в этом страхе. – Если так переживаешь, то хули бесишь меня? Ты, блять, дохуя смелый или дохуя похуист? – Ты слышишь себя? Знаешь каково это – терять своего лучшего друга? – сейчас Тэхен или дохуя взбешенный, или дохуя самонадеянный. Потому что Юнги в таком состоянии уже не раз, и из-за него Ким не раз был побитым. Морально. Потому что слова, произнесенные явно на эмоциях – нихуя не обдуманные, слишком колкие. А вылетающие из рта слова только и делали, что формировали маты. Будто Юн забыл повседневный в использовании корейский. – Нет, – слегка успокаивается. По крайней мере теперь нет сжатых кулаков, свидетельствующих о возможной будущей ссадине на лице, – Но я знаю, каково терять свою любовь. Ту, за которую ты бы отдал последний вздох. «Ту, которая умерла». – Юнги, – тянет Ким и обнимает парня. Но это ни на сотый процента не сравнится с теми объятиями, по которым скучает, – Все будет хорошо. У нас есть мы сами. Мы справимся. Тэ говорит настолько банально, что Юнги сейчас разрыдается не по вине мыслей о Чимине, а из-за этого кошмара. Эти слова никогда не подействуют на него. Только один голос, один человек. Но это невозможно. – У тебя есть Чонгук. У тебя есть тот, кто отвлекает от этих мыслей и любит тебя. А у Юнги есть только он сам. Нет, это звучит так, будто он наконец собрался с силами и решил перешагнуть через этот «неудавшийся» момент в своей жизни. Юн это и есть он сам. Сам по себе. Один. – Он будто знал, что умрет, – подал голос Юнги. Тэхен впервые слышит нечто подобное. Эмоции, пропитавшие Юнги изнутри, пытаются выбраться не через слезы, а через ебучий голос. Их слишком много. Они теснятся. Голос дрожит куда похуже какого-нибудь человека, содрогающегося при оргазме. – О чем ты? – спрашивает Тэхен, продолжая обнимать. – Он так легко сдался. Даже той ночью вместо какого-то простого «Спаси» или «Позови доктора», сказал про какую-то ебучую луну. Тэ чувствует уже пропитавшуюся слезами ткань. Слез куда больше, чем в каких-то мангах. Ну, еще будет. А ведь Юнги не сдержался. Тэхена действительно поражает то, что именно благодаря Чимину тот может показать наконец свои эмоции. Что именно благодаря этому парню, Юнги узнал, что значит любить. И заодно убиваться по любви. – Той ночью? – переспрашивает, заглядывая в заплывшие слезами глаза. – Я проснулся посреди ночи... – Мин садится обратно за стол. Наверное, так будет легче сконцентрироваться, – А Чимин смотрел на меня. Его глаза были будто целым фотоальбомом, в котором показывались все наши совместные моменты. А потом все пропало. В одночасье. Он сказал, что луна красивая, сказал это, глядя на меня глазами, представленными уже альбомом с пустыми файлами. Глаза были стеклянными, уже ничего из себя не представляющими, и я испугался. Тэхен слушает его. Ему не верится, что такая любовь существует. Такая, один взгляд которой готов или поднять тебя с колен, или сломить. Как в случае с Юнги. Она делает это постепенно, и это еще мучительнее. – Он знал, что это конец. А как только я очнулся, то понял, что он мертв. Я обнимал мертвое тело, даже не догадываясь об этом, – в те моменты, когда руки Чимина дрожали, Юнги помогал. Накрывал своей ладонью, больше другой в раз два от силы, будто оценивал, как смотрятся вместе. И ему безусловно понравилось, из-за чего при любой подвернувшейся возможности брал за руку, вызывая улыбку у младшего. Но сейчас никого нет. Он один. Но рядом Тэ, который позволяет ему высказаться. Он не в силах предоставить такую помощь Юну, которая бы мгновенно поставила его на ноги, но высказаться никогда не помешает. – Почему в последние секунды своей жизни упомянул какую-то ебанную луну? – с ладони и вниз по запястью спускается только-только выплаканная слеза. Спускается ниже, прячась в рукав. – Придурок, – прерывает наконец Тэ, – Он сказал, что любит тебя. Он посвятил свои последние секунды тебе. Он практически отдал свой последний вздох тебе. Осознав, это вызвало улыбку у Мина. Но она нихуя не счастливая. Наверное, самое ужасное не невзаимная любовь, а та, которая умерла. Которую не вернешь. И о которой будешь вспоминать до тех пор, пока вместе с бабочками в животе, не умрешь и ты сам. – Луна красивая, – произнес Чимин. –«Но человеку, смотрящему на нее, не суждено умереть от ее красоты», – то, что не было озвучено.

;-;

Нож славно скользит по зелени, нарезая ее для какого-то очередного слабенького салата. Не факт, что и салатом это назовешь. Сок вытекает, впитываясь в доску, на которой режет парень. А вскоре и кровь. Потому что соскользнувший нож действительно острый. Вздох, издавший Мин, действительно заебанный. Кровь стекает с пальца, падая куда-то на пол, заставляя заострить на этом внимание, дабы случайно не наступить. Но движения настолько вялые, медлительные, что скорее эта кровь успеет высохнуть и разложиться, нежели Юнги сотрет ее. Будто клетки внутри поссорились, бунт устроили и работать отказываются. Включает холодную воду и подставляет палец под напор. Кровь смывается, выставляя на обозрение идеально ровный порез вдоль подушечки. Дрожь проходит по телу от вида. А по ощущениям еще хуже. Пытаешься вообще не двигать рукой, чтобы этот порез не напоминал о своем уебанском существовании, наделяя пиздецки неприятными ощущениями. Но ладно рана. Кровь на ноже выглядит куда занятнее. Разводы, смешавшиеся с маленькими кусками зелени. И это тоже активно смывает вода. Хоть квартира и похожа на довольно современное укрытие Дракулы, но это не значит, что хозяин этих харом таковым и является. Его наоборот пугает кровь. Все известные маты проходят по извилинам, осуждая себя за то, что просто посмотрел! Это ужасно. Настолько неприятно, что скручиваешься хуже любого сгорбленного старика. Бывают моменты, когда и вовсе будто отключаешься. Обычно, смотришь в одну точку, думаешь о какой-то одной, именно в этот момент, важной вещи. Которая кажется куда значительнее какого-то моргания и дыхания. Той, пока с которой не разберешься, то не забьешь голову новой хуйней. И Юн в этот момент тоже заострил внимание на вещи, важной именно в этот момент. То ли он думает, как опасаться ее, то ли подойти ближе и "просто посмотреть" на нее. На эту вещь, которая одним своим видом свидетельствует о хоть какой-то уже существующей опасности. Но взгляд быстро перебегает на другую. Та, которая успокоит. Которая заставит расслабиться и положиться исключительно на удачу. Выйдет из этого что-то вроде отпечатка от лежачей тушки на кожаном диване или что-то вроде множества кровавых отпечатков – решит фортуна. Снова этот стакан, хвастающийся уже не сверкающим хрусталем, а разводами. Его только и делали, что наполняли, промывали, и по кругу. Снова эта бутылка, будто поменявшая место жительства. Если до этого какая-то полка в барной стойке, то теперь самое видное место в комнате – сама стойка. Она теперь не хвастается своей заполненностью до сих пор неведомой жидкостью, а только лишь пустотой. Ее только и делали, что опустошали. И снова Юнги. А ему хвастаться нечем. До этого не было и все еще нет. А Чимин не считается, его не положено втягивать в нечто подобное. Капля за каплей. Глоток за глотком. Отпечаток на стекле покрывается новым. Раз за разом. Изо дня в день. Но одно привычное – жжение где-то в глотке, переходящее в пустой желудок. Казалось бы, это должно избавить от напряжения, но что-то это самое напряжение затупило и запуталось в себе же. На помощь пришли и другие эмоции, но, сука, нельзя им ничего доверить. Все смешалось и сидит где-то в теле Юнги, давит на органы. Хочется именно этим, лежащим совсем рядом, ножом распороть себя, дабы оно вышло. Потому что даже алкоголь, жадно забирающий стресс и воспоминания, не справляется. Идет, как вода, но Юн же, по логике, должен хоть какое-то опьянения почувствовать. Так хули все пошло по пизде, и мысли, от которых пытались избавиться, перешли в наступление? Это насколько сильно прижился статус влюбленного идиота, что знаменитое средство среди таких же убитых горем не справляется со своей основной задачей – забыться? Тут даже не нужны вычисления, формулы, теоремы, крики переебанной математички, чтобы понять, что намного. Пиздецки сильно прижился. Как самое настоящее тату, постоянно напоминающее о своем существовании. Только вот нельзя его удалить лазером, и это самое отвратное. Все эти мысли мешают контролировать тело. Юнги не соображает – это факт. И нет никого, кто мог бы предотвратить последующее. Ведь прикосновение к рукоятке, а после и лезвия к руке – ничего не ощущается. И то же желание остановиться. Испарилось так же, как в таком состоянии желание жить. «Терять нечего» – фраза, произнесение которой подбадривает тебя же и которой активно пользуются при совершении пиздеца. Но терять-то есть что. А у Мина нет. Но только лишь воспоминания. И вновь лезвие скользит. Но уже целенаправленно. Делает ровный порез, будто не различая, что режет: зелень или человеческое запястье. И после рана мгновенно скрывается за слоем крови. Та плавно стекает вниз, будто оставляя свой собственный почерк, как у убийцы, свидетельствующий о конкретной причине смерти. Пачкает и локоть, и поверхность стойки, задевая рядом стоящий стакан и пачкая его дно. Глаза также медлительно следят за всем. За каждым окрашиванием поверхности кожи, сухой кожи, в темно-красный цвет с синеватым оттенком. Мин падает на пол. Чувствует вытекающую теплую кровь, также вялость, жуткую усталость, но к этому привык. А вот – видеть кровь, на собственном теле, причиной которой стал опять же он сам – не поддается объяснению. Объективно, хуевое решение. Но так бы сказал исключительно трезвый Юнги, а тут – полная противоположность. Алкоголь сработал не в самое подходящее время. Если раньше был чуть ли не убитый из-за побоев, то сейчас же уже убитый из-за горя. И придвигается к стене. Прикосновение к прохладной поверхности не заставляет мурашек пробежаться по коже, заставляет лишь взгляд на кровавое пятно под рукой, уже самой знатно испачкавшейся. Все стены квартиры пропитаны Чимином. Такие счастливые воспоминания, плотно засевшие в них. И смех, и визг, и множество взглядов, прожигающих дыры в друг друге, которые отпечатывались уже даже на самих стенах. А именно этот кусок, эта часть кухни, скрытая от глаз, рядом с барной стойкой, на которой остались сбежавшие с руки капли крови, пропитана воспоминаниями, понятиями «Радость», «Забота», «Наиохуеннейшее времяпровождение со своей мечтой, со своей любовью». Если пропитана именно теми, что происходят сейчас, что заставят Тэхена вопить в голос, прижимать к себе скорее еще одно холодное тело, то вся остальная квартира выступает в роли книги с историей о каком-нибудь событии, заинтересовавшем автора. Важном событии – любовь, не увидящая продолжения. Часть книги будет посвящена хорошим моментам жизни, хорошим людям, обоим. А другая: с мятыми, потемневшими от несчастья, страницами, с разводами от слез – о плохих вещах, которые делал лишь один. Потому что другого уже нет, и помешать некому. Наверное, писателю причинили сильную боль, терзающую его изнутри куда сильнее людей, какой-то пиздой застрявших в гробу на глубине двух метров, раз он решил так поиздеваться над героями. В книге будут моменты, все, что пережил Юнги. Какие-то маловажные, буквально на парочку страниц, и уже невъебенно значимые на оставшуюся часть книги. Последние месяцы растянулись на большее количество страниц, нежели в учебнике по истории, в котором описываются столетия. За какие-то несколько недель окончательно добил себя. И в этом сборнике будет причина этому – любовь. Та, что умерла. Та, что все-таки отдала свой последний вздох. Самое ценное в тот момент, по мнению Юнги. Но настоящая ценность лежала на груди, это уже по мнению Чимина. Тот вздох, перепутавшийся со словами, был посвящен Юнги, любви к нему, а он все просрал. Была запечатлена сильнейшая любовь, которой большинство бы позавидовало, но только не концовке. И та слеза, пропитанная осознанием, катящаяся по сухой щеке, которую Чимин не единожды мазал кремом, "случайно" задевая губы. И в тот же момент сразу увлажнял и их. Но только подручными средствами – своими блядскими. И те слова Юнги, только что произнесенные. – Прости, – губы еле соприкасаются, от чего Мин выглядит более жалким. Такой же последний вздох. Тоже со словами, и они тоже адресованы Чимину. Только уже поздно, и Юнги отдал свою жизнь просто так. Глаза закрываются непроизвольно. Темноволосый уже ни на что не способен. Он сдался. И эта слабость, минутная слабость, тоже будет описала в этой книге. Ведь, сыграв по правилам среднестатистического сурового мира, на этом и закончит. –«Мы будем счастливы как в сказке», – как-то сказал Юнги, глядя на любовь всей своей жизни. Она подарила ему смысл жизни, но и отобрала его также быстро. Он не задумывался, когда говорил это. Ведь сказки, они лишь показуха для детей. Принц на белом коне, какая-то там любовь и в горе, и в радости, и самое главное – с детьми, размножающимися практически между собой. А ведь настоящие сказки не такие. У них нихуя не счастливый конец. И видимо, Юнги был слишком плохим ребенком, раз ему открыли глаза на эту суровую реальность. По-особому счастливы только те, кто не снял розовые очки. А Юнги даже сквозь них увидел весь пиздец. Все это попало в книгу, но сама она никому уже не принадлежит. Единственный ее хозяин поддался слабине, попав под угрозу потери всех воспоминаний. После смерти своего смысла жизни, это единственное утешение, единственная ценность, которая будет навек потеряна. Теперь уже никто не узнает об этой любви между трахнутым гомосексуальным членом парнем, который украл сердце и трахнутым гетеросексуальным, у которого его украли. Потому что мертва. Любовь мертва.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты