Tramonto

Гет
PG-13
Завершён
0
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
...Ульрих поспешно сбивает землю с его старых башмаков, и меня забавляет его вид. Я притворяюсь дамой - на моих губах бродит насмешливая снисходительная улыбка, а глаза томно глядят на партнера. Пальчики, которые я вдруг почувствовала лёгкими и невесомыми, хватаются за подол несуществующей пышной юбки, и я кланяюсь партнёру. Ульрих галантно подаёт мне свою руку, я, конечно, принимаю предложение...
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
0 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать

Закат

Настройки текста
Я помогала матери развешивать наши вещи на верёвки, протянутые от двух невысоких столбов. Между этими столбами были, конечно, не только верёвки, но и прекраснейший вид, холмы, целый мир. Мы жили с матушкой вдвоём, и дом наш мог бы показаться для каждого идеальным домом отшельника — он стоял, словно затерянный и забытый в величии холмов, словно ему было слишком стыдно являться собой, таким маленьким и неприметным среди разноцветных и восхитительных вершин нашей земли, поросшей травой. Это была настоящая правда. Хоть мы с мамой и жили в этом домике достаточно долго, никогда не могли насытиться красотой, открывавшейся нам, стоило только перешагнуть порог нашей полуобвалившейся избушки. Природа всегда была совершенно прекрасна, и ничто не могло этого изменить. Я знала наизусть каждую неровность холмов, чувствовала босыми ногами раннего утра каждую травинку, возложившую на себя росу. Я любила наши места всем сердцем и честно считала, что было лучшей идеей расставить столбы именно здесь. Уходя из дому, одежда на мне всегда пахла холмами, природой, моей любовью, хравнившейся в сердце, закатами и первыми лучами солнца — в общем-то, она пахла творением совершенства.  — Ты сегодня снова в «Трамонто»? — робко спрашивает мать. Я молчу, и это есть самый точный ответ. Мама передает мне груду вещей, которые я должна развесить.  — Знаешь, я думаю, тебе не стоит так часто туда ходить. Я могла бы и сама поработать. Я перевожу на маму взгляд. Он не выражает ничего, потому что и мамины слова ничего не значат. Матушка больше не в силах была работать. Так бывает, когда делаешь слишком долго намного больше, чем должна. Она работала не покладая рук, чтобы наши желудки не сворачивались от голода, а теперь всего-то наступил мой черёд. Я старалась не думать о том, что, идя по шагам мамы, я неизменно приду к тому же результату, что и у неё. Матушка усаживается на старую потрёпанную лавочку и смотрит на холмы.  — Почему бы тебе не выйти замуж? — мягко произносит она, заранее зная, чем закончится этот разговор.  — Потому что мне не хочется прожить всю жизнь с каким-нибудь пьяницей, производя потомство и рыдая от нищеты, — твердо произношу я, — у меня есть Ульрих, и этого мне вполне достаточно. Мама, уставшая от бесполезных попыток изменить моё мнение, устало вздыхает и покачивает головой.  — Луиза, я думала, ты в свои года будешь куда умнее. Ты напоминаешь мне дикого, своенравного жеребца, а ты даже не парень. Я оборачиваюсь к матери. Она была разочарована, но я знала, что в глубине души именно это она и хочет слышать. Мама боялась одиночества, я боялась её несчастья. Хотя замужество и правда не входило в мои планы, но я была бы не против поселиться здесь втроём — я, Ульрих и мама. Мы с ним могли бы даже не жениться, право, это не так важно. Мы бы пили чай по вечерам, обсуждали нашу нелегкую долю, скудное положение — что угодно, и я была бы рада и этому. Ветер пытается снять тряпьё с верёвок, и я предусмотрительно закалываю его специальными прищепками. Вдыхаю запах предстоящего вечера — скоро будет закат. Мама примирительно произносит:  — Если ты так боишься опоздать в своё «Трамонто», то лучше поторопись. Я киваю, зная, что она всегда мне уступает, целую её в светлые волосы с проседью и бегу в город. Дорога до города, где мы жили, занимала час, а то и больше. Спускаться по таким холмам не представлялось возможным зимой, поэтому на зиму мы чаще всего уезжали к нашей тётушке, которая любезно соглашалась нас приютить. Тётушка сама жила небогато, а ещё у неё было семеро детей — всё, о чём она могла мечтать, — но для нас с мамой никогда не жалела лишнего уголка. В остальное же время года я навещала её, когда накапливала достаточно денег для подарков семерым детишкам. Стоит ли говорить, что по этому случаю я приходила к ней крайне редко. Зимой я всегда тосковала по дому — я ненавидела жизнь в четырех стенах, а дом тётушки находился в самом центре города, где постоянно было слишком шумно и суматошно. Я не любила такую жизнь, не любила кланяться всем подряд, лебезить, следить за модой. Это казалось мне лишним. Я всегда думала, что проживу не слишком долго, так зачем растрачивать дни на такие ненужные вещи? Однако тётушка, совершенно не зная моего характера (она не слишком разбиралась в людях, а я старательно делала вид девы, коих любило общество), всегда дарила мне какие-то «особые» платья, которые я, конечно, изрядно занашивала зимой, а летом они уже не были похожи на самих себя, становились удобными, и моё сердце вполне искренне тогда принимало их в излюбленные. Впрочем, так и проходили все мои годы. Не упомянула я только, пожалуй, о «Трамонте» и Ульрихе, но я как раз направлялась туда. Сердце моё пело в предвкушении вечера, аромат приближающегося лета кружил мне голову. Я подходила к городу, о чём говорил гостевой дом герцога, где сегодня должен был состояться бал. На секунду я остановилась — улица была оживлена. К дому подъезжали многочисленные кареты. Мужчины в костюмах, подавая руку своим дамам сердца, выглядели великолепно. Впрочем, когда в поле зрения попадали сами женщины, я не могла оторвать глаз уже от них. Они выглядели ничуть не хуже мужчин, в своих расписных платьях, с изящными нежными руками и ярким взглядом глаз. Я впервые в жизни восхищалась чем-то помимо природы: я восхищалась самими людьми, искусством, которое они создавали на себе же. Спрятавшись за деревом, я всё наблюдала за этим потоком людей, входивших внутрь, и не могла позволить себе даже вдохнуть. Вдруг какой-то мужчина заметил меня — он бросил беглый взгляд, всего секунду, но этого хватило, чтобы все мои восхищенные чувства вдруг сменились стыдом. Меня бросило в дрожь, я чувствовала себя ужасно, мне хотелось поскорее оказаться у своего холма и упасть прямо вниз. Пульс стучал у меня в ушах, губы пересохли, но вместо того, чтобы гордо уйти, как я делала это всегда, я не могла пошевелиться. Меня словно укололи в сердце. Я вдруг почувствовала, как ужасно моё платье — оно было зашито в нескольких местах, я бегала в нём по лесу. Я посмотрела на свои руки — они были отвратительны. Грубые и жесткие, совсем не такие, как у тех красивых женщин. Мне вдруг стало так обидно, что я наконец смогла оторваться от земли и почти бегом направиться к «Трамонто». Всю дорогу я думала о том, почему мне было так стыдно, ведь я не сделала ничего ужасного. Сердцем я, может быть, поняла это ещё там, у дерева и этого поместья, но мозг мой мешал эмоциям, заставлял меня молчать. Я всегда была равнодушна к такой жизни — равнодушна я и сейчас. Меня просто удивило то, что я видела впервые. Но, стоило мне зайти в «Трамонто», как все мои сомнения тут же отпали. Мне и правда стало всё равно на бал, на того мужчину, заметившего меня, на этих дам — я видела перед собой лишь небольшую таверну, знакомые лица, запах пива — остальное было неважно.  — Луиза! — окрикивает меня Уильям, владелец таверны. Я расплываюсь в улыбке и подхожу к нему.  — Добрый вечер.  — Сегодня людей будет много. В наш город наплыло гостей — и всё из-за бала у герцога. Меня не могло это не радовать. Люди — это значит, что мы с мамой можем не экономить в этом месяце. Я улыбаюсь шире, и мы начинаем обсуждать с Уильямом всякие неважные вещи. Уильям был пожилым мужчиной совсем невысокого роста, с круглой головой и большим носом, отчего его голубые глаза выглядели ещё меньше. Он часто улыбался — почти всегда, и поэтому около губ морщины были наиболее заметны. Сегодня старик был особенно довольным — гости для нас всех значили намного больше. Когда в таверну заходит Ульрих, остальной мир меркнет. О, как я любила Ульриха. Он был для меня всем — другом, братом, отцом, любовью. Когда в моей жизни появился он, я поняла, что именно его мне всегда не хватало. Он один знал меня настоящую — я не выбирала выражения, когда общалась с ним, не придумывала особенный наряд, зная, что ему абсолютно всё равно на это. Ульрих окрашивал мои дни яркими красками, и я знала, в ком заключен источник счастья. Для меня это было очевидно и непоколебимо.  — Ульрих! — я радостно вскрикнула при виде его. Уильям, хозяин таверны, предусмотрительно отошёл. Я бросилась ему на шею — он радостно принял меня в свои объятия. О чём ещё можно было мечтать? Право, я не имела понятия. Ульрих был для меня так же любим, как свобода. Как большие неяркие закаты у моего маленького дома.  — Ты сегодня как-то слишком возбуждена, — говорит он, заправляя прядь моих волос за ухо. У меня были чёрные жгучие волосы, но слишком светлая кожа, контрастирующая с прической. Я всегда думала, какой он видел меня? Иногда я засматривалась в зеркало, размышляя лишь над этим вопросом. У меня были дугообразные брови, такие же черные глаза, как и волосы, совсем немного пухлые губы и нос с маленькой горбинкой. Я оценивала себя почти безучастно, когда-то давно решив, что я довольно симпатична, не больше, но, вспоминая об Ульрихе, меня прожигал интерес. Ульрих же был немного выше меня (учитывая, что я была довольно высокой, он — тем более), рыжеват и совершенно безнадежен. Его глаза сияли молодостью, движения были грациозными. На этом, пожалуй, всё.  — Это правда, — я киваю, — только что видела оживлённый дом герцога.  — Впечатлительно? — спрашивает он. Я улыбаюсь.  — Ты ещё спрашиваешь! Разговаривая с ним, я сама забываю о том, как скверно чувствовала себя там, у поместья, и в моей голове теперь остались лишь яркие образы дам в пышных нарядах, их спутники и торжественное настроение. Ульрих улыбнулся моей любимой и его фирменной мальчишеской улыбкой, непроизвольно появились ямочки на его щеках. Я ловлю его выражение лица, стараясь запомнить.  — Давай устроим свой бал и не пригласим на него герцога? Он должен знать, как мы в обиде. Я заливаюсь смехом, хватаю Ульриха за руку и веду за небольшую импровизированную сцену.  — Ты что-нибудь ел сегодня? — я заранее знаю ответ, поэтому достаю небольшой кулёк с хлебом. Парень посылает томный взгляд на его будущий ужин. Я знала, что он очень голоден.  — Тебе не стоит меня кормить. Я не домашнее животное и могу сам о себе позаботиться, — смущенно ворчит он и отталкивает еду. Чего ему это стоило! Он наверняка уже представлял в своей голове, как доедает последние крошки, но всё же его внутренняя гордость не позволяла ему сделать этот шаг.  — Ну уж нет, Ульрих. Ты заботишься обо всех, но себя ставишь на последнее место из списка. Тебе повезло — мой список гораздо короче. Там всего три человека.  — Луиза, — он отрицательно качает головой. Я приглаживаю беспорядок на его волосах. Только сейчас я замечаю, как он бледен.  — Это смешно. Ты упрям до безумия. Ульрих, ты же не хочешь свалиться в голодный обморок? Я злобно хватаю его руку и кладу туда свежий батон хлеба.  — Если ты не съешь это, мы не выступим и не заработаем наши кровные деньги. А они нам, пожалуй, пригодятся. Он вздыхает и, глядя на меня исподлобья, разворачивает ткань. Ульрих всё понимал — иначе он бы не был Ульрихом. Как бы ему ни хотелось разыгрывать эту драму в трех актах, у него не вышло. Голод победил, и он жадно впился зубами в буханку. О, как я наслаждалась этим видом. Меня охватывало спокойствие и какое-то умиротворение: Ульрих жив, он накормлен и он не оставит меня.  — Когда мы с тобой будем жить вместе, я буду готовить этот хлеб каждый день, — говорю я ему, и он смущается, — о нет, нет. Просто я очень рада.  — Что ж, ты бы уже делала это, не будь такой упрямой.  — Так же, как и ты. Обменявшись наигранно-злобными взглядами, мы отвернулись друг от друга. Все потому, что на самом деле мы чувствовали не злость, а безысходность. Никто из нас не мог жертвовать своей семьёй и домом ради другого — мы были свободны и в то же время связаны.  — Луиза, — Ульрих всегда шёл первым на любые примирения, — ты знаешь, как я люблю тебя, правда?  — Конечно, — я беру его за руку, — это я чувствую прямо сейчас.  — Если бы я был герцогом, — говорит он, — ты бы вышла за меня?  — О, нет, Ульрих, — я мягко улыбаюсь, — я ненавижу герцогов. Их голова занята деньгами. А мы с тобой? Мы свободны от них. Не имея ничего, у нас есть самое главное — мы любим бескорыстно и довольствуемся малым. Я счастлива от того, что вижу тебя и закаты рядом с моим домом. Герцогу всегда нужно больше. Когда мы слышим знакомую песню в таверне, то наш разговор угасает. Мы ждали одного — выхода на «сцену». Ульрих всегда гладит моё запястье, чтобы я успокоилась и не волновалась. Я уже давно не переживаю, но эта привычка осталась со времён нашего знакомства здесь. Мы выходим и уже через мгновение пускаемся в пляс. Зрители, только и ждавшие этого, радостно хлопают. В такие моменты моё сердце замирает, а потом начинает снова биться с бешеной скоростью. Я наслаждалась этим звуком. Я была счастлива, что кто-то правда верил в нас с Ульрихом, пусть на короткое мгновение, но верил. Мне хотелось рассмеяться и расплакаться, и тогда я смотрела прямо в глаза Ульриха — и он понимал меня, и я видела, что он чувствует тоже самое. Никогда не забуду день, когда мы так станцевали в первый раз — мы оба были нескладными, неловкими подростками, но я была удивлена тому, что этот мальчик, которого я видела впервые, знал, в какой момент меня нужно подхватить, а в какой, напротив, отпустить и отойти, чтобы я станцевала соло. Он чувствовал меня, моё тело, мои движения. Сначала я этому злилась. Я не желала допускать мысли, что могу быть настолько очевидной для кого-то. Меня злило, что Ульрих всегда понимал, что именно я хочу сделать. Потом меня это заинтересовало — я экспериментировала, постоянно импровизировала, но Ульрих всегда знал. Матушка, которая была ещё моложе и здоровее, забавлялась моей злостью и говорила, что хотя бы кто-то смог достучаться до моего сердца. Я думала, она бредит. Позже, когда Ульрих вдруг пристально смотрел мне в глаза, я начинала путаться в словах и теряться. Мать поняла, что мы безнадежны. Сейчас я до ужаса любила это в Ульрихе — он сам был прирожденным танцором, ему об этом говорили многие, а я неплохо двигалась, дополняя его стройную фигуру. Он обожал танцевать и обучал этому меня. Я безумно любила эти уроки — мы тренировались в сарае его дома, чтобы никому не мешать. Кто-нибудь из семьи приходил играть на рояле, мы тут же начинали дуэт — со слезами на глазах заканчивали. Мощная фигура Ульриха так нежно направляла мою, что я буквально робела. Иногда я так смущалась под напором его сильных рук, что путалась в движениях — мне становилось стыдно за саму себя, но Ульрих, казалось, это понимал. Он отходил от меня на мгновение, сам переводил дух и, скорее всего, чувствовал тоже самое. Я не знала, к чему именно стоило приписывать его раскрасневшееся лицо (благо, моё всегда оставалось оскорбительно бледным), но знала, что душа его тянется к моей. Вот и сейчас — мы танцуем, и я знаю, что он думает о том же, о чём и я — как здорово нам быть прямо тут, выступать и ещё получать за это деньги. Мы смотрим друг на друга с нескрываемой любовью, и зал это видит. И пусть, я бы была не против, чтобы весь мир знал, как прекрасен Ульрих. Он же смотрел на меня так, потому что не умел по-другому. Когда мы, уставшие, заканчиваем танец, зал снова рассыпается в аплодисментах. Я вглядываюсь в лица — вот Хрис, старый алкоголик, вдруг посетил эту таверну. Вот два брата — неудавшихся мошенника. Ещё лица, ещё и ещё. Я знала их так же, как и они меня. Зрители были довольны — а большего мы не ждали. Это значило, что мы получим неплохую прибыль.  — Кто желает напитков? — Уильям знает, когда начать действовать. Многие восклицают, и я смахиваю слезу. Мы не умрём в ближайший месяц. Ульрих предлагает проводить меня до дома. Я не могу отказаться. Я знала, что сегодня в его доме не так много работы, и парень правда может задержаться. Мне нисколько не было страшно возвращаться домой по холмам — там никогда не ходили люди, но вот в городе ночью было довольно опасно. Район нашей таверны был не самым безопасным местом. Мы выходим поздно ночью, наши карманы набиты сладостями, подаренными посетителями на эмоциях. Наверное, каждый пьяница этого места нас благословил на счастливую жизнь, что, впрочем, было не только пустыми словами. Ульрих держал меня за руку, болтая о всякой чепухе. Он знал, что я слушаю его, но не поддерживаю ни одну из подобных тем. Ульриху было вполне этого достаточно. Парень попытался отдать мне сладости, которые ему надарили, но я не посмела принять. В конце концов, даже сладости были едой, а я видела, как парень стремительно худел периодами. Такой Ульрих разбивал мне сердце, хотя вёл себя так же. Но от того-то, что он пытался вести себя как здоровый и полный сил человек, у меня щемило в груди.  — Знаешь, Ульрих, ты мог бы переночевать у нас, — говорю я ему, и парень пожимает плечами. Конечно, он просто оттягивал отказ. На рассвете его ждала работа, а наши дома были слишком далеко.  — Луиза, иногда мне кажется, что не бывает настолько прекрасных людей. Я думаю — может быть, ты всего лишь наваждение?  — Ох, наше счастье, что я существую, — я крепче сжимаю его руку. В сердце закрывается тоска — мы дойдём до дома и нам придётся разминуться. Как я не хотела отпускать его!  — И всё же, если бы я был не герцогом, я был бы Ульрихом, но у меня бы было достаточно денег, чтобы пожениться — ты бы вышла за меня? Я смотрю на парня. Невозможно было бы представить, чтобы Ульрих был богатым. Это не укладывалось в моей голове, я попыталась представить — ничего. Тогда бы и мне стоило быть той самой женщиной в красивом платье…  — Ульрих, ведь я уже твоя. Ты знаешь это, правда? Парень кивает. Мы останавливаемся у дома герцога — из окон брезжит свет. Не сговариваясь, мы подходим к забору и заглядываем в окно. Женщины и мужчины в красивых костюмах, которых я уже считала сном, сливались в прекрасных танцах под торжественную музыку. Краем глаза я видела, что какой-то мужчина, стоявший у окна снова нас заметил. Я лишь крепче сжала руку Ульриха, готовясь к порции стыда, но, к своему удивлению, ничего не почувствовала. Я всё ещё была счастлива рядом с моей любовью.  — Луиза? Позволите пригласить Вас на танец? Ульрих поспешно сбивает землю с его старых башмаков, и меня забавляет его вид. Я притворяюсь дамой — на моих губах бродит насмешливая снисходительная улыбка, а глаза томно глядят на партнера. Пальчики, которые я вдруг почувствовала лёгкими и невесомыми, хватаются за подол несуществующей пышной юбки, и я кланяюсь партнёру. Ульрих галантно подаёт мне свою руку, я, конечно, принимаю предложение. В это мгновение мне кажется, словно я правда оказываюсь на балу. Мне хотелось обернуться к своим знакомым фрейлинам и взглядом указать, какой прекрасный мне достался партнёр. Я представляла, как другие бы надменно хмыкали, терпя неуклюжесть их пары. И мы с Ульрихом начинаем танцевать. Так, как будто не были уставшими. Как будто мы и впрямь были на балу. Не знаю, когда мы настолько хорошо чувствовали друг друга — наши движения были такими грациозными, словно мы были фарфоровой фигурой, сделанной руками чуткого мастера, словно были украшением золотой музыкальной шкатулки. Я была уверена, что, попади мы на настоящий бал, все присутствующие осознали бы своё неумение танцевать, признали бы свою неуклюжесть. Мы танцевали так, словно наш танец был последним. Мы прочувствовали жизнь, полную избытка, полную роскоши в эти минуты. Я знала — Ульрих был лучшим танцором, а я смело двигалась под его мастерским исполнением. Мы сплетались с музыкой, с нашими несуществующими нарядами, держали дистанцию с остальными танцующими. Музыка стихла, и мы вышли из этого опьяняющего состояния, но ещё никогда я не была настолько счастлива. Я обернулась в последний раз, желая как можно скорее попрощаться с этим домом, и заметила, что мужчина всё ещё смотрел на нас. Он видел наш танец. Я думала, он посчитает нас сумасшедшими, смешными, будет рассказывать с издёвками о том, что увидел — бедняки возомнили себя ими, богами этого мира. Но в его глазах не было и капли смеха. Он был до боли несчастен, я была счастлива до кончиков пальцев. Мы обменялись взглядами, которые говорили обо всём и не значили ничего. Он был поражён мной, поражён Ульрихом, нашем танцем. Казалось, в его мире что-то серьёзно пошатнулось, для нас же с Ульрихом не изменилось ничего. Наша любовь не могла стать сильнее, поэтому мы не чувствовали особых перемен в душе. Мы пошли дальше, как ни в чём не бывало, и уже спустя время почти все воспоминания об этом дне стёрлись у нас обоих. Мы даже не могли бы представить, что тогда пораженный мужчина выбежал на улицу и долго смотрел нам вслед, а о нашем танце помнил как о чём-то удивительном и сокровенном, не желая ни с кем делиться своими мыслями.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты