Retake

Фемслэш
NC-17
Завершён
225
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
136 страниц, 13 частей
Описание:
AU с любимыми женщинами о личном и настоящем.
Лаура - доцент кафедры анатомии медицинского университета, строгая и невозмутимая, с легкой руки отправляющая на пересдачи и оставляющая без зачетов рекордное количество студентов на этой дисциплине,
Мария - студентка-отличница, по воле случая в последний семестр попавшая в группу строгого экзаменатора.
Во что это выльется, узнаем совсем скоро.
Посвящение:
Все прекрасное, что случалось в моей жизни с меткой 40+
Примечания автора:
Не знаю, что из этого выйдет, но поставить сюда метку "ориджинал" у меня не поднялась рука по моральным соображениям и от воспоминаний раскраснелись щеки.
Думаю, намек понят и принят, этот фанфик не совсем плод моих воображений, но любые совпадения с реальностью случайны.
Постараюсь вас не закидывать латынью и тяжелыми для понимания вещами - все-таки не это здесь главное.
Приятного прочтения❣️
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
225 Нравится 160 Отзывы 42 В сборник Скачать

Часть 7. Хорошо, когда есть в кого уткнуться.

Настройки текста
Примечания:
Прежде чем ты прочитаешь эту главу, я хочу извинить за то, что так надолго пропала и эта часть получилось не такой большой, как хотелось бы. Надеюсь, что вы всё ещё ждете продолжения этой истории. Хочется сказать отдельное спасибо тем, кто читает эту работу с самого её начала - терпеть перерывы между публикациями то ещё "удовольствие", и тем, кто начал читать совсем недавно и уже влюбился, а ещё тем, кто награждает эту работу - никогда не думала, что кто-то оценит моё творчество так. Спасибо каждому из вас - каждый ваш отзыв, каждая оценка это огромная услада для перемежающихся желаний "закрыть эту лавочку" и писать дальше. Настроение на эту главу - последняя песня из знакомого вам плейлиста. Надеюсь, ожидание вас не подвело и сразу извиняюсь за опечатки.

Приятного чтения ❣️
За пару минут Маша вместе с Егором успели стать похожими на героев какого-то сериала жанра «фэнтэзи» про медицину. Если девушке было видеть на себе белый халат вполне привычно, то мальчик был явно удивлен: он легонечко сжимал намокшую от волнения девчачью ладонь в своей, пока они под руководством медсестры шаркали скрежетом бахил до нужной палаты небольшой реанимации. От обычного отделения его отличали лишь огромные окна, позволявшие без проблем наблюдать даже одной медсестре за всеми пациентами, а если немного углубляться в подробности — пустые коридоры, тишина, разрезаемая пищанием приборов, множество трубок, идущих к каждой койке и ещё множество как физических, так и юридических моментов. Словно среди верноподданных вдоль этих пейзажей шли они вместе, останавливаясь перед самой дверью, когда та уже была наспех раскрыта медсестрой. Идти дальше — да даже сделать шаг было невозможно. В один миг перед глазами появился силуэт брюнетки, который сегодня явился ужасом долгожданного сна. Мгновенье воспоминания наотрез обило желание видеть наяву такую Лауру Альбертовну: бедра на столе в аудитории, сжимавшая пачку сигарет в женской сумке рука и даже спящая в её постели девушка — всё это было не настолько личным, чем та грань, что скрывалась за холодного голубого цвета стеной. Негромкие переминания с ноги на ногу окончились тем, что Маша медленно присела на корточки перед мальчишкой. Осторожно поправляя на нем воротник огромного по его габаритам халата, она почему-то с каждым мигом начинала различать в молочных чертах лица любимые женские линии. На душе начинает горчить. — Егорка, — было легче говорить, когда её лицо не прожигалось немым вопросом детских глаз, которые смотрели на неё совсем не юным взглядом. Нос стал едва лишь улавливать знакомый аромат кондиционера для белья в мальчишечьих волосах, пока губы стали шептать слова ему на ушко. — Давай с тобой договоримся, что ты маме не скажешь, что тебя я привела и, вообще, что мы с тобой знакомы, хорошо? Скажешь, что… Что ты сидишь с няней, что всё хорошо, договорились? Вместо наивного детского кивка, которого, как глотка трезвости, ждала Маша, её плечи осторожно были отодвинуты маленькими ладошками. Запах тут же растворяется в еле слышном воздушном эфире — от его взгляда становится ещё хуже. Всё от того, что глаза у них с Лукиной разные, но то, как они впиваются внутрь, раскрываясь смертельно опасными снарядами во плоти, обжигают плоть, коагулируют жизненно важные сосуды было один в один с голубыми, всегда холодными и жестокими. — Почему я должен врать? Сверху на этих двоих уже начинали давить другие глаза — недоверие на лице медсестры к персонам этих двоих возрастало с каждым жестом девушки, старавшейся изо всех сил быть похожей на любящую сестру, хотя совершенно не имела понятия, какой должна быть таковая. Дабы отвести все подозрения, Машины губы почти вплотную коснулись ушка Егора, пока руки насильно пытаются с наигранной нежностью его обнять. «Им нужно увидеться. Им, а не мне.» — Я тебе потом всё объясню, просто твоей маме не нужно знать, что я… В общем просто не говори про меня, ладно? — шепот не добавил уверенности мальчишечьему выражению лица, но тот послушно отправился внутрь вместе с медсестрой, пока все ещё сидящая на корточках девушка пыталась собраться с мыслями. Сложно было скрыть радости в лицах этих двух родных людей. Несмотря на тупящуюся в груди и на ней боль, Лаура истошно улыбнулась, когда из невесомого сна под контролем успокоительного её вытянули горячие ладони, сжимавшие её руку. Она знала их наизусть — каждую складочку, подушечку каждого пальца со своим папиллярным рисунком на детской коже. Эти ладошки отнимали сразу пару лет материнского опыта одними воспоминаниями о том, как неприятно путались в коротких волосах, как тянули в ещё беззубый рот всё подряд, взбивали воду в небольшой ванночке и бездумно сжимали ноющую от молока грудь. Даже несмотря на возраст, для неё он всегда пах именно бетта-лактозой — ароматом материнского счастья, первого крика, на глазах розовеющих пяточек и бессонных ночей. Замечая улыбку на родном лице, Егорка заулыбался в ответ, тут же утыкаясь своим лбом в бледную и прохладную кожу женской щеки, тут же согревая её своей любовью. Мальчику хотелось столько сказать, но чувствовал Лауру он так, словно до сих пор был обвит с ней одной пуповиной. Они понимали друг друга без единого слова — за все пять минут ладонь Лукиной медленно ерзала и взъерошивала волоски на светлой голове, а мальчик в ответ на это совсем осторожно, чтобы не задеть лишний раз манящие интересом трубки и провода, терся носом о всю ту же щеку, утопая в материнской любви и медленно погружаясь в сон. Может, от усталости после очень неспокойной ночи, может, из-за непривычно долгой разлуки с мамой, даже стоя у кровати, мальчик тихо сопел, а по глазам Лауры было понятно, что это было настоящим анестетиком от любой её боли — даже давление, если не по вмешательству потусторонних сил, то точно при помощи магии упало до уверенных «127/79». Только там — по ту сторону стены, оконного стекла, створок прикрытых жалюзи на других глазах собираются слезы, которые душат и, слава богу, позволяют исполосованные щеки оставаться непойманные за этим делом. Почти серого цвета, измученная, под неприятным больничным одеялом, с несколькими катетерами — одним словом точно такая, какая она была сегодня во сне, Лукина будила в душе студентки чувство вины. Пара всхлипов быстро стала ансамблем, но уже сурдопереводческим — разговор на языке стирающихся слез и облизываемых губ был в пору в месте, разделяющем жизнь на «до» и «после» в самом прямом смысле. По бледной коже Марии начинает бежать холодок, который предвещает только одно — мелкие бугорки быстро кроют эпидермис и совсем не хотят расставаться с ним. Ей не холодно — это было бы слишком банально — всего-то за миг она поняла, что испытала женщина, найдя её почти такую же сине-серую и холодную. Горло начинает душить сильнее, когда приходит понимание: она стоит прямиком напротив прозрачных стекол, а сквозь них из глубины палаты, невзначай позволяя жидкости счастья стекать по вискам из уголков глаз, в неё упирается взгляд, который навряд ли что-то мог различить на таком расстоянии, будучи не увенчанный приевшейся к анфасу графитово-черной линией очков. Пауза в палате оказалась совсем долгой. Даже строгая медсестра Мария невзначай затормозила взглядом на трепетной картине, увенчавшей кровать пациентки, казалось на секунду, а на деле — на пару минут. Пустые шприцы на небольшом металлическом подносе возвратили своим скрежетом её в реальность. Она продолжила свой путь к двери, чтобы отнести использованные материалы в процедурную, но у самого порога обернулась. Немой вопрос, назревавший в голове с самого начала, явно был нужен застывшим на стекле глазам. — Вам дочку позвать, может? Она в коридоре ждет, если что. Взгляд опешил. Даже было сложно сначала понять, от чего — то ли от наличия у неё дочки, то ли от мягкой интонации голоса девушки, часом ранее притягивавшей женские запястья к холодным поручням кровати. — Кого? — от сухости губы неприятно покалывает, а пазл в голове с этим силуэтом за стеной начинает потихоньку складываться во едино, но нужно ли это именно сейчас — вопрос очень спорный. — Ну, Третьякову. Она сказала, что ваша дочка от первого брака, вот мальчика привела, — как-то неуверенно девушка развернулась к двери, легко нажимая на ручку. Сквозь щелку на неё даже не смотрела Маша — её глаза были заняты женщиной за тонким кварцем настолько сильно, что ладони вовсе не пытались стереть следы фильтрата плазмы, спадавшие с аккуратного подбородка. В пару секунд затянувшаяся биохимическая реакция делает своё дело, и зрачки медленно становятся немного шире, и давление легонечко ползет вверх, от чего ладонь перестает поглаживать спящего ребенка по затылку. Сомнений теперь нет вовсе, но всё их место в лице занимает другое чувство — легкая радость и даже мимолетный страх. Оно было для Лауры в новинку — почти все чувства, которые эта девочка вызывала у неё, были раньше ей не известными. Наверное, от того, раздумывая всего долю секунды сверху, подбородок легким кивком ползет вниз. Одобрение вызывает на лице девушки улыбку, и она быстро всё с тем же лотком в руках исчезает в дверях, оставляя те открытыми. Не прошло и минуты, но она оказалась вечностью, облаченная в доспехи ожидания. Как будто по-настоящему сейчас в пороге палаты с ноги на ногу переминалась не взрослая девушка, а маленькая девочка — та, которую пытались успокоить причинением физической боли и страхом. Только что утертые рукавами слезы снова наворачиваются на глазах, от чего остается лишь надеяться, что женщина этого не заметит. Идти дальше страшно, даже несмотря на всю беззащитность обездвиженной ребенком Лауры — ноги так и не двигаются вперед. Ситуация до абсурда начинает напоминать их первую встречу — остается только Лукиной подняться с постели и начать наступать на блондинку, а той упереться в скамейку, попятившись назад полтора шага. Лицо обсыпает очередная глыба слез, когда ненароком в воспоминаниях женские ладони проходятся по шее, плечам, талии, грубо вжимают в стену, издеваются. Хочется закричать, чтобы не было так больно внутри от чувства обиды — полгода, шесть чертовых месяцев понадобилось Маше, чтобы раскусить в бездушной мрази настоящего человека. Заставить себя ненавидеть, унижать, пытаться выгородить саму себя… «Неужели нельзя было не травить всем этим и себя, и меня?» — очередной тихий всхлип срывается с губ Марии, от чего та просто отворачивается к стене. Убежать от проблемы — лучший повод лишиться её. — Иди уже сюда, — совсем тихо, чтобы не прервать родное шмыганье, Лукина вглядывается сильнее в силуэт студентки. Улыбке становится тяжеловато растягиваться по лицу, особенно от понимания, что девушка после слов даже не шелохнулась со своего места. Прошлое и будущее с диктаторскими нотками горчит на нёбе, когда длинные пальцы взъерошивают светлые волосы, больно зажимая те на макушке почти у самых корней. — Я не кусаюсь, Маша. Если ты сейчас не повернешься и не подойдешь ко мне, то я сама к тебе приду. От неожиданности становится страшно, хотя это чувство в компании Лауры Альбертовны должно было стать привычным ещё с их первой встречи, но каждая, как никогда, пробивает этим отвратительным чувством. Бежать некуда — женщина, конечно, проблема, но уйти от неё немного сложнее, чем от стандартных дилемм. Маша разворачивается почти бесшумно, но слух всё-таки тревожат ненавистные пластиковые бахилы. Их скрежет сопровождает все несмелые шаги, что разделяли минуту назад их — теперь между ними осталась лишь пара сантиметров тропосферы, но и та сходит на нет одним лишь взглядом Лукиной. Она умела управлять девушкой всегда, но никогда и нигде этому не училась — у таких, как она, это в крови, закладывается на уровне натальной карты и витков хромосомных цепочек. Бедра девушки медленно касаются края постели. Тело даже не успевает привыкнуть к этому, как новый взгляд заставляет Машу разливать слезы сильнее — прохладной рукой женщина начинает стирать их с девичьих щек, а затем и вовсе прижимает голову девушке к себе, заставляя ту оказаться прямиком на собственной груди. — Ненавидишь меня, да? — еле слышно начинает брюнетка, пытаясь не морщиться от легких иголок, утапливаемых в свою грудь сквозь одеяло и мягкий материал на ожогах. По розовевшим щекам начинаю спускаться мокрые дорожки еще быстрее, когда в ответ на вопрос девушка еле-заметно отрицательно мотает головой — всё ещё плачет, но почему-то теперь рядом с этой женщиной становится спокойно, а под руками на волосах словно начинают распускаться первые цветы — совсем робкие подснежники, пробивающиеся сквозь корочку из залакерённого снега. По одному лишь тихому смеху можно было понять, что терапия идет на пользу брюнетке. Голос тихий и слабый, но рассудительности в нем — хоть отбавляй. В очередной раз пальцы сползают под карие глаза, осушая горячую от изотонии кожу, а следом возвращаются на прежнее место, ударяя очень больно. Они прячут пшеничные волоски за ухо, как очень-очень давно это делала мама девушки. Снова белки краснеют сильнее от очередной порции слез, которые терпеть больше невозможно. Резко и глухо нос Марии утыкается прямиком в грудь женщины, награждая теперь себя всеми полномочиями для этого. — Знаю я, что как сволочь себя вела с тобой — самой теперь тошно. Ты большая умница, Машунь… — на миг всхлипы на груди стали совсем частыми, от чего ладонь прижала к себе макушку лишь сильнее, позволяя маленькой девочке внутри той, которую она сама обратила в сталь, выбежать босиком на мороз. Ей становилось легче, а от того и в неспокойной душе преподавателя всё больше было свободы для чего-то нового, рождавшегося прямо здесь и сейчас. — Ну чего ты плачешь, м? Я не заслужила твоих слез и никогда не заслужу их, как и никто не сделает этого. Из-за пересдачи расстроилась? Надеюсь, до неё мне удастся отсюда выбраться и всё решить. Не плачь только, хорошо? — пальцы уже не слушались, чувствуя под собой эти волосы. Они начинали завивать их мелкими кудрями, а взгляд, чтобы было легче признаваться себе во всем сказанном, утыкался не в макушку, а прямиком в белоснежный потолок, хоть оттуда и слепила люменами светоизлучения лампа. — Из-за вас у меня отлично, но при таком раскладе, лучше бы была пересдача. Оно того не стоило, Лаура Альбертовна, — сквозь плотный набивной материал одеяла, что оставлял на губах легкое покалывание и совсем не впитывал слёзы, голос Маши казался лишь более детским. Она медленно переворачивает голову на бок, снова предоставляя доступ к чистому азоту своим легким: вместе с приятным теплом от зависшей на виске ладони, принявшейся перебирать светлые волосы, он уносил девушку в сладкое ощущение. Это не было счастьем, радостью, восторгом, печалью и даже эйфорией — банальное спокойствие, которого хотелось глотнуть очень давно, как аквалангисту после погружения. Только вот сказанное быстро повергло в неведение укрытую этим самым одеялом женщину — после проступивших на прижатой к столу груди мурашек мало что всплывало в памяти вчерашнего дня. По мелочи — темнота, да и только. Становится немного не по себе, но это быстро уходит на второй план: хоть где-то перед студенткой удалось не провиниться, и это помогает сердцу размерить свой ход в привычный ритм. Оно стучит громко и вместе с тем глухо, будто отвоевывает каждым сокращением себе место меж легких в тугом перикарде. Оно ещё не знает, что в соседней груди для него давно было отведено особое место, хотя быть там — иметь наглость поселиться внутри той, которую сама пыталась уничтожить — крайняя степень эгоизма. Здорового обоюдного эгоизма двух поломанных людей. Молчание затянулось, но его сейчас не прерывало ничего, и даже та самая медсестра, которая должна была давно вернуться — размеренные выдохи заставляли светлые волосы на всё ещё припавшей к груди макушке легко путаться, танцуя странные танцы с потоками антропотоксинов. Смотреть на слипшиеся от слез ресницы сверху, пока они тщетно пытались высохнуть, было сладко настолько, что даже улыбка стерлась с лица. Теперь губы вытянулись в легкую дугу, явно сдерживающую всё, что так хотелось сказать. «Пора начинать думать не только о себе, » — мысленно разговаривать самой с собой, выдувая шум легкими в конце каждой фразы, стало уже привычкой. — Можешь пару деньков присмотреть за Егором? Я, как только выберусь из этой колонии строгого режима, сразу приеду. Слышать этот голос таким нежным было непривычно до дрожи. Она в следующую секунду окатила, как ледяной водой тело девушки, заставляя посильнее вжаться в обессиленное тело Лауры — на месте пораженной кожи печёт, но мимика женщины не выдает ничего, что могло бы теперь спугнуть Марию, которая сейчас была совсем не ею — Машенька, Маруся, но точно не Мария. Девушка коротко и быстро кивает, пока взгляд наконец перестает быть отуманен темнотой век. Перед глазами сопящий мальчишка, а в голове от его до слащавого вкусного сопения всплывает пара неудобных вопросов. У детей границы возраста и приличия стерты. — Я… Почему вы не говорили, что замужем? — уже мысленно жалея об этом вопросе, Маша медленно переползает взглядом на нежно-голубые глаза. Она смотрит в них без страха, как это было раньше. Холодноватая ладонь между тем скатывается с волос на розовую щечку, оказываясь сначала легко задетой сережкой-кольцом в мочке уха. На лице женщины не дрожит ни одна мышцы, хотя в глубине немного покалывает. — Ну, если не можешь, я попрошу няню. Правда, глупо тебя отвлекать от дел, тем более у вас ещё гистология. Когда, кстати? — она всё ещё улыбается, пока большой палец обводит рельеф покусанных губ. Внутри начинает пустеть. «Да, видимо, умение переводить тему никогда из неё не улетучится, » — тот самый случай, когда они обе поняли друг друга не так, как было нужно. Голова медленно отрывается от пригретого места, от чего и ладонь перестает согреваться от молодой кожи кондукцией, беззвучно опускаясь на одеяло. — Я не это имела в… — Я поняла, Машунь. Всё в порядке, — улыбка на женском лице держится, как будто не было этого вопроса пару секунд назад, но строгое выражение лица напротив явно не дает его удалить из памяти, нажав огромную кнопку «delete». Разговоры на семейную тему явно были не лучшей темой для обсуждения, тем более здесь — тем более для Лукиной, которая считала свою личную жизнь настоящим табу. Губы Маши быстро поджимаются. Снова перед женщиной сидит Мария — взрослая и сформированная так, как она сама это сумела сделать. Вместе с тем она сама себя научила ещё одному важному качеству — упрямству. Девушка без всякого зазрения совести тянется своей ладонью к женскому лицу. Щека холодна, хоть и натянута в улыбке, вымученной большой скуловой мышцей. — Для меня сессия закончилась ещё вчера, поэтому я в ближайшие несколько недель каникул абсолютно свободна и с удовольствием побуду с Егором, сколько будет нужно, поэтому вы здесь будете до того момента, пока ваш лечащий врач не выпишет домой, — пальцы осторожно огибают тонкие линии в синхрон с движениями губ, а женщина от этого явно напрягается. Так давно хотелось докоснуться до бархатной кожи, но, если бы это случилось при менее плачевных обстоятельствах, было бы лучше, только от судьбы никуда не денешься. Морской синий во взгляде плавно насыщается за счет краснеющих склер, но слёз нет даже в уголках глаз. Оно и к лучшему. Лаура послушно кивает, когда её ладонь накрывает сверху девичью, заставляя тоненькие пальчики отпрянуть от лица и снова оказаться на шерстяном пледе. — Мне, в отличие от тебя, не семнадцать лет, поэтому, как только моё состояние улучшится, я не вижу смысла здесь находиться. Тем более, будет совсем нагло отнимать твой заслуженный отдых. Ты же домой поехать собиралась, наверняка, с друзьями встретиться. — Вы тоже собирались оказаться здесь? И всё-таки женщина многому её научила, а особенно — перебивать, но настолько вовремя, будто та самая пауза в фортепьянном концерте после кульминации, когда всё нутро вздрагивает. Лаура вновь усмехается — над собой и всем абсурдом ситуации. Машет головой отрицательно и сильнее сжимает ладонь девушки в своей. — Этим всё сказано, — и Маша отвечает своими пальцами на эту провокацию, которая совсем не похожа на обыденные, бывшие в их жизни. Этакий символ новой жизни, увенчанный фоном вошканья детского носа о больничную простынь, что норовил уткнуться в тело мамы посильнее. «Хорошо, когда есть в кого уткнуться.»

***

Вечер обещал быть снежным и морозным. Наконец-то зима стала настоящей, хоть и южной. За пару часов дневного сна за окнами выпало столько снега, сколько обычно не видела земля за весь сезон. Удивленные прохожие за окнами, спешившие по темным улицам с работы по домам, будучи вовсе не адаптированными к условиям горнолыжного курорта, часто поскальзывались, наверняка больно ударяясь о землю, накатанную такими же спешащими по домам гражданами. Никто был ему не рад, за исключением детей — зимы здесь бывали такими, что можно было даже не увидеть снега. Не удивительно, что первой просьбой заспанного малыша, раскрывшего глаза уже в темной комнате, была прогулка в этой сказке. Долго уговаривать свою новую няню ему, к счастью, не пришлось. Спустя полдник из чашки какао и пары оладьев, которые даже приготовленные наспех из незнакомых ингредиентов получились по-настоящему вкусными, поиски зимней одежды заняли ещё пару минут, и вот уже теплые ботинки бороздят заснеженный двор многоэтажки. Он был свежим и никем не тронутым, от чего казался памяти Маши какой-то очень красивой сказкой из книжного детства, случившейся наяву. Быстро глянцевый блеск земли покрылся мелкими следами и длинными полосками от санок, которые то и дело норовили догнать тянувшую их девушку. Малыш, сидя на тёплой подстилке в них, звонко заливался смехом, пока крупные хлопья, сначала кружащие с сотней таких же в морозном воздухе невесомым танцем, опускались на одежду реверансами, присыпая белым конфи шапки, воротники, плечи, ботинки — в общем, всё, что только попадалось им на пути. Сцена из американского кинофильма про Рождество, никак иначе. За полтора часа они успели не только вдоволь насладиться настоящей зимой, но и наваляться от души в снегу — копилка мальчишечьих знаний теперь пополнилась умением делать ангелов на снегу, которые из окна тёплой квартиры на верхнем этаже выглядели настоящей стаей крылатых посланников Бога. Егор успел их сделать столько, что весь двор был ими усыпан. Жаль только, что уже скоро от них не осталось и следа — бездушные колёса автомобилей разрезали их на части в поисках парковочного места, превращая всё волшебство сказки в серую реальность. Вот так взрослые ломают в нас то, что так бережно они же и растят. Розовые от мороза щеки ещё долго и безустанно растягивали Машу на беседы про всё, начиная с самого банального — погоды, а заканчивая идеями о том, что звёзды на небе такие же люди, как и мы. Ужин прошёл мирно и спокойно, и вот, как по расписанию, в 21:15 мальчик уже прижимал к себе того самого зайца, лежа в своей кровати рядом с Машей — отучить ребёнка от привычки засыпать не в одиночестве точно не дело одного раза. Комнату тускло освещал ночник, который лишний раз обливал стены теплотой. Наверное, он тоже был частью того настоящего, что делало Лауру Альбертовну живой здесь. С каждым лишним часом, проведенным в её скромной обители, Маша убеждалась сильнее в давно очевидном: та Лукина, которая бездушно тащит за собой по плитке стул, испепеляет взглядом любого косо смотрящего, вселяет страх и беспощадно может парой фраз убить любого, и та Лаура, которая запускает пальцы в её волосы, приходит во снах, лежит на больничной койке, травит легкие от нервного напряжения горьким дымом, обнимает взрослеющего на фотографиях ребенка, да банально, черт возьми, живет — это два абсолютно разных человека. Теперь, познав её такой, уже не хотелось возвращаться к стервозной преподавательнице, эгоистично пользующейся любым поводом потрепать расшатанную психику. «Кто же сумел столь искусно её разрушить, что бы пришлось выстраивать себя заново такой… Отвратительной, » — мысли заполняли голову в пустоте квартиры ещё обильнее. За сутки интерьер почти всех комнат был пусть мельком, но изучен — много фоторамок, в каждой комнате на окнах почти прозрачные шторы с плотной тюлью поверх, на остекленном в панорамный вид балконе небольшое кресло, скрученное из бамбука и укрытое мягкой обивкой, а напротив такой же столик с матовым темно-коричневым стеклом, на стене полка и опять фотографии. Почти весь интерьер был не таким, как бы могло вырисовываться в голове, аскетичным. Маленькая кухня, что вела на тот самый балкон, была одним из самых уютных мест в этой квартире. Никакого минимализма, одна лишь чопорность домашнего очага в подставках для больших приборов вроде половника, венчика, шумовки и такого прочего, белый электрический чайник из керамики с какими-то узорами на китайский мотив, деревянная доска у стены за ним, сплетенная из ракушек подложка под горячие сковородки и ещё бог знает что делало этот дом уютным. Как в детстве. Комната Егора была настоящим мальчишечьим раем, но явно не таким, какой рисуется в голове детей: до приятного зеленоватого цвета стены венчали карты мира и звездного неба, пол был застлан мягким набивным ковриком, напротив окна небольшой стол в пору возрасту, у двери шкаф, забитый игрушками и книгами, рядом ещё и стеллаж с таким же содержимым, а практически посреди комнаты деревянная кровать с бортами от падения — ночник вместе с бра по стенам нежно освещали всё здесь находящееся, от чего в полной уличной темноте интерьер походил на картинку из Pinterest, а не на реальность. Гостиная была совсем не большой, но не менее приятной глазу — вся в серо-ванильных оттенках она венчалась стоящим около американского дивана столиком, а на нём цветы в прозрачной вазе, совсем свежие эустомы разнообразных расцветок. При виде него на лице сразу вспыхивает улыбка. Почему-то хочется, чтобы он был именно от того, с кем их породнила печать в паспорте Лауры, но в то же время немного грустно. Непонятно. Спать не хотелось вовсе, даже несмотря на беспокойную ночь и довольно эмоциональный день. У Маши не было младших братьев, сестер — правильнее сказать, не было вообще никого — такой встряски ей не хватало давно. Когда чайник под громкое бурление щелкнул выгнувшейся металлической пластинкой, аромат приятного бергамота осторожно разлился по кухне. Света сейчас не хотелось совсем — хватало отражения уличных фонарей о плотный небосвод и крошечные ледяные пластинки. Хотелось опустошить голову, от того через пару шагов с горячей кружкой в руках бёдра оказались утопленными в мягкой подушке кресла. Что-то явно лишнее тут же стало упираться в поясницу. Брови на лице девушки собрались вместе, а когда ладонь, немного порыскав под мягкостью, обнаружила такую же коробку, что томилась на дне сумки Лукиной, к ним прибавилось ещё и возмущение. Недолго думая, Маша поднялась, преодолевая в два шага расстояние до форточки, и вот уже пачка сигарет летит вниз сквозь ажурные хороводы, утопая в одном из сугробов под окнами. Меж тем по незащищенной коже прокатывает холод, от чего хочется одновременно и быстрее закрыть огромную створку, и постоять здесь подольше, чтобы всё вымерзло внутри напрочь. За секунды в голове всплывают воспоминания месячной давности, когда от этого холода её спасла она. Продолжать дальше не хочется, и руки быстро совершают обратное движение. Сквозняк прекращается, и спина теперь уже обнимается парестезией, как нежными руками, от тихого стука в дверь. Галлюцинации или нет, но девушка начинает ершиться, шаг за шагом приближаясь к входной двери. Мельком полюбовавшись на свое истощенное тело в устроенном на ней зеркале, она примыкает глазом к небольшому отверстию. Она не верит своим глазам. Явно, очередные игры разума, от которых хочется протереть веки, и девушка делает это, пока слух раздражают очередные стуки. Смотрит ещё раз, но ничего не изменилось за пару секунд. Страшно, но рука осознанно тянется к ручке, поворачивая прежде ключ несколько раз. Из небольшой щели тянет морозом и его приятным одеколоном. Господи, сколько же воспоминаний от него просыпается в голове, но в ту же секунду становится противно. Руки — такие красивые, прежде нежно сжимавшие её тело, позволявшие себе делать с ним чуть ли не всё, после больно сдавили её горло, оставляя после себя темно-фиолетовую с желтым венчиком гематому. Горько и противно в душе. На глазах наворачиваются слезы, и желание захлопнуть дверь прямиком перед его носом нарастает. Делает, но вот оказавшаяся быстрее его нога мешает этому — он без всякого зазрения совести заходит внутрь, без лишних слов, вопросов и извинений. Его сухие и холодные губы не просят разрешения. Тянет запахом алкоголя, от чего сознанию Маши становится дурно, хотя когда-то это её возбуждало не меньше, чем его темные волосы. Она быстро дергается, пытаясь отступить назад — только попытка, дальше путь невозможен, ведь руки парня крепко прижимают её к себе, но такое ощущение, что душат в тисках. Она сдается, когда щеки начинает сводить до боли от давления его пальцев. Мокрые дорожки начинают обнимать мужские руки, а их хозяйка с отвращением к самой себе отвечает на поцелуй. Хочется провалиться сквозь землю, прямо здесь замертво упасть, чтобы не ощущать его присутствия рядом, даже банально вытолкать парня за дверь, только вот силы их не равны. Приходится молчать и подчиняться. Помогает — хватка грубых рук на девчачьем лице ослабевает. Лучше бы давил дальше, чем начал бесцеремонно лезть под Машин свитер. Грубо, покусывая губы, обжигая языком изнутри её щеки, ладони пробирались к самому сокровенному, от чего ничтожность в душе разрывала на части. Становится тяжело дышать. Губы сами ослабевают, когда девушка находит возможность вырваться и сделать хотя бы шаг назад. Ладони бегом закрывают своей теплотой лицо — не стыдно, а кричать хочется от унижения, только вот тревожить сон малыша за стеной нельзя. Кричит без звука, даже не замечая, как молния на джинсах давно расстегнута, а ремень и вовсе болтается где-то на уровне колен в полустянутом состоянии. -Прости меня, Маш, — полуразборчиво бормочут губы парня, пока тот с новой наглостью резко умудряется зажать девушку между своим телом и стеной. В голове просыпается отвратительная боль, а следом и треск стекла слышится от упавшей на пол фоторамки. Звук заставляет Машу наконец оторвать от лица свои руки, а с пола прямиком сквозь растрескавшееся крупные осколки на неё глядит брюнетка с завитыми волосами и темной помадой на губах, стянутых скупой улыбкой. — Уйди, пожалуйста, Георгий, я всё поняла с первого раза. Я не хочу начинать это заново, — говорить приходится через силу, которая не дает даже нормально набрать в грудь воздуха. Следом возможности насыщать тело кислородом убавилось сильнее — на горле вновь ощущается крепкая хватка, заставляющая подчиняться, будто бы этому человеку она невольно обязанная. Остается терпеть — как его пальцы забираются туда, куда уже нельзя, как, всё ещё сжимая шею, парень тащит Машу куда-то в сторону, а через пару движений она оказывается на кухонном столе уже без джинс и теплого свитера. Ноги со всех сил пытаются вжаться друг в друга, чтобы хоть немного себя защитить. Продолжается сопротивление ровно до того момента, пока по ним не прилетает горячий шлепок. — Ты забыла, что меня нужно слушаться, м? — эфир перегара отрезвляет девичий разум, но явно не дает оправдания такому поведению в отношении её тела. Он явно ждет ответа и получает слабый кивок, ведь не подчинение было бы равно очередном жгучему следу на бледной коже. По щекам начинают течь слезы ещё сильнее, а всхлипнуть даже не выходит — губы потихоньку захватывает цианоз и чувство боли тупится вместе с холодом по коже от стеклянной столешницы. Вновь она вспоминает, какого это — терпеть, когда тобой просто пользуются. — Ну ты, конечно, костлявой стала, Третьякова. Настолько что ли по мне сохнешь? — даже не задумываясь над комплиментами грубое движение, разделявшее их, исчезает, как и ладони с девичьей шеи. На их месте остается лишь след — точно такой, какой уродовал кожу после последней их встречи. А что внутри? А ничего, кроме взгляда с фоторамки, желания поскорее всё это закончить и мольбы, чтобы ребенок за стенкой не стал невольным свидетелем настоящего ада.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты