Тень принца Гамлета

            Он появляется в одну ночь в начале июня, тихо и почти незаметно — силуэт, вычерченный луной. Тогда Берхард едва различает его сквозь беспокойную дрёму, среди посеребрённой тьмы ему видится тень у окна, распадающаяся в дым, стоит только шире открыть глаза. Он не приближается и не заговаривает, мельтеша на грани яви, и утром Берхард почти не помнит о нём, как стирается днём чудно́е сновидение.       Но следующей ночью он приходит снова, и теперь это куда страшнее. Сперва его даже не видно, только шелестит во тьме дрожащий, заполошный шёпот:       — Нашёл, нашёл, нашёл, я нашёл тебя, нашёл, нашёл…       И голос то затихает, то мечется по комнате, то стенает у самого уха. Мрак медленно складывается в тонкую рябящую тень, и Хейн надеется, что всё закончится, как вчера, и он исчезнет ещё до рассвета, что это странный ночной кошмар и ничего больше.       А затем в каком–то цолле от его лица появляются глаза, застывшие, почти прозрачные и совершенно, совершенно безумные. Теперь Берхард может рассмотреть его — запёкшуюся кровь на подбородке, трупную бледность, обнажившиеся кости скул (мертвец, это чёртов мертвец), но глаза всё равно хуже. В них столько иступлённой всепожирающей боли, что кажется, она может обратиться в кислоту и вытравить всё вокруг.       — Нашёл. Мой Горацио.       Он надсадно хрипит, синюшные губы растягиваются в улыбке, и кровь изо рта тонкой струйкой капает Хейну на грудь. Вязкая, тухлая и совершенно материальная кровь. От него ужасающе несёт гнилью, плечо до боли стискивают ледяные пальцы с почерневшими ногтями, и Берхарду кажется, его вот–вот вырвет. Мертвец жадно вглядывается в его лицо, в светлых глазах сквозь болезненное безумие проступает целый вихрь — ликование, робкая надежда и отчаянная мольба о чём–то, чего Берхард пока не может понять.       — Мой. Горацио.       И всё. С этого момента он приходит каждую ночь. Он безмолвно застывает поодаль, так, что о нём можно было бы почти забыть, если бы не удушающая трупная вонь и голодные огоньки глаз во тьме. Он сидит на карнизе под самым потолком, болтает ногами в разъеденных солью сапогах, лихорадочно бормочет себе под нос на незнакомом языке и напевает «Гаудеамус». Он запрокидывает голову и загнанно воет, сотрясается в агонии, в клочья раздирает серую кожу, и кровь клокочет у него в горле, как прибой среди скал. Он приближается вплотную, прижимается склизким боком, бережно сплетает их пальцы, кладёт голову Хейну на плечо.       И говорит, говорит, говорит.       — Там было море, милый, одно только море… Я видел в небе рыб… Она поднималась ко мне со дна, и её волосы вились, как змеи, и горчили, как белена… Дьявол говорил со мною моим голосом и смотрел моими глазами…       У него тонкие, высохшие запястья, волглый морской ил на волосах и черви в торчащих наружу рёбрах.       — Я звал, звал, звал тебя… Вода пахла цветами и кровью, вода вздымалась до самого неба, и я ползал на дне… Requiem aeternam dona eis… Я видел, как гниют мои руки…       Он льнёт отчаянно и трепетно, оглаживает плечи, скользит по шее горькими от гноя и желчи губами.       — Я так скучал, милый, милый мой Горацио… Я искал тебя среди соли и тьмы, и не верил, что ещё увижу… Она плела мне венки из белого мака и я видел за горизонтом твои глаза… Еlsker dig, elsker dig, elsker dig…       Его голос часами шипит над ухом, раскалёнными гвоздями вколачивается в виски и вместе с кровавым гноем пропитывает кожу. Каждое утро Берхард прячет багровые синяки на запястьях и содрогается от отвращения, чувствуя его язык у себя во рту.       Ночь за ночью. Каждый раз.       Почти невыносимо.

***

      От него не избавиться — Хейн понимает сразу. Едва сгущаются сумерки, за плечом вырастает неровная искалеченная тень, скрытая клочьями багряной тьмы. Тьма неотступно течёт следом, липнет к ботинкам, дыбится очертаниями сухих переломанных рук. Мелькает растрёпанным вихрем в толпе, трепещет в углах вагонов посреди чужих городов.       – Кораллы росли из моих костей…       Знакомые лица щерятся его стёсанным оскалом, тёплые руки цепляются почерневшими тлелыми пальцами.       — Каждое утро я считал червей у себя под кожей…       Его голос штормовым рокотом стенает в площадном гуле, ядовитым льдом сочится сквозь хмельное забытье и клейкий дурман лауданума.       — Виттлинги пожирали мои веки и я не мог не смотреть…       Он бродит рядом в больничных коридорах, оставляя за собой потоки мутной застоявшейся воды, костяной дробью стучится в высотные окна гостиниц, безликим антрацитовым мороком клубится в ельнике Фельдберга.       — Эресунн звал меня голосами эйнхериев, но я не мог уйти…       Церковный крест истекает чёрной слизью под его разбитыми губами, больное надломленное эхо на хорах вторит молитву (crux sancta sit mihi lux, non draco sit mihi dux, vade retro satana). Он смотрит снизу вверх от алтаря отчаянно и почти кротко, — и Берхард чувствует себя похороненным заживо.       От него не уехать, не укрыться, не изгнать — всё бесполезно. Чёртов мертвяк повсюду, его гнилая кровь, коченелые пальцы, застывшие рыбьи глаза. Везде, везде, везде.        Всегда.       Он проникает внутрь, вплетается в жилы, врастает в кости. Его затхлое дыхание всё сильнее першит у Хейна в лёгких, его черви кишат и вьются среди позвонков, его трупным ядом выжигает нутро. Принесённая им смерть отравляет всё вокруг, и Берхард медленно разлагается, обращаясь в такой же труп.       Тёмное, бездонное море, запертое в чужих зрачках, раззявляется гиблой пучиной, зовёт — ты мёртв, мёртв, мёртв. Море тянет вниз, почти смыкается над головой — ты мёртв вместе с нами.       Теперь это его ладони прогнивают за ночь до кости.       Ты мёртв.       Его глаза затягивает слепой мертвецкой пеленой.       Мёртв.       Его кожа сыплется сухими серыми лохмотьями.       Мёртв.       — Нет.       Берхард мешкает на самом краю, за шаг от алчной бездны, вязким водоворотом влекущей вглубь, — и замирает.       — Моё имя — Берхард Хейн.       Среди глухой безнадёжной тьмы в нём просыпается другое — воинственное и стойкое, живым яростным пламенем трепещущее под рёбрами. Что-то неистребимое и древнее, веками заставляющее вздымать меч в заведомо обречённом бою.       — Я не знаю, кто ты.       Он поднимается во весь рост, с прямым вызовом встречает вымерзший безумный взгляд.       — Я не помню тебя. Тебе здесь нет места.       Хейн готов к сражению, готов до последнего вздоха неистово выгрызать собственную жизнь и погибнуть вместе с врагом, но мертвец не нападает — сотрясается внезапно неудержимой судорогой, словно ломается надвое в позвоночнике, и застывает напротив мучительной дугой.       — Min søde Romer…       Он беспомощно хрипит, как нанизанный на охотничье копьё тур, и таращит во тьме белёсые слезящиеся глаза.       — Бесконечный ёльд я искал тебя…       Боль его, гнездящаяся прежде на дне, вздымается теперь на мелководье, растекается стремительно и неотвратимо, как кровь из смертельной раны, — будто Берхард только что второй раз пронзил его насквозь.       — На каждый ваксанди я просил Мани о тебе… Душой и снами своими я принёс блот за тебя…       Голос от сухого шелеста взвивается до пронзительного воя, невыносимо дробящего перепонки, взрывающего артерии, крошащего изнутри череп, — и разом стихает. Больше нет ничего, ни трупного смрада, ни горящих во мраке глаз, ни сочащейся по постели затхлой морской воды, будто он никогда не являлся.       Долгожданная тишина спальни кажется странно пустой.

***

      На седьмой день он возвращается, и в нём нет ни следа бессильных слёз, только холодный огонь, такой же мёртвый, как он сам. Он появляется сразу на кровати, сжимает ногами бёдра Хейна, безжалостно впивается в плечи, оставляя кровавые полосы.       — Ты вспомнишь меня.       И теперь это не просьба.       Берхард встречает полыхающий сталью взгляд насмешливым оскалом, обеими руками вцепляется в тонкую шею и выплёвывает ядовитое:       — Нет.       Теперь это безумие из парализующего кошмара превращается в непрерывную схватку. Хейн перехватывает ледяные руки, собственнически скользящие по спине, сбрасывает отощавшее тело и сам наваливается сверху, сжимая запястья до сухого хруста. Мертвяк низко рычит, плюётся тухлой кровью и впивается обломанными ногтями так глубоко, что оставляет на коже рытвины.       Он снова говорит — тяжело и веско, вгоняя слова иглами под ногти. Это — тоже схватка.       — В детстве мне нравилось передразнивать твой чудно́й выговор, ты всегда так долго держался, прежде чем выйти из себя. Своего первого коня, медлительного гнедого фьорда, я назвал Romer, ты ворчал всю неделю. Мы вдвоём сбегали по вечерам из Кронборга на охоту. Ты единственный сражался со мной во всю силу на тренировках.       Острые, почти лишённые плоти колени колотятся в солнечное сплетение, вышибая воздух. Берхард бьёт наотмашь и чувствует, как дробится под рукой хрупкая челюсть.       — Дикая яблоня росла у самого обрыва, мы на спор взбирались на вершину. Ты любил разглядывать гобелен с Фрейей над моей кроватью, всегда смеялся, что мы похожи. На наш шестнадцатый Сумарблот ты вплёл Эйваз и Турисаз в мой браслет, я носил их до самого конца.       Скрошенные гнилые зубы с животным бешенством вгрызаются в шею. Хейн сгребает волосы на затылке в кулак, склизкие пряди вырываются вместе с клочьями кожи.       — После походов ты не мог спать и я пел тебе по ночам. Вёснами мы плыли вместе, я взбирался на драконий нос, мечтал однажды пересечь все моря на свете, а ты не верил, но всё равно слушал меня. Наш дом в Виттенберге стоял у моста через Эльбу, каждый рассвет мы встречали на берегу среди черёмухи и тростника.       Кровь из проломленного лба заливает глаза, рваные борозды на спине воспаляются и гноят. Утром Берхард наспех промывает и перевязывает раны — только чтобы следующей ночью сцепиться снова.       Растрощенные рёбра распинают изнутри.       — Я был так счастлив с тобой.

***

      В конце концов, они оба измотаны до предела, израненные, осипшие, перемазанные смешавшейся кровью. Мёртвый закусывает губы, отворачивается и снова сорвано воет, закрывая рот истлевшей ладонью. Берхард устало щурится, замедленно дышит и туже затягивает бинты на руках.       Когда мертвец заговаривает снова, он поднимается, щерится, готовя свои ответные иглы:       Я не знаю, кто ты       Моё имя — Берхард Хейн       Я не помню тебя       И молчит, потому что это больше не правда. В краткие моменты вырванной с боем отрывистой дрёмы он всё чаще видит живого принца — тонкого юношу с мягкими льняными вихрами, поразительно яркими глазами и текучим голосом. Принц галопом мчится по скованному изморозью побережью, и его впалые щёки раскраснелись в азарте, а плащ с меховой опушкой реет за спиной. Принц легко взбирается в «воронье гнездо», едва касаясь канатов, восторженно вглядывается в море внизу, и его смех звенит, как апрельский ручей. Принц вытягивается во весь рост, едва различимый среди трав в своём чёрном камзоле, шепчет отрывки «Аморес», и в его глазах отражаются холодные северные звёзды. Принц касается его шеи сухими, обветренными нордом губами, прижимается всем телом, и там, во снах, эти прикосновения будят не липкую тошноту, а жаркий трепет.       И Хейн молчит.       Молчит.       Молчит.       А в одну ночь впервые сам прижимается плечом, сам сплетает их пальцы, и слушает теперь, застыв, почти не дыша, чутко ловя срывающийся шёпот.       — Когда Эльсинор поглотила тьма, ты один остался рядом со мною преданным щитом, твоя рука одна держала меня над бездной…       Ярость утихает, и на её месте внутри селится что–то горькое, безысходно тоскливое, чего Хейн никогда не чувствовал прежде. Боль, рождённая среди соли и скал за тысячелетие до него.       — Я знал, что для меня в этой схватке нет надежды… В последнюю ночь мы связали наши души кровью, на копье и семи камнях я поклялся не уходить без тебя…       Чужое горе затапливает, выворачивает, разъедает изнутри, и Берхард держится за сгнившую ладонь, как за якорь.       — Меня не приняли ни преисподняя, ни небеса, только море, где погребли… Я ждал, ждал, ждал тебя…       Дни уже коротки, а окна по ночам скрывает иней. Берхард ловит каждый взгляд мертвенно мутных глаз и больше ни на мгновение не отпускает иссохшие пальцы.       Берхард помнит его. Помнит арочный мост в Виттенберге, шёлковый гобелен с золотыми нитями, старую яблоню у обрыва. Помнит запах дыма и хвои от чужих волос, изумрудные чернила на тонких пальцах и мягкое «vågn op, mit hjerte» у самого уха по утрам. Помнит, как принц в буйном хмельном веселье кружился в халлинге на пиру и как вполголоса напевал для него в покоях, обнимая резной гриф хардингфеле.       Как отчаянно прижимался лбом к его плечу над чёрным отцовским гробом.       Как умирал у него на руках посреди тронного зала, цепляясь за ворот слабеющими пальцами и до самого конца роняя вместе с кровавой пеной изо рта исступлённое еlsker dig, elsker dig, elsker dig.       Берхард бережно подносит к губам изъязвлённые ладони, с мучительной нежностью оглаживает искажённые смертью черты и крохкие серые рёбра — réquiem аеtérnam dona ei. Распутывает застывшие кровавыми кольями пряди и кончиками пальцев утирает вязкий гной с век — еt lux perpétua lúceat ei. Кутает ломанные прибоем плечи и укрывает чистым бинтом всё ещё сочащуюся липкой сукровицей отравленную рану на запястье — requiéscat in pace.       Amen, mit glæde.       Он смотрит теперь с трепетным узнаванием, и мертвяк (его принц) знает, чувствует — молчит и замирает, только бьётся в глубине глаз ядовитое больное море. Море — иступлённая горькая мольба, отчётливая, как собственное дыхание. Море — исцеляющее тепло и ласковое приглашение домой.       Море — ярящаяся смертельная бездна, из которой он никогда не выберется назад.       Берхард различает в расширенных выцветших зрачках собственное мёртвое будущее и застывает теперь всего на мгновение, прежде чем упасть.       — Jeg elsker dig, Hamlet.