С҈Т҈А҈Н҈О҈В҈Л҈Е҈Н҈И҈Е҈

Слэш
PG-13
В процессе
45
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
77 страниц, 7 частей
Описание:
Соджуну смерть повествует истории, а ночь грозится кошмарами, и только Сухо рассказывает сказки.
Посвящение:
💥Ⓢ︎Ⓤ︎Ⓗ︎Ⓞ︎𓀬🅢︎🅔︎🅞︎🅙︎🅤︎🅝︎💣 и хэппи энду (☞ ͡° ͜ʖ ͡°)☞ (?)
Примечания автора:
❗осторожно❕ таинственный китайский юмор (不好笑), горючий PG-13 и, возможно, перебор с м̶а̶т̶о̶м̶ красноречием и с̶а̶м̶о̶иронией. ремарочки и туча метаморфоза.

ᆞ сухо на годик старше будет; открытый гей, закрытый человек.
ᆞ соджун — соджун. но из многодетной семьи и без байка. основное место жительства: универ; хобби: ненавидеть универ.

☞︎︎︎ 𝑺𝒖𝒉𝒐: https://vk.com/photo-201922227_457239023
☞︎︎︎ S͛e͛o͛j͛u͛n͛: https://vk.com/photo-201922227_457239024
☞︎︎︎ Tᴀᴇʀɪ: https://vk.com/photo-201922227_457239026
☞︎︎︎ S̑̈ȗ̈n̑̈g̑̈y̑̈ȏ̈n̑̈g̑̈ (бывший парень Сухо): https://vk.com/photo-201922227_457239025
☞︎︎︎ 𝙼𝚘𝚖 𝚂𝚞𝚑𝚘 | 𝓜𝓼. 𝓛𝓮𝓮: https://vk.com/photo-201922227_457239027
☞︎︎︎ 𝘚𝘦𝘺𝘦𝘰𝘯 (бывший лучший друг (?) Соджуна): https://vk.com/photo-201922227_457239028
☞︎︎︎ incog (бывший п̶а̶п̶и̶к̶ любовник Сухо): https://vk.com/photo-201922227_457239029

☆ пб открыта (для орфографии и пунктуации, не надо исправлять мой слог, пожалуйста). по всем вопросам в коммы или лс))) добро пожаловать~ ☆
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
45 Нравится 29 Отзывы 11 В сборник Скачать

ℂℍ𝔸ℙ𝕋𝔼ℝ 𝕋ℍℝ𝔼𝔼.𝕋𝕎𝕆: И всё живое в них убили те, кому они это «живое» подарили

Настройки текста
Примечания:
!🇩 🇦 🇳 🇬 🇪 🇷 ! в главе присутствует корейская Лолита, монологи и плов для лучшего понимания мировоззрения персонажей и стеклозаводские беды с башкой. выпускайте Иисуса, водичка из флешбэков зовёт~ 𓂻

первая половина: Иван Дорн — Синими, жёлтыми, красными;
вторая половина: Иван Дорн — Целовать другого.

15:40

Рамён. Рамён? Серьёзно? Соджун ухмыляется, раскованно садясь за стол, — ему уже нравится эта женщина. — Сухо, позаботься о госте, ему сопатку расквасили из-за тебя, — мягко говорит госпожа Ли и, непринуждённо кивая сыну, указывает взглядом на шкафчик с кухонной утварью. «Странное словосочетание», — думает Соджун, неуместное и несвоевременное, а оттого и такое смешное. Кажется, он влюбляется. Сухо бурчит себе под нос вопросы, обращённые к матери: что-то о внезапности приезда той и его бессмысленности; выглядит так, будто вовсе не рад её видеть, и она его напрягает. Достаёт тарелки, недовольно смотря на сложившуюся ситуацию, и опускается на табурет рядом с Соджуном. Госпожа Ли, несмотря на слова сына, не меняет своего позитивного настроя — или делает вид — и треплет Сухо по волосам, желая им приятного аппетита. Соджун не поминает: на вид — хорошая женщина, лёгкая в общении, острая на язык. Участливая. Что ему ещё надо? Или у старшего кредо такое — вести себя, как последний козёл? От кастрюли с рамёном, стоящей на разделочной доске в центре обеденного стола, исходит пар. Запах вкусный, домашний, хоть та и растворимая, — Соджун и сам удивляется тому, что его обонятельные рецепторы в норме, а желудок просит скорее приступать. Поест и точно уедет. Точно. Но Сухо вот есть не спешит, ковыряя палочками свою порцию, когда Хан уже третью доедает. Непонятки. — Это тебя расставание так расстроило? Голодной смертью умереть решил? Ли отрывает уставший взгляд от тарелки: ему неспокойно. — Сонён здесь ни при чём. — А кто тогда? Мама? Сухо опускает глаза: — М, — выждав, отвечает. Соджун смотрит с интересом, вытирая рот рукой. — И что она сделала? — Старший не реагирует, обратно принимаясь елозить столовым прибором по остывающей лапше. — Или у вас в целом, — Соджун возвращается к еде, — отношения не лёгкие? — Второе, — тихо выпаливает Сухо. — А причина? Не расскажешь? Сухо было поднимает голову и открывает рот, надумав озвучить повод внутреннего дискомфорта, как на кухню заходит его мать, занося пакет с алкоголем, забранным из прихожей. Кажется, Хан догадался. — Я там ещё сдачу на стул положил, — осведомляет он, поворачиваясь к женщине. — Да, я заметила. Спасибо. — Она подходит и, целуя его в макушку, покидает помещение. Соджун хмыкает. Мило. Продолжает есть. — И давно она? — интересуется без особого воодушевления. — Как развелась с отцом. Мне было шестнадцать, — уточняет. Хан вздыхает. Ясно-понятно и (не)множечко неловко. — Думал, сегодня обойдётся, — дальше исповедуется Ли, — но тут Сонён и… ещё эта наша глупая стычка на улице… — Поднимает голову в потолок. — Будет оправдывать себя тем, что поднимает мне настроение. Без алкоголя расставание же не обходится. Проводы бывшего парня, взор в будущее и тому подобная дичь. — Мм, — кивает Соджун, поджимая губы. Утешать он не умеет. Или подбадривать. Или это одно и то же? В общем, жевать порывается, но как-то неприлично получается, поэтому… молча сидит; чуда ждёт. — Я поэтому хотел, чтобы ты ушёл. — В смысле? — Оба-на, оживает. — Ну… не хотел, чтобы вы встречались. Соджун хмурится: — Стыдно за неё что ли? Сухо теряется: — Типа того. Он и сам не знает, почему не хотел их знакомить, но почему-то. Боялся портить впечатление о себе, о своей семье? Подумал, что Хан начнёт смотреть на него по-другому, если узнает. Отвернётся. Хотя сегодняшний инцидент послужил бы для этого более весомой причиной. Но раз и он не сподвиг его уйти навсегда, может, выложенное откровение того стоит. — То есть это не Сонён должен был к тебе наведаться? — Хан таращится, как истукан. — С чего ты взял? — Сухо перенимает манеру взгляда. — Он на твоём пороге появился. — А-а… Так это я не знаю. Это он сам. Два дебила — уже сила, но, когда к ним присоединяется ещё и недопонимание, становится не смешно, потому что оно обычно людей отдаляет. Как славно, что всё разрешилось. — И часто она пьёт? — быстро спрашивает Соджун, беря в руку палочки и сводя брови к переносице: ему кажется, или он сейчас почувствовал облегчение? Кажется. Сухо вот тоже завис: — А-а… не знаю, мы редко видимся. Но, когда она приезжает, мы отмечаем это дело. Инициатором, естественно, выступает мама. Соджун складывает кисти рук в замок: — Ну на алкашку она не похожа. Прости. Сухо, задумавшись, кивает стеклянными глазами себе за правое плечо: — Да. И спортом занимается. Но зависимость всё равно имеется. — Вдруг хмурится, поворачиваясь: — А что ты Сонёну такого сказал, что он тебе врезал? Соджун двигает плечами: — Сказал, что не знаю, друзья мы с тобой или нет. — В смысле? — Сердце Сухо начинает ускоренно биться, что ставит в замешательство даже его самого. Но виду не подаёт. Улыбаемся и машем, друзья. — Ну… мы никогда не обговаривали наш статус: кто мы друг для друга, — невольно усмехается сказанной им чуши Хан, — просто знакомые или друзья. Ли, выдыхая, смеётся. Расслабляется. О чём он только помыслил? Ещё бы горчинка разочарования язык не жгла, — было бы вообще замечательно. — Для тебя слово «друг» имеет большое значение, — тянет, закусывая губу. — Заметно? Хах. Прости. Я потом уже допёр, что к чему. — Соджун нелепо улыбается, а погодя его словно током бьёт: — Так вы, получается, из-за меня расстались? — ошарашенно. — Мм? Что? Да. То есть нет, — очнувшись от непонятных чувств, воскресает Сухо. — Я и сам хотел закончить с ним общение. Слишком муторно. — Ну да, ну да, — шкрябает палочками посуду Соджун, — я и забыл, что ты не способен любить… — куда-то в шёпот. — А чего ревел тогда? От радости? — Он мне перцовым баллончиком в лицо брызнул, когда я поговорить пытался. Мудак. Соджун воспроизводит недавние события в голове и давится лапшой от смеха. Бьётся в конвульсиях, как астматик, параллельно кашляя, и ползёт за водой. Такого он точно не ожидал. Это просто анриал. Задыхается. Минус недопонимание 2.0. — Так вот зачем твоя мама меня в аптеку посылала, — пытается оправиться, включив кран и хлюпая воду с ладошек. Хохочет. — А я всё не мог понять, что надо было купить. — Так она хотела, чтобы ты себе всё необходимое взял, чтоб травмы обработать. — Сухо, облокотившись спиной на стену и сидя нога на ногу, видит перед собой полнейшего недотёпу. — Что? — Повторить? Минус 3.0.

17:39

Всего полшестого вечера, а глаза уже слипаются — ох уж это палёное соджу. А мама у Сухо классная, просто замечательная. Без сарказма. Воздушная, свободная, натуралистка… Она по-настоящему живёт. Соджун знает её меньше трёх часов, но уже готов жениться. Атмосферу радости и задора портит лишь взгрустнувший на диване Сухо. Он только делает вид, что пьёт, а на самом деле следит за происходящим в оба. Желание выколоть ему зенки растёт в прогрессии, но госпожа Ли снова зовёт курить, поэтому… ему пора. Кстати, когда они успели начать? Соджун же валить собирался. В очередной раз. Что ж, не судьба. Возможно, конечно, что проблема в самом Соджуне, но эта вероятность настолько мала, что попросту не может существовать. Потому что, что? Потому что Бог лучше знает, где, когда и с кем ему находиться, он ведёт. А, если он не ведёт, как тогда объяснить эту судьбоносную встречу с мамой Сухо? Она же ничто иное, как Божье проведение. И как тогда объяснить, что он так идеально вальсирует сам с собой? Всевышний однозначно всё видит и ве… а, нет, это уже просто самого Хана развозит. Сухо, спасай. В школе же объясняли: ну не мешай ты спиртное; ну не кури ты, когда пьёшь, если не хочешь вызвать сердечную аритмию и головной спазм-сбой; ну, ради того самого Бога, с которым вы на короткой ноге, закусывай. Благо, желудок пока никто не штурмует, хоть от чего-то избавили. Сухо аккуратно садит Соджуна на диван; встаёт напротив, пытаясь взглядом обнаружить в нём отголосок здравого смысла. Получается хуже, чем не очень. Соджун смотался в прострацию и поселился там в доме своей мечты. Сухо томно вздыхает: ну, счастья ему на новом месте. Госпожа Ли, оставаясь стоять у окна и медленно докуривая свою тонкую сигарету, тихонечко посмеивается над состоянием Хана: тот хлебнул абсента из её фляжки, которую она всегда носит в сумке. Убирает окурок ото рта и закусывает ноготь. Кажется, она нашла способ ему помочь. — Вот как думаешь, — младший резко встрепенулся, чем напугал рядом сидящего, лазившего в телефоне Сухо, — меня скорее отчислят или выгонят из дома за… столь долгое отсутствие? Сухо задумывается: — Ты не стипендиат. А дома тебя не ждут. Тебе ни разу даже не позвонил никто. Так что… — Ты чё такой прямой, а? — толкается Соджун. Сухо смотрит на него. — А ну-ка взгляни на меня, — хватает за лицо без объявления войны, дёргает из стороны в сторону. Прижимается лбом ко лбу. — Ты где-е? Ау-у, — взывает, завывая. Хан кусается, после чего Ли его отпускает. — Я здесь, я просто… Пф-фр-р… — Сидит со вскинутыми бровями, смотрит в одну точку в попытке собраться с мыслями. — Как щенок, ей богу, — вздыхает Сухо и обнимает. Тянет к себе, зажимая шею того трицепсом, с усилием чешет кулаком макушку несколько мучительных секунд и выпускает, вдавливая рукой в спинку дивана. Соджун теряется ещё больше. Право, лево, поворот головы. О, нашёл: — Это чё щас было? — У тебя нос фиолетовый, — решает напомнить старший. — В смысле фиолетовый? — удивлённо. — Я испачкался? Ай, больно! Сухо хмыкает и удаляется на кухню за едой — нужна закуска. Необходимо много закуски.

18:11

Сухо входит на кухню, но сталкивается с докурившей к тому времени матерью, которая уже нарезает овощи, красиво раскладывая их по тарелкам. Неловкость. И тишина. — Своди его в душ, — мягко предлагает госпожа Ли. — Должно помочь. Сухо хмыкает. Подходит ближе, помогая с сервировкой: — Если бы не кое-кто, то этого бы вообще делать не пришлось. — Он тебе нравится? — игнорируя последнее высказывание сына, переводит тему женщина. Сухо не двигается. Он пока не думал над этим. Да и зачем над таким думать, когда Соджун — натурал. — Нет, — продолжает раскладывать еду. — Он — милый. Обычно твои парни грубые, а он… — Мы не встречаемся, — обрывает. — Знаю. Но ты же у меня такой красивый, — госпожа Ли бросает влюблённый взгляд, — растопишь даже ледяное сердце. Тем более холодные люди всегда самые ранимые. — Он не холодный, — внимательно выслушав мечтательно изложившую свои мысли мать, бурчит Сухо. — Соджун грубый и невежественный. — Потому что раненный. Элементарная самооборона. А ещё добрый и искренний, как я поняла. По-моему, это самое важное… — Мама! — Что? — Режь уже! — Ну не тушуйся, — ласково; как с пятилетним. — Мама.

Сухо любил маму. Да она и заслуживала его любви, в общем-то. Но иногда обиды мешают сказать о своих чувствах вслух. Тем более если те копятся годами. Молчание сопутствует ещё большему молчанию, а расстояние подливает масла в огонь, поэтому… в отношениях им остаётся придерживаться лишь некоторого нейтралитета, гарантирующего эмоциональное спокойствие обеих сторон. Мать с сыном не надоедают друг другу и не ругаются, необременительно поддерживая, может, и хрупкую, но родственную связь, опираясь на взаимный комфорт. А кровь, как говорится, не водица. Поэтому всё у них будет хорошо. Сухо оставляет мать, не в состоянии больше скрывать смущение от вопросов той, которые начинают походить на водопад или прорванную дамбу. Ещё бы они не были такими бесстыдными и вызывающими. «Господи, мама…» Соджун всё там же, — на диване, икает. Ли вздыхает и, пихая бутерброд ему в рот, за руку отводит в ванную комнату. — Раздевайся, — кидает, уткнув кулаки в бока. — А дофевать? — Дожёвывай. Так они и стоят три минуты в тишине, под чавканье Хана. Момент кажется нелепым и нужным. Сухо знает, почему тот нелепый, но не понимает, почему нужный. И кому. Ему? Момент или Соджун? Так, стоп, Ли запутался. — Теперь раздевайся, пожалуйста. — Купаться будем? — Оно самое. Соджун тянет окровавленную футболку вверх, путается и не может вылезти, — борьба с жизнью round two — а Сухо его оставляет, спортивной ходьбой отправляясь в свою комнату: ищет чистую сменную одежду тому. Возвращается. — Ох ты боже, — сопереживает ребёнку. — Запутался? — Да, помоги, — гундит Соджун. И Сухо помогает. Вызолившись, Хан швыряет футболку на пол и топчет ту ногой, да как она только посмела напасть на него. Застывает. — Моя кофточка… — хнычет, садясь перед ней на корточки. — Как же я теперь?.. Сухо, как?.. — поднимает слезливый взгляд на старшего. — Я новую принёс, — делится Ли, беря Соджуна за предплечье и тяня на себя. — Воду сам настроишь? — Ты мне?.. Это для меня?.. — Воду настроишь, спрашиваю. — Да, только… ремень помоги снять, — и икает. Сухо, вздохом-выдохом перенимает эстафету на себя, опускаясь на колени. М-да. Возится с пряжкой, а, избавив джинсы младшего от чуждого ему металла, решает их расстегнуть, потому что пуговица выглядит достаточно тугой. Показываются красные боксеры от «Calvin Klein». Неожиданно. Хмыкает, собираясь подняться, но тут взглядом натыкается на разноцветную гематому на ребре с правой стороны. Выражение лица Сухо меняется на встревоженное, а руки тянутся сами. — Болит? Соджун опускает глаза: — Болит. Почему-то хочется вылечить, но из доступных методов только поцелуи, и эта мысль… заставляет Ли подорваться и вылететь из ванной, громко захлопнув дверь. Бедные соджуновы уши. Он устал. Подпирая спиной дверь, Сухо сталкивается взглядом с мимо проходившей и лукаво посмотревшей на него матерью. Неудобство, че-ек. Эмоциональное равновесие прости-прощай.

19:40

Соджун, выйдя из душа, минут десять наворачивал круги по квартире и изумлённо делился тем, как одолженная ему одежда пахнет старшим. Говорил что-то о том, что теперь он — Сухо, а госпожа Ли, следовательно, — его мать, поэтому, вернувшись домой, он собирает вещи и переезжает к ней. В голове у Сухо вертелась только одна мысль, из-за который он стыдливо-смущённо прикрывал лицо рукой: «Пожалуйста, перестань нюхать моё тряпьё. Пжлст». Хан поел, выпил стакан тёплой воды и выкурил у распахнутого окна одну сигарету, глубоко вдыхая морозный воздух. Он пришёл в себя. Иногда лучше быть самим собой, чем покоиться на полу, обнимая толчок. Иногда. Возвращается в гостиную. — Мистер-остолоп Ли, вы снова грустите? — Соджун обводит взглядом просиживающего в углу дивана Сухо. — Да. — «Нет, я просто не понимаю, что со мной происходит.» — Тогда, — Соджун падает рядом, — позвольте нам с матушкой вас развеселить. Сухо поворачивается: — Что ты задумал? Его мама, стоящая в центре зала, улыбается: — Мы хотим танцевать. — Фраза, ставшая отправной точкой к балагану, последующему далее. Начинается трэш. Сухо, будто по команде, умирает.

— Омони! — Я себя сделала сама, я никому ничего не должна… Отпустила и взлетела! Выше к далёким берегам, вопреки шансам и острым волнам… Отпустила и пропела! Соджун-а! — Вы — не мой капитан, а я — не ваш океан, так оставим ненужные проводы, вы не больше, чем спам. Разлитый по сердцам… Хором: — Нет, не надо слов! не надо паники! это мой последний день… на Титанике! Вот и вся любовь, снимаю батики, это мой последний день… в акробатике! У Сухо психологическая травма. А-а, нет. — Пошлю его на небо за звё-ёздочкой! Конечно, всё ху-уже может кончиться! Ещё один му-учительный день пройдёт и захочется, жить захочется! Теперь точно психиатр понадобится. И снова не конец, да что ж такое-то… Сухо утаскивают в круг, зажимая с обеих сторон, и выкрикивают куплеты с такой силой, что после попойки он ринется смотреть слуховые аппараты по акции. Ещё и подпрыгивать заставляют. Полисмены, соседи, он вас здесь пропишет, только спасите. Соджун и его мать… они точно нашли друг друга. Интересно, а глухим моделям платят больше? Он сойдёт за нестандартную модель, если оглохнет. Точнее, уже. Через неопределённое количество храбро погибших нервных клеток и мыслей о (само)убийстве, Сухо оповещают, что это был такой… курс терапии по высвобождению негативной энергии. Таким способом парень, который ему, вероятно, нравится (а смысл отпираться) и его — пресвятая богородица — мать помогали Ли преодолеть тоску, вызванную расставанием с Сонёном, и справиться со скучашками по нему. Сухо прикрывает глаза. Анальгина ему. Вкуса на парней и попытку обернуть время вспять. Доктор, где рецепт? Сидит на коленях у Соджуна, пока тот его обнимает, утешая, — живёт свою лучшую жизнь. Во! Сколько можно повторять, что он ни капельки не огорчён? Хотя нет, нет, сейчас лучше помолчать. Приятно, однако. И, очевидно, опасно. Ли встаёт. — Я спать. — Уже? — Да, — бросает и уходит. Прочь. Навсегда. Стоп, верните сердце. Оно, кажется, на ногах у Хана осталось. Как минимум Сухо уверен, что выпрыгнул его четырёхкамерник именно тогда. Жопа. Так, только о жопах сейчас думать не хватало. В памяти всплывают красные боксеры от «Calvin Klein». А-а… Убегает, закрывая лицо ладонями. Просит кровать его похоронить. У него же ни единого шанса. Подрывается, садясь. «Ну, на самом деле, все геи. Так, нет, Сухо, перестань. — Лупит себя в надежде вырубить. — А-а-а…» На часах девять вечера, на улице пурга, а он, закрывшись в тёмной спальне, осознаёт, что влюбляется, наплевав на табличку «Натуралити» на входе. Ещё и в Соджуна. Ну за что? Падает. Сухо повидал много жоп за всю свою голубику-жизнь, но эта, наверняка, самая большая. И симпотная. Упругая. Любится. А-а, чёртов Кельвин Кляйн со своими трусами.

21:03

Спать не получалось. Прятаться от мыслей под одеялом тоже. — Что они там делают? Пьют? — Сухо сводит брови к переносице: ему неспокойно. Ромашки что ли заварить, не зря же Соджун её притащил. — Блять, хоть бы не поебались. — Поднимается. Останавливается. — Это, случаем, не ревность? Ну она красивая. Ну нет, Сухо, сиди. — Плюхается на постель. — Нет-нет-нет-нет-нет. Дышим-дышим, всё гуд. — Подключает синдром беспокойных ног. — Почему так тихо, где музыка? Они же не ушли? В мотель, например… Господи, Сухо, убейся, она — твоя мать, выключи воображение, будь другом. Будет эпично, если так и есть… А если так и есть? Подрывается. Топает громко, но дверь приоткрывает тихонечко: выглядывает. Шум исходит из кухни. О чём они говорят? На цыпочках приближается, притаивается за косяком.

— А он у вас прям восприимчивый, да? Больше походит на бесчувствен… — Соджун осекается. — По крайней, мне так казалось. Пара перемещается за обеденный столом, выключив музыку и налив себе по бокальчику вина. Женщина мягко улыбается: — Когда его отец нас бросил, Сухо как раз находился в пубертатном периоде. Думаю, ему было тяжелее, чем мне, поэтому он ожесточился. А, когда я начала выпивать, мы окончательно отдалились. Он же тебе рассказывал, верно? О том, какая я плохая. — Она грустно посмеивается, поднося бокал к губам. — Я себя не оправдываю, его можно понять. — Вздыхает. — Ты первый, с кем он познакомил меня за последние два года. — Не правда, вы хорошая. Кто ещё привозит своему сыну блок сигарет? Ещё и просит его отдать половину своему другу. — Хан опускает глаза. — А муж ваш — полный дурак. Мужики в целом козлы. Я тоже как никто это знаю. — Был опыт с парнем? Соджун смеётся, чуть-чуть краснеет: — С другом. Какой же он… парень. — И дело уже вовсе не в поле, а в статусе. — Нет человека, который не мог бы предать. Таких людей не существует, на самом деле. Как и обстоятельств, которые не сподвигли бы на предательство. Может поэтому… ими, как минное поле… обложена вся моя жизнь. — Расскажи мне свою историю. Я хочу послушать. Соджун отрывочно вздыхает. С чего бы начать? Наверное, с самых пелёнок. Алкоголь наталкивает на размышления, тогда он, опёршись спиной на стену, погружается в себя, самую свою суть. Тонет… — Все проблемы в голове. Тогда, чтобы решить их, нужно всего лишь… от головы избавиться? Не так ли?       Вырвать сердце, чтобы не чувствовать боли; отрезать голову, чтобы лишний раз не думать и не вспоминать.       А если сердце уже выдрали и изорвали, тогда что? как избавиться от боли, если сердца уже нет? Почему же часть моих проблем не решена, если полголовы оторвано — крышу снесло и давно. Зачем мне жить дальше, если для того, чтобы жить дальше, мне необходимо лишиться всего, что я когда-либо пережил? Не знаю, поймёте ли вы меня. Мне нужно оставить прошлую жизнь, чтобы начать новую. Выкинуть себя, переродиться. Мне нужно умереть, чтобы жить. Ну разве не иронично?       И как… мне это сделать? Нож, бечёвка, высота?.. глубина, таблетки, химикаты? Пожалуй, самым изощрённым и единственным верным способом будет принять и отпустить прошлое.       Такая насмешка: для того, чтобы снова быть счастливым, мне надо полюбить всё то, что сделало меня несчастным.       Необходимо подумать, из-за чьей головы я получил первый шрам. Экспозиция моих душевных болей началась… с моего отца? Я видел его фото, но лица… не помню, точно не помню. Однако, закрыв глаза и обратившись к раннему детству, я могу видеть его силуэт. Он высокий — даже выше меня нынешнего — читает мне что-то… сказку? обычно в таком возрасте взрослые читают детям сказки, снова недоволен: я его не люблю. Я его не слушаю, потому что не люблю, зову маму. Мама не откликается, специально?.. Может, хочет, чтобы я научился ладить с отцом или просто устала от меня. Но я всегда был довольно настойчивым, поэтому не затыкаюсь, когда меня вежливо просят, и продолжаю звать на помощь. Почему я кричал «Помогите»? Хах… потому же, почему не любил своего отца. Он ревновал меня к матери, на этой почве часто выходил из себя и распускал руки на того, кто, по его мнению, крал предназначенную ему любовь.       Я был незапланированным ребёнком, даже, можно сказать, внезапным, поэтому моё появление было больше нежеланным, чем обременительным. Так почему же я всё-таки родился? Это смешно: когда моя мать узнала, что беременна, — решила не упускать возможность привязать моего отца к себе. Таким образом, она не хотела его отпускать, а он любил её настолько, что не хотел меня к ней подпускать. Больная-больная связь.       Как-то раз он отбил мне почки, я блевал всю ночь…       Ну кто же виноват, что я рыдал, когда он меня укладывал, потому что боялся его. Отец из-за своей головы частенько выплёскивал на мне агрессию, отчего болит сейчас моя. Мама, к слову, не была безвольной: каждый раз, когда отец проявлял ко мне жестокость, она брала меня за руку, и мы уходили. Быстро-быстро так, почти бежали. Нет, мы не спасались, она просто была раздражена, поэтому ступала резко и размашисто, а я, словно целлофановый пакет с продуктами, волочился за ней по земле.       Сколько себя помню, эта женщина всегда была такой: поспешные решения, излишняя прямота, непонятная мне чёрствость. Но, несмотря на демонстрируемое ею поведение, я бы мог поверить, что она действительно любила меня, если бы не события будущего; если бы она хотя бы раз зашла в комнату, когда я звал её. Она же находилась за стенкой. Но в её планы не входило помогать мне, мама хотела, чтобы я научился слушаться отца. Принял и уважал его, а не боялся. Но как я мог, если он постоянно срывался? И всё по новой, моя жизнь являлась бесконечным циклом, пока мне не исполнилось шесть. Мои родители развелись, и дышать стало чуточку легче.       Я любил мать, следовал за ней по пятам, мне было безразлично, что она не замечала меня. Мама хорошо ко мне относилась, и этого было достаточно, чтобы… улыбаться? Пока не случилось самое страшное: меня предали, продали за бесплатно. «Так будет лучше для тебя», — сказала она в ту самую ночь, после которой утро так и не наступило. Я поверил, потому что… а кому ещё мне было верить? В двенадцатилетнем возрасте мама отдала меня на попечение моих бабушки и дедушки по отцовской линии. Они богатые и образованные, как единственному внуку, они дадут мне всё самое лучшее; они позаботятся обо мне.       Мне было шестнадцать, когда я наконец осознал, что мир жесток, а человек — одинок. Бабушка с дедушкой всегда норовили сломить меня, переделать, подстроить под свои стандарты: я должен был соответствовать фамилии и своему нынешнему статусу. Но я не хотел; свобода — всё, что привлекало меня. Я мечтал радоваться жизни, а не бороться с ней. У меня не могло быть своего мнения, интересов, даже вкусов в еде. Недовольство мной — стало их новой религией, а я в сём спектакле играл роль монстра и полнейшего разочарования. Никогда не мог понять, почему они столь зациклены на мне; почему унижали, если забрали по собственной инициативе? Почему не смогли принять; меня, что, действительно так сложно полюбить? Зачем я живу, если я никому не нужен? На некоторые из этих вопросов я до сих пор не могу найти ответа.       Были и таблетки, и лезвия, а однажды, когда мы втроём собирались куда-то, я просто не смог сделать вдох. Побежал в ванную, закрылся и разрыдался на кафельном полу. Электричество отключили ещё утром, поэтому я находился в кромешной темноте, густой, как смола, а также трясся от холода и кусал себя за основание большого пальца, чтобы заглушить всхлипы. Я молил Бога убить меня. Мне было невыносимо оставаться там, где я вынужден был проживать. Я не хотел существовать. Стоя на коленях, я запрокинул голову и обратился к Всевышнему с самой искренней из когда-либо произнесённых мной просьб: «Пожалуйста, убей меня, я больше не могу». Включился свет. В тот самый момент электричество вернули: меня ослепило, благодаря чему я пришёл в себя. Принимать случившееся за совпадение я не мог, поэтому сказал себе, что Бог видит меня, верит в меня и хочет, чтобы я жил. Мне нужна была надежда. Мне жизненно необходимо было воображать, что на этом поле боя я не один. Как минимум это помогло мне не сойти с ума.       Но в шестнадцать, как я уже говорил, мне пришлось взглянуть правде в глаза. В тот день мы ходили выбирать мне джинсы, в тот день я не повёл себя как робот и отказался от выбора бабушки. Я знал, что её это расстроит, но не предполагал, до какой степени. В тот день меня в очередной раз учили уважению, а я спорил сквозь слёзы и отбивался. Когда дедушка схватил меня за горло и бросил на кровать, прерывая крик моей души: я так старался донести им свои чувства, но мысли путались, слёзы катились, а голос дрожал, — я не выдержал, схватил телефон, позвонил матери и умолял её забрать меня. Быть с кем угодно, быть где угодно, только не с ними, только не здесь. Мама пыталась меня успокоить, она тоже не понимала, что я говорю, а я ничего с этим поделать не мог, потому что чувствовал, как отказывает моё сердце, как рвутся лёгкие, — это, признаться, мешало излагать мысль ясно. Однако мамочка слышала, что я рыдал навзрыд, а фразу: «Забери меня, пожалуйста», которую я повторил более двадцати раз за наш пятиминутный диалог, сложно было не разобрать. Дедушка выдрал у меня телефон чуть ли не с рукой, и вновь я оказался на кровати. Дверь закрылась; я настолько опешил, что успокоился, а далее меня обволокла тишина. Я лёг ровно и начал ждать. Дедушка скинул мой вызов, значит, мама сейчас перезвонит и поставит их на место, а затем трубку передадут мне, она выслушает меня, поймёт и заберёт; скоро всё закончится, скоро мои мучения прекратятся, — так я думал.       Я ждал пять минут, десять, пятнадцать — ни звука. Тогда я подумал, что мой сотовый попросту отключили, также дедушка мог отключить свой и… что моя бедная мама не находит себе места. Постоянно набирает номера всех троих, но натыкается на один и тот же механический голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Моя несчастная мать… Я не поверил своим глазам, когда тем же вечером всё-таки добрался до своего мобильного: он был включён; ни одного пропущенного. Я думал, дедушка с бабушкой сделали всё, чтобы мама не смогла связаться со мной, но, оказывается, в этом не было необходимости: она и не пыталась.       Мне вернули телефон на следующее утро. Я звонил ей, снова звонил, а затем ещё звонил, — сгрыз все ногти, а она так и не ответила. Ближе к вечеру мама сама меня набрала. Я не хотел ничего выяснять, лишь спросил, заберёт ли она меня. «Нет». Три буквы, а я осел. Нет.       Я изменился. Я перестал переживать; я больше не плакал и не нервничал. В тот день я потерял часть себя. Даже мой взгляд переменился: стал холодным, безжизненным, скептичным и надменным. Как и я сам. Я потерял способность смущаться, а улыбку сменила усмешка. Как выяснилось позже, мама не забрала меня потому, что её новый супруг не посчитал это необходимым. И правда… я одет, обут, накормлен, всё остальное — мои личные прихоти.       Последующие предательства резали, но так глубоко не заходили: от них мне было больно — не страшно, ведь, когда событие происходит не впервые, элемент неожиданности пропадает. Мне даже в каком-то роде было спокойнее из-за перманентных болей, которые я испытывал, потому что те стали уже некой стабильностью, благодаря чему дарили ощущение покоя. Я остался один и радовался своему одиночеству, крича про себя о том, что больше никто и никогда не посмеет меня одурачить, — я сжёг свои розовые очки вместе с остатками надежды в сердце. И неважно, что будут говорить люди, — я больше им не улыбнусь.       В девятнадцать лет я сбежал из дома. К тому времени я окреп и мне настолько всё осточертело, что побег я посчитал самым разумным и занимательным выходом. Решение пришло ко мне спонтанно: в тот день дома никого не было, я помню, как ел соту на десерт, а после, куря в подъезде, обжёг нос сигаретой. Вернувшись в квартиру, я поймал себя на мысли, что мне лень вымазываться одеколоном, чтобы скрыть характерный запах; я вдруг осознал, насколько устал. Затем собрал вещи и не закрыл дверь, хах. Я сел на поезд и поехал в никуда. Помню, что громко смеялся, ловил неодобрительные взгляды и смеялся ещё громче. Моя выходка пришлась мне по вкусу, я и забыл, что доступны и такие эмоции. — Что потом? — Госпожа Ли придвигает бокал ближе к Соджуну и подходит к окну. Зажигает сигарету и направляет по-прежнему внимательный и сопереживающий взгляд на парня. — А потом… я не могу, — произносит стеклянными глазами Хан и накрывает лицо ладонями. Ему холодно и жарко, и смешно. — И никогда не смогу. — Ты любил его? — затягивается женщина. Соджун, убрав руки от лица, задумался. Едва выговаривает: — Любил. — Как человека или?.. — На этот вопрос я тоже не могу ответить. Даже себе. Вот уже несколько лет. Я не знаю. — Ты не знаешь или?.. — Я не хочу знать. — Соджун поднимается, подходит к госпоже Ли и вынимает сигарету из протянутой ею пачки: — Но я его не ненавижу. Даже сейчас. — Обхватывает фильтр губами, чиркает зажигалкой и, развернувшись к окну, окончательно распахивает его; опирается локтями на подоконник. — Если признать, что я его всё же любил, любил по-настоящему… — в горле саднит, Соджун одёргивает ворот футболки, — на душе становится значительно гаже. Госпожа Ли понимающе кивает: — Как вы познакомились? — В летнем лагере, когда мне было четырнадцать. 一 Хан бросает взгляд на медленно тлеющую сигарету. На улице холодрыга, но алкоголь в крови делает температуру снаружи чуть ли не плюсовой. — Он старше. На три года. А ещё сирота. — Ты поехал к нему? Когда сбежал из дома? — Мм. К самому близкому на тот момент человеку, правда, без предупреждения: он до этого предлагал мне приют, так, на всякий случай, поэтому я подумал сделать ему сюрприз. — Соджун прерывисто вздыхает, намереваясь продолжить; окурок самостоятельно превращался в бычок. — Мы ладили, я и этот человек, казалось, были созданы быть друзьями. Я знаю, что поклялся никому не улыбаться, но не ему. Он был… словно… Он был всем, что у меня было. Или осталось. От самого себя или в целом, но… Я никому так не доверял. И благодаря ему я понял, что никому нельзя так доверять.       Я мог ненавидеть весь белый свет, но не его. Табу. Вето. Его было нельзя. Да даже не то, что нельзя, я и помыслить не мог о том, чтобы относиться к нему, как ко всем остальным. Он спасал меня сотни тысяч раз и стал… настолько близким, что родным. Я не знаю, как описать свои чувства к нему. И никогда не знал. Соджун жмурится, сжав ладонь с тлеющей меж пальцев сигаретой в кулак — плевать на ожог. — Он делился со мной всем, что у него было, не прося ничего взамен. Помогал. Оберегал. Вступался. Защищал. Ценил. Он… никогда не отказывал мне в помощи. Я даже своих вещей не носил — только его. А это кольцо, — Соджун выставляет вперёд указательный палец правой руки, — он подарил мне в поезде. Мне нравятся всякие побрякушки, всегда нравились… Он знал и снял его со своего пальца, единственное золото, которое у него было. Отдал мне. Только потому, что мне эта хрень нравилась. В тот день мы лежали на верхних полках плацкартного вагона и держались за руки через проход, говорили. Мы всегда много говорили, обо всём. — Соджун чувствует, как на глазах наворачиваются слёзы. — Он был разбитым. И потерянным. По-настоящему одиноким. Мы дополняли друг друга, как никто. Но в определенный момент я стал обузой. И виню себя за это. До сих пор. /Он был татуировщиком. И всё дерьмо началось с обычного: «Посмотри, как я русую под этим делом». А Соджун учится на архитектурном. Он тоже любил рисовать./ Госпожа Ли его обняла. Крепко-крепко так, по-родному. Похлопала по спине. Она тоже еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Сухо, прятавшийся за косяком, не был изумлён, хоть и не знал всей истории: мельком слышал лишь про часть с родственниками. Сложив руки на груди и облокотившись затылком на стену, тоже начал тонуть. У него тоже был человек, который когда-то был всем… Чёртова любовь. 𝙿𝙾𝚅/𝙵𝙻𝙰𝚂𝙷𝙱𝙰𝙲𝙺 Я дёргаюсь слишком сильно: телефон звонит. И пока моё сердце усердно заходится, ты во всю по телефону разговариваешь. Я приподнимаюсь. — Мне пора, — бросаешь мне в лицо. Я, испуганный, пугаюсь ещё больше. Ты — миг — и в коридоре, по пути натягиваешь брюки на заплетающиеся ноги. Я остаюсь сидеть в постели: осознание вдруг… бьёт и коликами расползается по всему телу; что-то не складывается или обрывается, что-то делается со мной там, внутри. Неспешно встаю, покидаю спальню и, скрещивая руки на груди, щурюсь из-за включённого тобой света. Ты, сгорбившись, завязываешь шнурки у порога. — Мой ребёнок заболел. — Не приходи больше. Ты теряешься. Сильно теряешься. Теряюсь я. — Ладно, — выговариваешь и падаешь в свои мысли. А я тебя отпускаю. Потому что всё равно не удержу. Сколько бы причин не придумал. Лампочка палит словно солнце в разгар знойного лета: я, неотрывно смотря на тебя, с ужасом ощущаю, как выцветают мои волосы. Или это я седею от кропотливого ожидания. Уже покидая квартиру, ты поворачиваешься ко мне, и я вздрагиваю, как от недавнего звонка. — Я могу остаться, если это поможет. Ты говоришь искренне? — Уходи, — выпаливаю со скоростью летящего вниз самолёта и крепче сжимаю руки. Ты открываешь дверь, и мне становится легче ровно на секунду: — Я позвоню, Сухо, — роняешь, держась за дверную ручку. Уходишь. Меня тут же тошнит. Отчётливо помню, как курил и блуждал по ночным улицам: я был пьян трезвым взглядом на жизнь, и от этого у меня путались ноги. Ты шёл мне навстречу и схватил за локоть, когда я чуть было не упал. Туманно выразился: когда я чуть было не упал в очередной раз. Я падал и до тебя, и ты никак не мог стать моим спасением от всего того, что происходило со мной до встречи с тобой. Но почему-то… я тебя таковым считал. И считаю. До сих пор. Такой красивый. Я. Немудрено, что мудак. Поэтому был не против роли любовника. Я обгорел, пока ждал тебя с работы. Да, крупная компания, да, высокооплачиваемая должность — так я предполагал. В самом деле, я не знал, кем ты работаешь: на тот момент мы уже спали, и мне было всё равно. Ты был мне нужен. Я нуждался в тебе, потому что ты был единственным человеком, которому нужен был я. Как-то так. Я обгорел, поэтому кожа слезала кусочками. Нет, крошился я. Трясся перед зданием в страхе не получить новую дозу тепла и любви, ласки: я требовал их. И так боялся, что ты мне откажешь. Я был готов ворваться в строение с криками и увести тебя, лишь бы получить. Лишь бы сегодня ты был моим. У тебя жена и ребёнок. Я знал хотя бы потому, что видел кольцо на безымянном правой и фотографию мальчика на экране блокировки. Но, мне казалось, я тебе нравился. Я не думал о твоей любви ко мне — ты не мог меня любить. Поэтому я продолжал надеяться, что достаточно нравился тебе, и изводил себя перед зданием твоей работы, выворачивая себе ладони и пальцы. Когда кто-то выходил, я тут же поднимал глаза и ужасно разочаровывался, если это был не ты. Но вместе с наступавшим разочарованием отступал и пик захлёстывающего меня страха. Я мог и дальше ломать себе пальцы в ожидании худшего из вариантов: ты не придёшь. Я был готов истерить. Особенно чувственно это действо — поджидание тебя у работы — проходило в моменты наших ссор или злосчастного «Надо поговорить». Я убегал, не успевал ты начать разговор или продолжить спор, а потом ждал тебя. Я всегда оставался неправым, потому что ты — нужен был больше. Всегда мне было страшно, что ты уйдёшь. А я не смогу без тебя дышать, жить и делать прочие и прочие примитивные вещи. Я без тебя не мог. Да, за всё время наших отношений, если это были они, я источал лишь единственные страх и похоть: желание обладать тобой. Завладеть и оставить. Не знаю, что бы делал с тобой: возможно, любил. Делился бы всем и прижимал. А потом когда-нибудь расслабился бы и вдохнул полной грудью, потому что ты бы меня тоже, в себя и надолго. Но это мечты и фантазии. Мой мозг уже не делит, что для меня хорошо, а что — плохо. Однако всем самым хорошим, пусть больным — для меня был ты. И, пожалуй, я устал. Всё ложь. А может, всё — правда. Мне уже всё равно. Я со своими выкрученными, поломанными переживаниями — тобой — руками иду переваривать случившееся на кухню. И выключаю свет. И всё равно, не возвращайся. Ты всегда “уходил” ночью и уходил утром: всегда повторял, что тебе пора, и оставался на ночь. Поэтому я был почти уверен, что нравился тебе. Я не хотел думать, что причиной очередной “задержки на работе” являлся накал страстей дома; мне хотелось воображать, что ты остаёшься, потому что желаешь этого ровно столько же, сколько желал я. Что мы оба зависимы, а не я один наркоман.

— Что сделает твоя жена, когда узнает? — Она не узнает. А так, заберёт ребёнка. Но если ты ей не скажешь, Сухо, она не узнает. — Она узнает. Узнает. Человек может не узнать, произойди что-то хорошее. А она узнает, потому что это — худшее для неё.

Твоя жена не узнала. Даже когда я пытался с ней связаться. Потому что это — худшее для меня.
𝙽𝙾𝚆 — Сухо? Ли распахивает глаза, отрывается от косяка и сталкивается взглядом с размазывающим по щекам слёзы Соджуном. — Ты что, подслушивал? — Нет, я за водой, 一 проговаривает он, и, отодвигая Соджуна от дверного проёма, драпает на кухню. Сердце стучит с бешеной силой. Попадаться не хотелось.

***

А он нашёл себе простую, Не мученицу, не тебя. А он нашёл себе живую, 一 Ты осчастливить не смогла. А, может, сделала ты много И всю себя ты отдала; Ну кто повинен, что дорога Всегда на два разделена? И сих развилок уйма, пропасть, Чтобы кричать о навсегда, Из них вся жизнь, из них случайность, Которую зовут судьба.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты