Все будут рады, когда я уйду

Некоторое время назад - - - - - - Нушрок поднялся с лежанки, на которой спал, вытянул из-под тела спящей ещё девушки тот кусок ткани, в который ночью кутался, и, бесшумно ступая босыми ногами по земляному полу, подошёл к проёму на улицу. Одновременно и выходу и вроде как окну. Ему, привычному к жизни во дворце, был странен такой вид: повсюду, насколько хватало глаз, ровная, как стол пустыня. Сухая, местами потрескавшаяся земля, камни, и чахлые, кривые кусты высотой едва ли по колено и с иголками вместо листьев. Впрочем, за несколько дней в Мёртвых землях, что расстилались за Башней смерти, благодаря своей спутнице, он уже понял, что мёртвые они только на взгляд невежды и неуча. А так, тут кипела жизнь, правда, преимущественно под землёй, между корней и колючек, но была не менее бурной, чем во дворце. Правда, эта смена с холода ночи на жару, едва вставало солнце, требовала куда больше времени, чем у него было, чтобы привыкнуть к этому. — Ожил, Коршун? — раздалось сзади. Он обернулся. Она стояла перед ним совершенно нагая, прикрытая разве что своими роскошными чёрными волосами. Он уже знал, что девушка не красуется, а прибывает в совершенно естественном для себя состоянии. Она была дома, вдали от чужих глаз. А глаза чужака, что вскоре навсегда исчезнет из её жизни, внимания не стоили. — Да. Благодарю тебя, Змея. Она улыбнулась. — Я же говорила тебе, как меня зовут. — Я тебе тоже. — Ладно, — она прошла мимо него к самому дорогому, что было в этой крохотной переносной хижине — ёмкости с водой. Зачерпнула немного глиняным черпачком, выпила, не уронив ни капли. Подумала немного и выпила ещё один. — Можешь выпить и ты. — Благодарю. И за спасение — благодарю. В моих землях едва ли кто помог бы мне, отыскав без сознания. Я несколько не рассчитал свои силы, углубившись во владения змей (он уже уяснил, что фразу «Мёртвые земли» лучше не произносить). Был уверен, что люди тут не живут. — Люди живут везде, но кое-где скорее выживают, — глубокомысленно сказала она. Пока он пил и одевался, девушка подошла к плетёной корзинке, что стояла на некотором возвышении, и достала оттуда вторую свою драгоценность. Вернулась с ней на лежанку и принялась кормить грудью дочь. Насколько Нушрок мог судить, та уже не спала, когда к ней подошли, но не плакала. Он остановился на полушаге, полудвижении, едва девочка взяла в рот сосок, и не мог оторвать взгляда от этой картины, пока всё не закончилось, пока малышка не наелась. Она была нагой, как и её мать, а в корзине не было даже пелёнок. Нушрок свернул ту ткань, что дали ему, накрываться, и уложил на дно, когда девушка подошла, уложить ребёнка обратно. — Ей жёстко же, лоза, или из чего там это сплели, колется, — объяснил он на её удивлённый взгляд. — Ткань — редкость и очень дорогая, а ребёнок, если ты не знаешь, регулярно писается. Она промочит это очень быстро, будет пахнуть, придётся вынуть, сушить, всё равно будет пахнуть. Ткань дети получают, когда уже могут осмыслить её. Он вздохнул, признавая её правоту, вынул ткань, но едва ли не вздрогнул, когда малышку уложили обратно. Та чуть сморщилась, но опять же — не заплакала. Только сжала кулачки, подтянула ножки к животу и уставилась на них. — Странный ты, Коршун, — сказала девушка, отходя от ребёнка. — Выглядишь как воин, а нежный, как женщина. — Я — нежный? — А разве нет? Когда я кормлю, так смотришь… будто… будто… даже слова нет на моём языке. — Благоговейно? — Это что значит? — Хм… Это значит, с глубоким уважением, почтением, с преклонением даже. — Надо осмыслить. Осмысливала она, ходя по хижине и собирая свои нехитрые пожитки. Миску, деревянный гребешок, украшения в виде деревянных шариков разного цвета и размера, нанизанных на кожаный шнурок. Похоже было на бусы, но между шариками было расстояние самое малое с ладонь. Они крепко сидели на своих местах благодаря узелкам на шнуре по обе стороны. — Будь здесь мой муж, я вышла бы прочь. Смотреть на это неприятно, как если бы я при тебе мочилась. Никто не делает такие вещи в присутствии людей. Нушрок уже уяснил, что чужаки, найденные полудохлыми, без сознания, среди множества вещей, которые можно было бы съесть, выпить, да и ещё десятью способами помочь себе, в категорию людей не входили. — Я никогда прежде этого не видел, и не думаю, что увижу впредь. Но… это не кажется противным. — Надо осмыслить, — она принялась одеваться и убирать волосы. Натянула несколько лоскутов выделанной кожи, что крест накрест легли вокруг груди, ничуть не прикрывая её, и, закрепив около пояса тот же кусок ткани, что служил ей ночью одеялом, во что-то вроде неровной юбки. Завязала высокий хвост на макушке, используя тот самый шнурок с деревянными шарами. Те теперь красиво свисали по обе стороны головы, но она откинула их назад вместе с хвостом и закрутила шнурок вокруг него, закрепляя. Теперь и смотрелось интересно, и волосы не мотались, а красиво и послушно лежали. — Я отведу тебя туда, откуда ты сможешь дойти до своих земель. Ты уже можешь ходить, а мы как раз должны успеть, пока не вернулся муж. — А почему он ушёл от тебя? Она посмотрела на него как на последнего идиота и вздохнула. — Потому что я рожала. Никто не смотрит на такое. У людей, — тут же добавила она. — Ладно. Хорошо. Понял. Спасибо. — Спасибо мне не нужно. Нужно, чтобы за спасение твоей никчёмной чужой жизни, ты забрал и спас вот её, — девушка указала на корзинку со своей дочерью. — Ты хочешь, чтобы я её забрал? — Мужу нужен сын. Он оставил мне вот это, — девушка кивнула на единственную металлическую вещь в доме. Крохотный, изящный кинжал, украшенный алым камушком. — Родится дочь, я должна её заколоть. Нушрок не стал ничего говорить. В чужие традиции лезть — себе дороже. — У тебя там много людей. Отдай её кому-нибудь, где она сможет выжить. Но куда-нибудь, где есть сильные. Змея не вырастет курицей. — Я понял. Она кивнула, хотя всё её лицо выражало сомнение, и принялась разбирать их жилище. Тут жили по принципу «всё своё ношу с собой». Потом остаток утра они шли. Переждали в палатке самую жару, раздевшись до гола и лёжа на одной лежанке, и снова шли. Сначала Нушрок думал о ней, о её дочери, потом только о том, чтобы переставлять ноги. К вечеру второго дня он начал узнавать местность. Девушка отдала ему корзинку с дочерью и всю оставшуюся воду. — А ты? — Я вижу здесь всё. Ты нет. Я умею жить здесь, ты нет. И ещё. Возьми это, — она протянула тот самый кинжал. И показала, что навершие рукоятки у него отвинчивается, а внутри насыпан какой-то порошок. — Он драгоценнее воды. Если посыпать им рану, он запрёт кровь и не даст пойти гнили. Если гниль уже пошла в теле — развести в воде и выпить. Одну щепотку на один черпак. Пить. Ждать, пока пописаешь. Снова пить. Сильное тело может выжить. Лезвие чистое, но вот тут, — она вынула из ножен и повернула так, чтобы он хорошо разглядел, — зазубрина. Порежешь этим местом себя до крови — умрёшь быстро и без мук. Быстрее, чем на землю упадёшь. Ну, или врага. — Многофункционально. — Надо осмыслить, — кивнула она. — Это очень дорогой подарок. Если когда-нибудь снова придешь в эти земли, держи на виду. Тогда люди не убьют тебя сразу, а, может, подойдут и поговорят. — Люди всегда убивают, подходя близко? У вас нет копий или арбалетов? — У нас есть вот такие кинжалы. И ты не увидишь нас, пока тебе не вспорют брюхо. — Тогда ещё раз спасибо. — Это надо осмыслить, — сказала она. Долго смотрела ему в глаза. — Я бы хотела увидеть тебя снова, Коршун. — Я тоже, Змея, — он кивнул. У них ничего не было, хотя они и спали рядом полностью без одежды (люди не спят в той одежде, в которой ходят — объяснила она ему в первый раз, как он пришёл в себя). И люди занимаются сексом только с людьми, это он понял уже сам. А уж едва родившие люди не будут делать этого ещё долгое время. — Было хорошо, — сказала она. — Ты приятный, когда был рядом. — Хорошо, — согласился Нушрок. — Ты тоже. Если хочешь — пойдём со мной. — Муж пойдёт и найдёт. Перережет твоё глупое горло. И многим другим. Прощай. — Нож оставь. Он и правда слишком дорогой. Я заберу твою дочь и так. Жизнь за жизнь. Она покачала головой. — Тебе надо осмыслить. Кинжал твой. Потом ещё какое-то время она смотрела на него, а он на неё. — Сейчас мы должны повернуться друг к другу спиной, и каждый пойти к себе. К своим. Сделать это оказалось трудно. Но сделать пришлось. Конечно, никому он девочку не отдал. Растил как свою дочь, назвав Анидаг. Единственным именем народа из Мёртвых земель, которое знал. _ _ _ _ _ Сейчас Нушрок смотрел на подходящего к нему Гурда и думал. Отправляясь на поиски короля, он обдумывал возможность уйти со всеми, кто согласился бы, в Мёртвые земли. Абаж покинет свои болота едва ли, но вот Анидаг… Особенно если, наконец, всё ей рассказать. Кинжал, подарок её матери, он сохранил. Если всё обстояло так, как она сказала, местные люди могли бы помочь им выжить. По крайней мере, не убить сразу, а уж потом они разобрались бы. Гурд подходил всё ближе, а Нушрок внимательнейшим образом смотрел на арбалет в его руках. А точнее, даже арбалесту — с двумя изогнутыми луками на деревянном ложе и двумя стрелами. Правда, бывший зеркальщик пока не поднимал, не целился. Тяжеловатое оружие. Но с десяти шагов он едва ли промажет. Даже если впервые стрелять будет. — Больше всего на свете я хотел бы сейчас… — начал парень. — Убить двух пауков, я услышал. Не уверен, что король ещё нуждается в этом. Я не боюсь ни тебя, ни твоих трусливых стрел. Давай, — он чуть отошёл от короля, наблюдая как Гурд разворачивается за ним. Но почему-то не стреляет. Ждёт. Но чего? — Твоя дочь взяла в плен мою мать, — кажется, голос парня чуть дрожал. А Нушрок едва не расхохотался. Нет, это надо осмыслить.