Retake

Фемслэш
NC-17
Завершён
197
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
136 страниц, 13 частей
Описание:
AU с любимыми женщинами о личном и настоящем.
Лаура - доцент кафедры анатомии медицинского университета, строгая и невозмутимая, с легкой руки отправляющая на пересдачи и оставляющая без зачетов рекордное количество студентов на этой дисциплине,
Мария - студентка-отличница, по воле случая в последний семестр попавшая в группу строгого экзаменатора.
Во что это выльется, узнаем совсем скоро.
Посвящение:
Все прекрасное, что случалось в моей жизни с меткой 40+
Примечания автора:
Не знаю, что из этого выйдет, но поставить сюда метку "ориджинал" у меня не поднялась рука по моральным соображениям и от воспоминаний раскраснелись щеки.
Думаю, намек понят и принят, этот фанфик не совсем плод моих воображений, но любые совпадения с реальностью случайны.
Постараюсь вас не закидывать латынью и тяжелыми для понимания вещами - все-таки не это здесь главное.
Приятного прочтения❣️
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
197 Нравится 160 Отзывы 38 В сборник Скачать

Часть 8. Бояться больше нечего.

Настройки текста
Счет времени потерялся сразу. Ноги сводила судорога от того, как неудобно приходилось упираться ими в прохладное стекло, которое от проступивших на ступнях капелек пота быстро стало скользким, как свежезалитый лед. Точно такой же сейчас разбивался о кожу Маши каждым очередным прикосновением — они не приносили боли как таковой, но были настолько грубыми и нежеланными, что разрезали тонкий слой эпидермиса, порождая импульсы непритупляющейся иннервации в мелких тельцах Мейснера под ним. Казалось, сегодня он сумел оставить свои отпечатки везде, абсолютно каждый сантиметр кожи жгло так, будто горячая железная окалина оставляла свои следы. На деле же пропечаталась всего жалкая пара вещдоков ужасного преступления, как назло, на самом видном месте — под удар попали левое предплечье, до онемения сжатое, осталась красная перчатка вместе с парой поцелуев на шее и вторая из пары варежек нарисовалась на бедре, окаймленная ещё несколькими похожими, но не такими критичными мазками набухшей плоти. Жалкое испытание явно длилось долго, от чего голый крестец успел тоже занеметь. Выпадая из ослабшей хватки парня прямиком ступнями на пол, еле удалось сдержать равновесие, дабы еще пара гематом не украсило и колени. Перед глазами из-за слёз всё мутно, от чего очертания предметов расплываются лишь сильнее, когда немного пришедшая в себя нервная система начинает ощущать липкую влагу на собственных бедрах. В ушах бьется что-то вроде «-Больше упиралась, знаю же, что понравилось» под звяканье бляшки ремня о пуговицу на его джинсах. Снова противно от самой себя — от беспомощности и ничтожности, которой вправе воспользоваться любой. Становится ещё отвратнее, когда голое тело с новой силой всё те же ладони пытаются прижать к себе, для пущей надежности зубами вцепившись в пробитую тонким колечком сережки мочку уха. Шея снова загорается от дыхания, вырывавшегося из грязного рта, вперемешку с не менее красноречивыми выражениями. — Ещё раз пожалуешься своей Лауре, просто так не отвертишься — будет неделю сидеть больно, — столько злости в его голосе, кажется, она не слышала никогда. Такой грязи ещё не переживало её тело, и, даже упав будучи маленьким ребёнком в весеннюю лужу, было все равно легче, чем сейчас. — И, вообще, скажи «спасибо», что легко отделалась. Я ведь мог и не сдержаться, и сделать всё, что ты заслужила, — самодовольство переполняет юношу со всех краёв, пока его руки, бесцеремонно напоследок запалившие сигарету прямо в коридоре, тут же тушат её — зачем искать пепельницу, если есть запястье до бледного запуганной девушки, которая даже не в состоянии что-то говорить после всего случившегося. Что тогда говорить о возможности оказать сопротивление? Облако дыма, успевшее до сорвавшегося с губ блондинки нездорового стона наполнить лёгкие Георгия, теперь объяло собой красивое лицо. Синяки, ручьи секретов слёзных желёз, интерстициальные отеки век и щёк, цианозные губы — красивая фарфоровая кукла, раскрашенная безжалостным художником под живую, кое-как стоящая на подкашивающихся ногах. Страх — он настолько крепко сжимал тиски вокруг Маши мужскими руками, что та всё ещё не могла проронить ни единого слова. Хотя ими были заполнены лёгкие, а не свежим воздухом. Он ушёл также стремительно, как и появился здесь, напоследок оставляя очередной след на уставших от издевательств ягодницах. Как там говорится? Жертва сама виновата в том, что стала ею? Может быть, но что остаётся делать, кроме как молчать и терпеть, когда самооборона может стоить тебе жизни и пережатого уже до хруста хрящей горла? За щелчком двери она мало что сумела оставить в памяти. На коже ощущалась только очень горячая вода, паром вздымавшаяся с рук, ног, груди и живота вверх, оставляя плотный туман на замутнённом взгляде. Раз за разом, как это делают люди с обсессивно-компульсивным расстройством, девушка наливала несколько капель геля на мочалку, сидя на дне ванны, и, до красна растирая без того пораненную кожу, пыталась смыть пылающие следы, которые, разлившиеся по всему эпидермису, теперь было невозможно отделить от своего тела. Словно засохшая грязь, которая была видна только ей одной, печати рук всё ещё жгли, и эту боль не могла перекрыть даже температура воды в районе семидесяти градусов. В безвыигрышных попытках отмыться прошло полчаса, может, час, а, может, и больше. Когда сознание, выбитое из колеи противным водяным паром, стало сходить на нет и лицо уже было багрово-красным с малиново-фиолетовыми губами, шум прекратился. Первым, что попалось под руку, оказалась какая-то домашняя пижама, аккуратно сложенная на полочке возле душа. Натягивать свои вещи обратно было противно — их хотелось сжечь, заливаясь прежде огромным количеством бензина, и даже не бросать ни единого взгляда в сторону пылающего огня. На утро в памяти не было почти ничего, а перед глазами — пустая соседняя подушка двуспальной кровати в небольшой комнате, совсем не засвеченной ещё солнечными лучами. Все тело изнывало от боли, а когда взгляд дотронулся часов, мирно спавших под тонким слоем пыли без легкой руки своей хозяйки, пришлось просыпаться. Вспоминать не хотелось ничего, только вот память человека хоть и устроена так, чтобы избавить его от негативных эмоций, пик их «прожигания» приходится на первые пару дней — агония и аффект сходит на нет, боль медленно становится невыносимой, сравнимой с зубной, только расплывавшейся по всему телу. Дабы избежать лишних вопросов все израненные места остаются скрытыми за одеждой — приходится самовольно забраться в женский гардероб, отыскивая там единственные джинсы и глухую водолазку. Ткань совсем легко кое-где обтягивает кожу, напоминая вчерашние объятья, пока Маша пытается приготовить несчастный завтрак для Егора, которого через полчаса уже пора было вести в сад, а после оставаться наедине с самой собой и удушающей тишиной, рождавшей механизмами замещения несуществующие звуки. В глазах мальчика, скоро уплетавшего овсянку с яблоком, снова читалось недоверие, которое на это раз было порождено упершимся в стену взглядом девушки, с силой сжимавшей свои запястья, да и вдребезги разбитая фоторамка, покоившаяся на полу в коридоре, даже ему, не очень взрослому, давала понять, что за время его сна что-то пошло не так. И несмотря на всю тяжесть метеорологических условий, выпавший за ночь до уровня колен снег, спешащие прямо по тротуарам автомобили, к положенному времени ребенок был доставлен в сад, а впереди были самые сложные часы жизни девушки. Один звук защелки двери стал пусковым механизмом к настоящей истерике. Она не успевает даже раздеться, как память рисует ощущения ладоней на своей шее, что больно сдавливали ту снаружи, а изнутри к ним прибавился плотный ком с ароматом нашатыря. Замертво колени касаются пола, пока изо всех сил истошный плач начинает разрывать девчачье тело. Снова её разбили. Только лучше тысяч раз так, как раньше, чем так, как вчера. Как в тумане, направляясь на поиски аптечки, почти вся квартира становится перерытой трусящимися в судорогах руками — в обнаруженной спустя двадцать минут коробке в спальне женщины ни одного знакомого блистера, от чего становится ещё хуже. Слезы катятся по щекам вместе с тем, как всхлипы терзают стекла и стены помещения. Без сил тело Маши оказывается на постели, да так, что нос утыкается в подушку. Странно, но на этой постели они оказались разными. Спала девушка сегодня ночь на другой, хотя слово «сон» мало походило на самовыедание — эта была намного мягче и плотнее, но главное было в другом. Даже сквозь огромные пробки слизи в носу до обонятельной области достают легкие нотки табака и женских духов. Становится сразу спокойнее, и воспоминания сменяются другими. Висок будто вновь вжимается в обессиленную грудь, а щека больно колется об чертовски неприятный плед. Моментально захотелось повторить всё это, только вот… Хотелось просто верить, что весь вчерашний день был шуткой истощенного сознания — истощенного и безжалостного. Если сон, то и ладонь, ласково перебиравшая волосы на пульсирующем без сна виске утром, и стертые холодом слезы, и нежность в голосе, и даже та ладонь, сильнее сжавшая под собой кожу — всё это лишь голубая дымка. Только вчерашнее утро точно было явью, от чего и вечер автоматически приравнивался к нему. Снова начинает душить горло, но в голову приходит не очень здравая, но такая нужная мысль — не хватает снова пальцев Лауры рядом, её усмешек, тихого голоса. Не хватает её, как не хватает мамы. Без особого энтузиазма находится подходящий повод — в пакет собираются прямо с этой постели плед и эта подушка, что спустя десяток троллейбусных остановок, оказываются в руках медсестры. Весь запал истекает, как холодный пот с ладоней, когда Маша мельком видит себя в отражении — соврать, что всё в полном порядке, увы, точно не выйдет, а расстраивать и без того ослабленную женщину не хочется. Зато, немного радует хоть одно — после вчерашнего их с Егором визита, Лукину перевели в общую кардиологию. С того злополучного дня, вечера или ночи — не важна идентификация времени суток, слава Богу, утерянная вместе с мелкими деталями — прошло две недели. 14 дней как каждое утро Третьяковой начиналось практически одинаково. Часы на тумбочке, расческа в волосах, умывание, наглухо скрывающая тело одежда, прячущая под собой песчаные кратеры, напоминавшие вместе с красной коркой ожога на запястье о случившемся. Завтрак для мальчика, садик и долгие часы одиночества там, где было тошно даже от вида китайской росписи на чайнике. Что по смелости? Ничего нового. Все 14 дней это оставалось при ней — настолько было страшно и паршиво одновременно, что даже от желанных, необходимых рук пришлось отказаться. Смешно, но ни разу Третьякова не решилась переступить порог палаты, почти через день приводя Егорку к маме и с ним передавая для женщины еду, одежду или что-то из заказанного врачом, а он в ответ каждый раз возвращался с одной и той же просьбой от мамы счастливым, но задумчивым. — Мама очень хотела тебя видеть. Сказала, чтобы в следующий раз ты обязательно зашла. Дело не в Лукиной. Дело в Маше. Было страшно подумать, как бы пришлось смотреть ей в глаза, когда женщина в один из дней переступит порог своей квартиры и встретится с болезненным видом на лице собственноручно разбитой девочки. Сегодня был тот самый день. Суббота, как назло, и даже Егора не выпроводить в сад, чтобы лишний раз выпустить эмоции наружу. Синяки практически затянулись, небольшая точка на запястье тоже, но вот кое-что всё ещё напоминало о произошедшем и, черт, сильнее даже, чем боль — спасибо, что этого хотя бы не было видно. С утра закрутившись с уборкой и готовкой, девчачья голова, кажется, была опустошена от этой назойливой мысли — перевести внимание женщины, соскучившейся по домашней теплоте, было отличной идеей. Только то ли время прошло настолько незаметно, то ли сегодня Лукина оказалась в разы пунктуальнее, чем всегда, но дверной звонок застал девушку врасплох. Вперед Маши к дверям подбежал мальчик, без раздумий проворачивая защелку. Спустя считанные секунды он уже таял в объятьях морозной от всё ещё лютующей на улице зимы женщины. Помешивая закипевший на плите борщ, прямо сейчас хотелось утопить в кастрюле горячую ложку, сорваться с места и наконец оказаться рядом. Снова ощутить, как в первый раз, на себе теплый взгляд, ласковые ладони, отправляющие на место волосы для успокоения — хотелось увидеть её такой же живой, какой она навсегда впечаталась в память, лёжа в койке реанимационного отделения. Из коридора доносится тихий детский смех, а от того на душе только тяжелее. Хочется также — смеяться, прижимая к груди самого близкого человека, ощущая рядом не только его присутствие. Куда деться оставшимся одинокими? Утопиться, как ложка в борще, выскользнувшая от нестерпимой температуры металла, но это бы было слишком жестоко. Диазепам — почти пустой блистер хрустит в кармане домашних штанов, а сердце, учащая ритм, начинает уже проклинать собственную забывчивость. За все восемнадцать лет Маша не знала, каково это, когда родственники находят у тебя «запрещенку» — сегодня, похоже, узнает, и не только об этом. Как только смех сменяется шуршанием вещей, звуком упавшей с ног обуви и негромкими шагами, снова хочется побежать на звук, не изменяя предыдущего сценария. Вместо этого, пальцы, как не свои, ныряют в кипяток за той самой ложкой, на что губы тут же распахиваются, испуская болезненный стон. Всего пара секунд пропущенных из-за болевого шока — в ушах слышен шум воды, пытавшейся изо всех сил смыть избытки тепла, на коже от того ощутим холод, а перед глазами руки, наконец, не свои. Испуганные глаза бегают по лицу девушки, пока ладони пытаются объять ледяной струёй краснеющую на глазах кожу, только сама Маша, кажется, не чувствует боли. По сравнению с уже испытанной, эта казалась комариным укусом. «Делала ставку на чистоту, а спас ожог, » — про себя смеётся Третьякова, кажется, будучи уверенной, что так стремительно ворвавшаяся в её жизнь Лаура Альбертовна ничего не заметит, кроме девчачьей невнимательности. — Так вот оно что, — она без труда читает мысли, по крайней мере создаётся реальное ощущение этого. Прежде лишь немного коснувшись изменившегося лица, в следующий миг голубые глаза буквально впиваются в серо-синие мешки под карими и закусанные в шрамы губы, по обе стороны от которых на щеках уже мелькают мокрые дорожки. Исцелованная каплями воды ладонь быстро тянется к родной влаге, тут же стараясь стереть слёзы с щёк, которые раньше она сама безжалостно заставляла её проливать. Вместо этого пальцы лишь растирают узкую речушку по коже, превращая её акваторию в озеро. В этот момент внутри что-то замыкает. Очень неприлично было бы сейчас, как кошка, начать тереться об тёплую кожу хозяина, но так хочется, чтобы эти объятья не заканчивались никогда. Не замечая боли, которая уже проступает в подкорке сознания, Маша бесстыдно сворачивает голову на бок, тянется за желанным тёплом и промахивается второй раз — край водолазки предательски оголяет шею, выставляя на голубой взор остаточный йодовый след от мужской ладони. Горло женщины тут же берётся спазмом, который был так знаком, но вместо слов или чего-то кроме, тепло рук безжалостно отрывается от щеки, в следующую секунду оттягивая приятную кашемировую ткань вниз. Увиденные разводы на бледном теле безжалостно шокируют, и глаза Лукиной быстро наполняются страхом, как дамба небольшого водоёма после неугомонного ливня — пара секунду и неудержимая стихия сметает всё на своём пути. Точно такие, только несколько более свежие она также случайно увидела на девчачьей кожи тогда, ещё в декабре найдя её продрогшей чуть ли не до смерти. — Это… Почему ты ничего не говорила? — противный спазм так и не желает отступать от женских связок, от чего слова заканчиваются легким покашливанием, пока глаза верно ждут ответа, которого нет и не будет. «Потому что я не хочу, чтобы это случилось ещё раз. Потому что я не хочу тебя волновать. Потому что я не хочу, чтобы ты знала этого ужаса!» — крики раздаются протяжным эхо, только вот не наяву, а всего лишь в голове Маши. От пристального взгляда по коже начинает бежать холодок. Сейчас он был точно таким, как на отработках — не живым абсолютно, а хотелось из него почерпнуть хотя бы каплю чего-то человечного. Рука, вся раскрасневшаяся и мокрая, сама тянется к горлу, поправляя на нём приятную ткань. Темные пятна снова не видно и, кажется, становится легче, когда взгляд удается отвести в сторону. Холодно. Теперь ещё и одиноко. — Расскажешь мне позже, хорошо? — голос хочет дрогнуть, но старательно воздерживается от желанного срыва. Ладонь уже собирается заправить за ухо прядку светлых волос — идиотская привычка — только те давно собраны в тугой кокон на затылке. Лаура осторожно опускает свою руку, лишь еле заметно дотрагиваясь пальцами до края упрятанного под одеждой плеча. Ответа снова нет, от чего на душе брюнетки в пару минут растворяется желанное чувство родного дома. Ему на замену приходит вина, которой не было никакого места на самом деле, но что-то в голове твердило одно — не уберегла. Растянув ещё час на разговоры с сыном, разбор вещей и обычные домашние хлопоты, Лукина старалась даже не попадаться девушке на глаза, а давящая боль так хотела узнать всю правду, но чаша весов, требовавшая терпения, была сильнее. Сегодняшний обеденный сон мальчика был самым сладким за последние две недели. Хватило пары минут, чтобы закутанный в объятья родного человека он стал дышать реже, ослабляя хватку ладоней на плечах мамы, а следом и вовсе был уложен на свою постель, казалось, совсем неуклюже. Опыт не пропьешь, но за свой «отпуск» она разучилась укладывать Егора так, чтобы тот даже не шелохнулся — пара сонных движений губами знатно напугали женщину, но всё зря. Почему-то сейчас совсем не хотелось отходить от него, и деваться не куда — Лаура медленно опускается на колени перед постелью сына, а голова вместе с руками совсем невесомо, чтобы лишний раз не тревожить сна ребенка, как те воздушные снежинки, укрывают простынь. Спокойно на душе рядом с ним так, как нигде больше. — И как вы из самых сладких родительских снов становитесь самыми большими их бедами? — губы еле шевелятся, выводя каждый слог, в конце-концов испуская медленный выдох.

***

Отражение в высоком стеклянном стакане собственного лица раздражало. Раздражало всё одним словом последние полчаса. Пока вода по его тонким стенкам перекатывалась, создавая характерный успокаивающий звук, голову терзала тысяча вопросов, так быстро сумевших её заполнить в один момент — секунду, когда на белой пластинке оказалась пара красных полосок, а затем ещё на одной, и ещё… Из мыслей с дрожью сумела вырвать только осторожное движение женской руки, так бесшумно оказавшейся рядом. От страха девушка тихонько пискнула, получая уже в следующую секунду легкий теплый след от губ на своих волосах, а его хозяйка взамен — плеск жидкости на своё лицо. — Простите, — от содеянного становится совсем грустно, чего уже не скрывает лицо блондинки. Она тут же поднимается со стула на котором провела весь последний час в раздумьях, чтобы взять с вешалки полотенце. — Я не хотела тебя напугать, извини, — мягкая ткань подрагивающими пальчиками пытается привести в порядок мокрые щеки женщины, но та в ответ ласково перехватывает их. Зрачки под карими ободками быстро расширяются, когда долгожданное тепло совсем близко начинает обволакивать кожу. Полотенец, одним движеньем лишивший всех капель женское лицо, отправился на стол, а вот ладошки Маши теперь окончательно попались в плен. — Маша, меня очень беспокоит твоё состояние, — взгляд старается быть как можно более ласковым, ведь именно это сейчас было нужно девушке. Какой-то стыд начинает вгонять в краску девчачьи щеки — от самой себя противнее становится в тысячу раз при одном воспоминании про последствия того происшествия. Не сказано ещё и слова, и хочется просто провалить прямо сейчас сквозь пол, чтобы их и не говорить. Вновь отведенный взгляд упускает момент — за пару движений женщина сумела провести свои руки вокруг её плеч, и теплые ладони уже совсем горячо касаются спины. Грудь Лукиной касается груди Марии, обнимая девушку настолько крепко, что та не выдерживает, утыкаясь носом в исчерченную мелкими венками шею. Нос вновь ласкает приятный запах, пускай и смешанный теперь с запахом больничного антисептика, но успокаивает сейчас он не хуже любимого препарата. От присутствия рядом вновь живой Лауры, а не манекенной Лауры Альбертовны становится приятно всему телу, по которому впервые за долгое время разливается теплота, а не боль. Хочется ощущать её ещё ближе, и руки помогают — они медленно оказываются на женской талии, скрытой домашним свитером, и несмело притягивают тело ближе к собственному животу. В ответ легкое движение касается завитка уха, совершая своё излюбленное действие — пушистые волоски сумели со временем выбиться из Машиной прически, даря прекрасную возможность своей хозяйке ещё раз ощутить прикосновения близкого человека. Наверное, этот момент был самым подходящим, чтобы начать такой сложный, но важный разговор. Отрываться своим телом от её не хотелось совсем — как-то на душе было спокойнее т говорить легче когда кончик носа касался простого человеческого тепла.

***

— И кто придумал эти колготки! — недовольные восклики разлетались по всей квартире, пока Маша настырно пыталась стянуть с себя достояние легкой промышленности и инженерной мысли. Только прочные хлопковые нитки под детскими пальцами лишь растягивались, быстро увеличивая размер изделия независимо от корреляции с ростом маленькой девочки. С улыбкой на лице пришедшая на помощь женщина застыла прямо у входа, заливаясь звонким смехом от увиденного. «Настоящий Эйнштейн растет» — тихо пронеслось в голове, пока дочка наступая на один край колготок, оттягивала ногу с другим носиком как можно дальше и быстро пыталась наступить на ткань как можно ближе к другой ножке. Выходило у неё очень даже не плохо. — Иди сюда, горе ты моё луковое, — улыбка так и не сошла с лица женщины, пока та быстро подошла к дочке сзади, без особых усилий сажая ту к себе на коленки и лишая худеньких ножек теплой ткани. — Ага, попалась! — и тут захохотала уже девочка, которая быстро сомкнула на маминой шее свои ладошки, как будто маленький замочек теперь приятно утяжелял её тело. Карие глазки быстро уткнулись в родную шею, пока растрепанные волосы в хвостиках мягко легли на обнимавшее женские плечи платье — мама пахла мамой.

***

— У меня задержка, три дня… — как будто это было тем, что больше всего сейчас волновало Марию, произносит девушка тихо и совсем несмело. Начинать с этого разговор было глупо, но лучше сразу, чем потом, когда найдется тысяча и одна причина это скрыть. — Тест положительный. Три теста — все с двумя полосками, — ещё тише бормочет блондинка, вжимаясь в близкое тело с новой силой. В ответ раздается лишь громкое молчание, которое наводит страх в доли секунды, всё-таки заставляя Машу медленно оторваться от приятного запаха женской кожи. От сказанного зрачки Лауры быстро расширяются, да и сердце нельзя спрятать в ящик, чтобы не мешало — начинает колотиться быстрее, сразу выдавая подступающее волнение. — Господи, Маша… — глаза девушки в следующий миг быстро становятся красными и хватка ладоней ослабевает. Кажется, на долю секунды Третьякова пытается вырваться и убежать — два чертовых слова, не выражавшие ни одной эмоции, лишают жизни огромное доверие к Лукиной резким ударом острого лезвия по мягкому телу. Попытки тщетны, и вместо свободы её тело изо всех сил прижимается обратно, и нос вновь оказывается объятым этим приятным ароматом. Руки сильнее прижимают к себе дрожащие девчачьи плечи, а губами касаясь макушки, которая от волнения становится горячей, Лаура начинает долгий отсчет тысячного самоуничтожения. Пара судорожных вдохов рождают в голове Маши то, что она пыталась всеми силами забыть долгое время. Губы начинает жечь, в забытье слышится треск стекла, горло сжимается будто заново, и дышать становится сложнее. — Это… Это был самый ужасный д-д-день в моей жизни, — еле сдерживая всхлипы, Маша с силой сжимает веки, чтобы горячие слезы в очередной раз не начали щипать лицо. Всё бы ничего, но тёплая ладонь вновь заносится над блондинистой головой, осторожно поправляет светлые волосы и останавливается на виске, легко давит на него, позволяя девичьей щеке целиком прижаться к её груди, в которой шумно и сильно выстукивает ритм живучее сердце. — Надо было ему всё хозяйство ещё в прошлый раз к чертям вырвать, — сквозь стиснутые зубы шепчет женщина, начиная проводить раз за разом своей рукой по светлым волосам, пока под её ухом начинают слышаться шмыганья заполненного слезами носа. Эти звуки терзают Лауру сильнее, чем даже мысли о подонке, посмевшем растоптать всё, что сумела в себе сохранить хрупкая душа девушки. Конечно, она знала, о ком говорит Маша — знала, под чьим именем был оставлен синяк на сухой шее ещё в декабре, но почему-то наивно решила, что после их «разговора» с парнем инцидент был исчерпан. Ладонь на Машиной спине сжимается в кулак, пока в глазах тайно вскипает ярость. Теперь хочется придушить, как шавку, мерзавца, возомнившего себя королем жизни. — Что вы сказали? — сквозь слезы непонимающе пытается произнести Маша, немного отлипая своей кожей от теплой груди. Ладонь возвращает её голову на место резко и также продолжает успокаивающе поглаживать. — Ничего, — от напряжения вместо голоса сначала появляется хрип, на что девушка только и может, что перевести вверх свои глаза, упираясь только в угол острой челюсти. — Георгий этот… Сынок внебрачный Афанасьева, такая же гнида, как и отец, — не стараясь теперь сдерживаться остро колет женщина, припоминая самой себе мужскую похоть, сумевшую довести её до смерти практически в прямом смысле. После услышанного в голове девушки всё вообще переворачивается вверх дном. От этого продолжать послушно ощущать близость женского тела больше невозможно. Маша возвращает свои ладони к руке Лукиной, осторожно сжимая ту и наконец распрямляя шею. В голубом океане напротив явно не назревает ничего хорошего. — Так у него же… — всё, что успевает разрезать закравшуюся тишину. — У него детей больше, чем профессорско-преподавательского состава на кафедре, и видимо, мозгами от папаши не отличаются, — накал внутри Лукиной доходит до ярко-оранжевого металла в пламени горелки, но на лице ничего не выдает её ненависти, которая слишком быстро вспыхнула внутри. Терпеть, как унижают её, было привычно, но вот позволять кому-то издеваться над девушкой, тоже ею разрушенной, было сродни кормлению дикого тигра с руки — парадоксально. Снова становится страшно. Когда в голове проносятся стрелами слова некогда любимого человека, тело вновь осаждает дрожь, которая охватывает даже кончики пальцев, сжимавшие теперь под собой ладонь женщины пуще прежнего. Снова становится страшно. — Только не говорите ничего ему, пожалуйста. Он… Я-я обещала, что не буду вам жаловаться… Веки над голубыми глазами несколько сощуриваются, что начинает выдавать женский гнев в сторону, казалось бы, сладкого мальчика, умеющего только прожигать жизнь. — Та-а-ак, и что он ещё сделал? — оставшаяся на спине Маши ладонь медленно опускается вниз, а следом начинает греть собой её щеку, успевшую раскраснеться до алого. Взгляд девушки также быстро спускается на пол и явно тупится, впадая в смятение. Наверное, стоило промолчать. Вдруг, шутки в его словах закончились тогда, когда ладонь впервые попыталась болью подчинить себе строптивый нрав. — Маша-а-а, — чуть тише женский голос звучит позади мочки уха, на которой тут же оставляет тёплый след губ. Ощущать его было приятно и так спокойно, только это место теперь ещё надолго будет ассоциироваться с тем вечером. — Синяк не только на шее, да? И в ответ девушка легонько кивает, всё ещё не понимая, нужно ли это говорить — всё ещё боясь вновь испытать это. Ладони Лауры тянутся, чтобы сжать кулаки покрепче, только вот снова разбуженные на слуху хватания ртом воздуха быстро её трезвят. Она точно знает, что просто так этого не оставит, но месть, как полагается, должна преподноситься ледяной своему адресату — в этом случае бумерангом ударяя его в разы сильнее, чем он смог причинить вред маленькой девочке. Точно не сегодня, но так, чтобы кровь в венах начала стыть. Слов на ветер она не бросала никогда. — Что мне теперь делать, м? — кое-как указательный палец утирает нос, уже напрочь забитый слизью и слезами. Она снова ощущает себя маленькой девочкой — Машенькой, в комнату которой сейчас зайдет мама и позовет на завтрак, но дело вовсе не в сырниках, хотя они навсегда остались в сознании как триггер. Как было хорошо, когда всегда рядом был человек, готовый решить любую проблему, сказать, что всё будет хорошо, вселить веру в себя. «Тебя так не хватает рядом.» Когда ладони брюнетки немного приходят в себя, и глаза не так пугающе пылают огнем, Лаура совсем медленно усаживает девушку на стул, пока та заламывает взмокшие раскрасневшиеся пальцы в разные стороны. Воздух шумно вздымает женскую грудь, которая тут же прижимается к плечу девушки, чтобы заключить её в свои объятья. Чтобы сравняться в который раз Лукина оказывается перед ней на коленях — глупо, но обычно ставила на сесамовидную кость она, а не её. Когда- то мы все меняемся ролями. Слова подбирались очень трудно — не каждый день приходится так откровенно, близко и честно разговаривать с той, которую сама много раз использовала, о насилии. Сложно признаться самой себе, ведь весь семестр насиловала её она, может, не так страшно, но точно не по честному согласию проходили чертовы отработки. По понедельникам. С трех до пяти. — Тебе нужно поговорить с родителями. Я, наверное, в первую очередь не твоя мама, чтобы быть тебе советчиком в таких вопро… — Моя мама умерла 12 лет назад от инфаркта на работе, — снова Маша перебивает женский голос, а вместе с тем и свои покрасневшие глаза обращает на лицо Лауры. По её неприкрытой шее бегут мурашки тут же, и она понимает, от чего. — Утром пообещала забрать меня из садика, сводить в парк и поесть мороженного, а через несколько часов умерла. Мне было шесть, и папа пытался успокоить мою истерику тем, что ударил — у нас никогда не было с ним хороших отношений. Мама никогда меня не била, и никому не позволяла делать этого. Она всегда говорила, что из любой ситуации можно найти выход при помощи слов, а не действий и силы… — голос дрожит, пальцы перебирают край женского свитера, а глаза — как бокальное стекло неживые, застывшие в момент, скрипящие от контакта с водой неприятной арфой. Кухню обнимает неловкая пауза, заставившая даже невозмутимую Лукину покрыться парестезиям. Теперь без кожи они оказались друг перед другом вдвоем. Это должно было случиться не так, не здесь, не при таких обстоятельствах. Руки прижимают девушку который уже раз за этот день к себе сильнее, чем прежде, выдавливая из той остатки боли. Слова были больше, чем признанием — это был крик разрушенной души, как разлом Сан-Андреас. — В любом случае, я не могу быть тебе советчиком в таких вопросах, — тихо-тихо начинает женщина, вновь начиная выводить узоры, как на песчаном пляже, по спине Марии. А что внутри неё? Пусто. Теперь пусто. Кажется, даже не страшно шагнуть за край оконной рамы. Самое сложное в жизни признавать свои ошибки, но что делать, когда основная ошибка и есть ты, а жизнь — не экзамен, который можно пересдать даже дважды, а потом хоть до конца жизни? — Слишком много я уже позволила себе испортить в твоей жизни, но знай, что любое твоё решение я приму и поддержу, если это тебе будет важно. Я буду рядом, Машенька, и никому не позволю больше с тобой поступать так, как он. Так, как я.

***

— Ну, что, дедуля, поздравляю! — перед её появлением в кабинете заведующего не последовало даже стука, как это было положено. Зато обрамил эффектное появление громкий хлопок дверью и стук каблуков такой силы, которой раньше не слышали стены кафедры. В глубине голубых глаз сейчас кипит ярость такая, какой там не было, видимо никогда, от того и уверенности, и страха перед этим мужчиной нет — бояться больше нечего и некого. Стремительные шаги всё серьезнее и решительнее разрезают тишину стуком набоек, который разлетается по большому кабинету вместе с нарастающим раздражением на мужском лице, вколачиваясь в стены. Ехидная улыбочка, которая при одном виде заведённой женщины проступает на его лице, начинает просто вымораживать, от чего лишь сильнее хочется совершить задуманное. — И я тебя рад видеть, Ларочка, только давай без оскорблений с порога, или тебе так клини… — не успевает он закончить своих колкостей, как прямиком между его ног оказывается резким движением вжатое в кресло колено Лукиной. Ладони женщины холодные и сухие, от того и вжимаются в его бесстыжее лицо со зверской силой. Кажется, ещё миллиметр и ногти окажутся прямиком у его дёсен, насквозь пронзив щеки, только пока с его губ срывается истошный писк, вместе с тем как тело мужчины перегибается в пояснице от боли — попала точно в яблочко. — Во-первых, я для тебя Лаура Альбертовна, а, во-вторых, я просила твоего сынка угомониться? Тебя просила по-хорошему его на место поставить? Видимо, тогда ты не понял — повторяю, — зубы от злости почти не разжимаются, а вот спина Лауры прогибается так, что её лицо оказывается в считанных сантиметрах от мужского. Так истошно нападала только Мегера в греческих мифах, только вот Римская империя давно пала, а утро понедельника мало походило на миф. — Твой скотина, потому что «человеческим» такое поведение назвать у меня язык не поворачивается, мало того, что изнасиловал Машу, так ещё и продолжением рода решил заняться. Ты совсем охерел, Афанасьев? — венцом становится холодный удар, который звоном отражается от щеки мужчины, пока колено между его ног начинает лишь сильнее вжиматься в успевшую перестать быть мягкой обивку кресла. Увидел бы кто со стороны, точно бы решил, что эта парочка занимается подобием ролевых игр, не в силах дотерпеть до дома или хотя бы закрыть дверь, но точно не выясняет отношения. Когда мужские глаза налились от боли кровью вместе с обожженной ладонью щекой, злость потихоньку сбавила обороты, но совсем не на долго. Лишь чтобы перевести силы и расслабить ногу, затекшую в согнутом состоянии. Мужчина тут же закашлялся, казалось, собираясь бежать с поля боя, но вместо этого его плечи встретились с вжатыми в подлокотники напряженными руками женщины. — И что, ты веришь этой девчонке? — кое-как переводя дыхание, он пытается свести голос на крик, который тут же срывается. - Ты же не маленькая девочка, сама знаешь — курица не захочет, петух не вскочит, — горячая пощечина следом прилетает по другой, не так гладко выбритой щеке, оставляя за собой след ещё более красный. — Своего сынка хоть петухом, хоть ослом, хоть другими непарнокопытными называй, мне по барабану, но ни в чем не виноватую девочку я тебе так унижать не позволю, — она снова с силой сжимает ладонью его лицо, хотя вместо этого хочется сдавить пальцы на шее, чтобы послышался хруст хрящей и подъязычной кости. — А если этот ребёнок появится на свет, то, поверь мне, я сделаю всё, чтобы оставить твоего сынка с голой задницей, и тебя с ним заодно. Если ещё раз твой «петух» окажется хотя бы в радиусе километра от неё — сварю борщ, зелёный, с яйцами. Намёк понят? — все движения Лукиной сейчас особенно резкие, от чего даже шаги кажутся угловатыми, пока она подходит к окну, бесцеремонно хватая забытые мужчиной на подоконнике сигареты, одна из которых скоро оказывается раскаленной до красна женским вдохом. Желание задушить этого подонка никуда не исчезает, но дым легонько тушует его, сглаживая резкие границы и выскальзывая из женских губ прямо в теплый воздух кабинета. Кажется, только спустя минуту пришедший в себя мужчина наконец в состоянии хотя бы ровно дышать, но вот теперь злость закипает уже в его голове. Он быстро поднимается, хотя дискомфорт не дает также стремительно оказаться рядом с уперевшейся бедрами в подоконник женщиной. Попытки напугать ту резким ударом ладоней об стену не завершаются успехом — на лице не дрогнула ни одна мышца и даже взгляд не сменил своего направления. Клубок дыма, заполнивший каждый куб объема легких, нагло вырвался наружу, да так, что закрыл собой всё лицо раскрасневшегося человека напротив. — Я бы на твоём месте так не разбрасывался обещаниями, Лаурочка. Деканату, наверняка, будет очень интересно узнать, чем ты занимаешься на своих отработках с молоденькими студентками, — он проговаривает каждое слово громко и четко, все не лишая самолюбие шанса припугнуть разгневанную женщину. Ответом на это свободная женская кисть с отвращением выводит линию по его подбородку, делая очередную затяжку. — Только ты тоже не забывай, сколько девочек ты унизил здесь, и не только девочек — мне кажется, это им услышать будет гораздо интереснее. — А вообще, с чего ты взяла, что её мой сын обрюхатил? — снова пытается уколоть её побольнее, только выходит слабо, и очередная порция смолы обжигает его профиль. — Я тебе ещё раз повторяю — своего подонка можешь как хочешь называть, унижать, оскорблять, но эту девочку я тебе даже пальцем тронуть не дам, — Лукина устает быть актрисой этого спектакля, когда остается табака всего на пару затяжек. Она уже знает, кто станет её перельницей сейчас. — Да ты что? Ну, у сына же как-то получилось. И, видимо, не только пальцем, раз она уверенна, что от него беременна, хотя я бы ещё посомневался, кто кого изнасиловал, — без труда женщина обходит его стороной, как кобра, выискивая на своей жертве место менее защищенное. Окурок тут же впивается в кожу мужской шеи под воротом фирменной рубашки, а после и бычок остается там. — Сигареты твои — дерьмо, как и ты, — сквозь зубы цедит Лаура в ответ на злобное шипение и мат в свой адрес, после чего уверенно обходит стороной униженного, под всё тот же уверенный цокот обуви оставляя его одного, напоследок добавив перца нездоровой фантазии затянутыми в плотное платье бедрами, покачивающимися из стороны в сторону в такт шагам. Хлопок двери завершает начатое пару минут назад дефиле — как и положено любой музыкальной парти завершаться в своей тональности начальной нотой.

***

— Ирина Васильевна? Доброго утра вам, надеюсь, не отвлекаю от дела демографического масштаба? — пока тон голоса пытается выправиться в спокойное русло лёгкой улыбкой, через силу нарисованной на лице, Лауру выдаёт совсем другое, к счастью, видимое только ей в своем кабинете этим безлюдным утром. — Для вас, Лаура Альбертовна, у меня все дела автоматически отменяются. Не только студентов своих отпугивать, оказывается, умеете, — через легкий смешок произносит женщина на том конце телефонной трубки, легко облизывая сладкие губы. — У меня пациентка отменилась, так что на час я точно свободна. Если что-то важное, можем встретиться. У нас тут такую кофейню открыли напротив, вы точно должны её оценить! — Важное, — выпаливает в ответ женщина, даже не задумываясь. Голос на другом конце замолкает, от чего даже предельно трезвомыслящей Лукиной становится не по себе. — В смысле… Личное. В общем, можешь девочку одну принять? — Я, вроде бы, мальчиками и не занималась, Лаур. А если серьезно, то, ты знаешь, записываться через администратора, но у меня, как бы тебе не соврать сейчас, на две недели точно мест нет — после новогодних праздников у гинекологов работы хоть отбавляй. — Нет, Ириш, ты не поняла меня. Ей нужно побыстрее, а я же знаю, какой ты отличный специалист. Не хочется, чтобы ребёнок к какой-то «тёте из поликлиники» попал — ты сама знаешь, к ним как сходишь, так потом хоть прямо на этом кресле гроб заказывай, — неспокойные пальцы теребят в руках свою блестящую ручку из холодного металла, а когда под тоненький наконечник попадается чей-то реферат с отработки, то темно-синие чернила тут же начинают выводить мелкие кружки на белом полотнище, скоро заполнившие угол листа. — Ребёнок? Я не помню, чтобы у тебя дочка была. Егорка же первым был, или я чего-то не знаю? — Да, нет… Просто хорошая знакомая, девочка, — в горле начинает сушить, и тут же на помощь приходит графин с соседней тумбы. — У тебя сейчас же, ты сказала, отменился приём? Давай она подъедет? — Не могу сказать тебе «нет» только потому, что ты Лукина, — голос на том конце звонка явно становится раздражённым, но по-доброму, как обычно злятся на близких людей, не желавших становиться «послушными». — Пусть приезжает. — Только… Я знаю, что это не этично, что врачебная тайна и все прочее, но сможешь потом мне позвонить? — ручка выскользнула из взмокших плацев, звонко ударяясь сначала об стекло на столе, а следом вовсе укатилась на пол, пару раз разбив тишину таким же звоном. Звук заставляет женщину легко сморщить брови, но на долго её на хватает, и скоро металлик вновь попадает в тёплые объятья. — Слушай, Лар, что ж там за девочка такая, что, мало того, ты за неё просишь, звонишь, так ещё и переживаешь так? У тебя всё в порядке? — немного с усмешкой в конце тараторит женщина, на что в ответ получает лишь невидимую улыбку на губах подруги. — Ирина Васильевна, это не телефонный разговор, но вам огромное спасибо. С меня причитается.
Примечания:
Спасибо, что дочитал до конца. Надеюсь, мурашки (парестезия, если ты так и не узнал, что это значит) хоть разок пробежались по твоей коже и никого не прибило взрывной волной или, на крайний случай, коленом Лауры Альбертовны к креслу?

Уже дважды глава выходит на одном и том же количестве отметок «Жду продолжения», и две последние тоже второй раз «прилетают» за пару часов «до», когда всё почти готово. Может, это судьба?

P.S. Отдельно благодарна каждому, кто исправляет ошибки и опечатки - для вас в моем сердце особая полочка, особенно в связи с последними событиями❣️
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты