белая ворона, чёрная овца

Фемслэш
R
Завершён
28
автор
Размер:
16 страниц, 1 часть
Описание:
две катаны, кислотно-розовый заяц и переплетённые окровавленные пальцы / типа мафия!ау
Посвящение:
мисс лолита!! это вам
Примечания автора:
этот фьюжн вместе с лолитой придумали ещё в период новогодних праздников, просто у меня месяцами висят любые сюжетные тексты. я так радуюсь тому, что смогла написать не просто такой сюжет, но ещё и в этом _формате_, что даже *кленчд фистс* горжусь собой
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
28 Нравится 2 Отзывы 6 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Примечания:
taylor swift — no body, no crime
taylor swift — i did something bad
taylor swift — don't blame me
taylor swift — getaway car
taylor swift — out of the woods

when you started crying, baby, i did too but when the sun came up, i was looking at you remember when we couldn't take the heat? i walked out and said, "i'm setting you free" but the monsters turned out to be just trees when the sun came up, you were looking at me

У Хёджу к телу липнет чёрная футболка с длинным рукавом, на солнцепёке особенно тяжко, бензин, как назло, набирается медленно. Чэвон смотрит на неё через наполовину затонированное окно и стучит костяшками по стеклу, чтобы Хёджу обратила на неё внимание. Правда в том, что ей нет нужды стучать; Хёджу обращает на неё внимание всегда, даже если это молниеносная пастельно-розовая нить вместо полноценного пушистого клубка мыслей. Хёджу открывает дверь пассажирского и кивает Чэвон, слова, которые ей хотелось бы озвучить, из открытого рта так и не вылетают. Зато у Чэвон вылетают все слова, даже если она не собиралась ничего говорить: — Это я должна быть в шоке, а не ты. Разве тебя этому типа... не учили? Хёджу не может хмуриться в сторону Чэвон, потому только шумно вдыхает через нос, горячий воздух обжигает кожу, индикатор упрямо не хочет никуда ползти: — Где учили? В общеобразовательной школе? — У тебя что не должно было быть тренинга перед тем, как стать моей... — Чэвон хмурится, пытаясь подобрать слово, — кем ты там была моей? Хёджу смеётся, выпрямляется так, что аж хрустит спина, она смотрит на линию, где зависает, как и индикатор набранного бензина, солнце: оно не желает двигаться с места, зато Хёджу с Чэвон хотят умчаться со своего места как можно скорее. Хёджу внезапно чувствует вину. Она пока не решила за что. И, смаргивая эту вину, она снова поворачивается к машине, просто чтобы посмотреть в очередной раз на Чэвон. Миллиона раз не хватит, чтобы перестать хотеть на неё смотреть. Чэвон выглядит неуместно в потрёпанной Камаро, которую Хёджу отдала Суён теперь уже на бессрочный период: сидения в тачке протёрты, на приборной панели слипшиеся остатки карамельного попкорна, а в бардачке нет ничего кроме первых альбомов Аврил Лавин и Пинк, из всего этого хлама им самим принадлежит только огромный плюшевый заяц кислотно-розового цвета, который они достали из автомата несколько часов, несколько жизней назад, брюхо у него распорото и в противовес выбившемуся пуху у Хёджу на пальцем серебром искрится кольцо матери Чэвон. Чэвон — она не о подержанных тачках с салоном из искусственной кожи, она о своём шёлковом мятном платье и жемчужных серьгах-гвоздиках, тоже материных; о закате, встреченном на дорогущей яхте, принадлежащей кому-то, у кого таких яхт в каждом известном заливе две штуки. Она сидит, неловко соединив ободранные коленки, окровавленные ладони спрятав под ноги, в больших глазах прячутся туман, шторм и океан, и где-то между метафорами — вполне буквальные, прямые, вопросы. Чэвон об этом всём, что ей не нужно было выбирать, потому что она в этом родилась. Потому она делает выбор. Выбирает Хёджу. И Хёджу так хочется коснуться её. Убрать пряди со лба, провести внешней стороной ладони по скуле, притянуть к себе за плечи и носом спрятаться в макушке. Хёджу хочется коснуться её и-- она могла бы. Чэвон первая хватает её за руку, когда Хёджу наконец-то садится в машину; переплетает их трясущиеся пальцы и на грани между вопросом и утверждением выпаливает: — Ты и я, слышишь? Хёджу кивает. Чэвон включает свой привычный приказной тон принцессы огромного королевства: — Зато я тебя не услышала, Хёджу-йа. Их взгляды пересекаются: — Слышу. — Тогда заводи машину, — Чэвон кладёт свою руку на коленку Хёджу, — поехали как можно дальше отсюда. — У меня на как можно дальше денег не хватит, — Хёджу пытается посмеяться, хотя над правдой люди смеются редко. — У нас в багажнике пять миллионов долларов. Хёджу смеётся, потому что это неправда, и над неправдой смеяться можно, сколько угодно. Но Чэвон не смеётся и даже не улыбается. Хёджу останавливает машину в линии заката и резко оборачивается к Чэвон. Та только пожимает плечами. Пять миллионов долларов. Сердце Хёджу окончательно останавливается, когда Чэвон выходит из машины и садится на капот, её волосы с почти смывшимся розовым цветом будто в пыли, её улыбка — будто в сатурации. Хёджу падает рядом, и машина смешливо прогибается под их весом, подпрыгивая в прежнее положение, когда Хёджу упирается в лобовое стекло локтями. — Я люблю тебя, — абсолютно спокойно говорит она. — Я знаю, — смеётся Чэвон, — ты уже говорила. — Поцелуешь меня? Чэвон морщит нос: — Почему я всегда должна тебя целовать? Ты знаешь, кто мой отец? — Точно знаю, что он нам теперь вообще не преграда. \ Суён зажимает меж зубов влажную сигарету и долго мучается с зажигалкой, её голое плечо упирается в дверной проём, и она нависает над Хёджу, сидящей на низких ступеньках, длинной холодной тенью: — Чёртово пиво. Хёджу фыркает, Суён мягко, но ощутимо пихает её ногой в спину: — Да чего ржёшь-то? Намокла из-за тебя вся пачка. Какое-то время они молчат, на фоне заката на велосипедах проносятся парни из спортивной высшей школы: у них недавно закончилась какая-нибудь тренировка, теперь они спешат в общагу или домой, и потом их ждут дискорд с друзьями, домашка, документалки про пришельцев. Хёджу иногда перекидывается с некоторыми из них парой незначительных слов, когда они заходят в магазин Суён за пачками чипсов и прочей далеко не спортивной едой. У них есть мечты и цели, и языки, которые разбалтывают всё подряд про тренеров, родителей, первую-вторую-тридцатую любовь всей жизни. Их двадцатилетний образ мысли и её выражения — такой восторженный и юный, даже если они устали и злятся, что Хёджу не может этому не завидовать, хотя со стороны может показаться, что её уклад такой же. Восторженный и юный. Это просто она любит носить чёрное и всё усложнять, ведь проблемы все только в голове. Суён тоже любит носить чёрное; а ещё фисташковое, перламутровое, лиловое, белое, белое, белое. Ей Хёджу тоже в чём-то завидует, как и тем студентам, хотя, в большинстве случаев, не завидует совсем. Это как бы правило такое в дружбе. Тебе не может хотеться той судьбы, о которой ты знаешь столько же, сколько о своей собственной. Даже если эту судьбу ты не совсем можешь понять. Хёджу невнятно вздыхает, и Суён мягко подбивает её локоть своим: — Когда назад отвезти тебя? Хёджу ёжится, хотя на улице жарко, а она и так сидит в пиджаке поверх топа. Чёрное на чёрном. По правде говоря, ей назад не хочется вообще: — Я ещё чуть-чуть хочу посидеть. Да и машина у тебя пиздец, хоть раз в месяц убирай в ней этот свой срач. Суён округляет глаза и шлёпает Хёджу по руке: — Йа! Ты как со старшими говоришь? Хёджу смеётся, и Суён тоже растягивает пухлые губы в мягкой улыбке, но очень быстро это их настроение комкается, как лист бумаги, на котором был обозначен неправдоподобный план побега: — Сегодня на облаву меня не берут, — наконец выдыхает Хёджу. — И мне снова всю ночь сидеть с ней. Суён кивает: — Тогда кофе щас сделаю и вынесу. Хёджу кивает в ответ, продолжает кивать и когда видит постоянных посетителей, наконец припарковавших свои велики напротив главного входа. Джун и Мингю забавно препираются, пытаясь определить, кто сегодня в общежитии готовит ужин, за ними, довольный, едва ли не подпрыгивает Сунён и плетётся вечно унылый и самый крепкий в их команде Джихун, явно чувствующий себя с этими людьми на своём месте, просто не желающий этого показать. Хёджу им пытается помахать, но замечает эту попытку только Мингю и то — в самый последний момент. У него так блестят глаза, хоть и плечи опущены от усталости. Джун что-то радостно вскрикивает, вторя Сунёну. Джихун вежливо прощается с Суён. Восторг, юность. В будущем их ждут любимое дело и любимые люди, которым их нестрашно будет любить. Скорее всего так и будет. В конце концов, Хёджу о них ничего не знает. Опускает глаза на свои покоцанные руки и внезапно очень по-детски сопит: даже в работе, которую ты знаешь лучше своих пяти пальцев, случаются моменты сомнений и страха. Работа Хёджу в сомнениях и страхах и состоит. [➪] Драться Хёджу научил отец: пыльным воскресным вечером, в пятый день рождения Хёджу, на который никто не пришёл. Не потому что она раздала кучу приглашений в своей группе детского сада, приложив к каждой открытке с золотыми буквами конфетку-суфле. А потому, что в их с папой дом ничья посторонняя нога не ступает; это правило, и это единственное правило, которое отец просит никогда не нарушать. На шестой день рождения он повёл Хёджу выбирать катану и сказал, что она даже может выбрать себе любую гравировку, какую захочет. Хёджу сказала, что не умеет обращаться с катанами, и отец сказал, что именно для того, чтобы научилась, они сюда и пришли. Нельзя учиться играть, не имея при себе инструмента. Вот как-то и вышло, что звук, с которым катана разрубает обивку старого песочного цвета дивана, стал музыкой, и Хёджу — её композитором. Отец водил Хёджу на ночные уличные бои, научил забирать себя полупьяного из бара так, чтобы никто не посмел к ней пристать, показал, как разговаривать с людьми, которые не понимают слов, и как молчать с людьми, которые все-все слова понимают. Хёджу очень любила своего отца, пока он был рядом и пах шанелевским эгоистом, пока, несмотря на свою страшную школу жизни, всё равно по ночам подтыкал под неё бамбуковое одеяло, пока покупал её любимый фруктовый торт в круглосуточном, над которым они жили, пока разбирал уроки — чертежи, формулы по физике, тексты Шекспира и Басё. Отец любил Басё: — Я раньше служил в Японии, — это Хёджу знала всегда, — и оттуда я привёз всё вот это, — неочевидный взмах рукой в качестве иллюстрации к складу странного оружия и многочисленным техникам ведения боя, — и ещё шрамы. Мы служили по два года, и у меня был сосед... самый непослушный солдат нашей части. Он никогда не выполнял требования комендантов, строил рожицы начальству, отказывался варить рис и чистить картошку. И игры всякие на полигоне устраивал. Ему не нравилась война, но ему нравилось воевать, и я с ним очень дружил, хотя многие считали, что дружба должна проявляться оставленными на невидных местах синяками. Наша дружба была другая. Иногда по вечерам мы оставались единственными, кто не спит, протаскивали в кладовку фонарики и доставали всякую запрещёнку. Книги. Они всегда запрещали нам книги. И он читал мне Басё, пока я не усну. Зачитать тебе моё любимое хокку? И Хёджу так рада слышать, как отец читает: — Красное-красное солнце В пустынной дали... Но леденит Безжалостный ветер осенний. — А что с твоим другом стало потом? — Хёджу тринадцать, и она всё ещё верит в счастливые концовки. — Мы очень дружили. Потом, после службы. Я ради него остался в Японии и... И Хёджу знает: натворил много бед, о которых в тринадцать ей всё ещё рано знать. И она позволяла отцу молчать, потому что она всегда его любила. Пока он был рядом. И в какой-то момент его больше рядом не оказалось. Хёджу помнит, как стояла над его свежей могилой, и ветер смывал ей слёзы, из-за чего казалось, что она не плачет, а просто, сгорбившись, мелко дрожит. Холодно. Когда никто не подтыкает под тебя одеяло перед сном, становится холодно. Хёджу шестнадцать, слишком рано, чтобы терять отца; слишком поздно, чтобы ждать от него ответа на сотни оставшихся вопросов, которые можно было бы задать раньше. Если бы только Хёджу его тогда не любила. Со всей силой, на которое человеческое сердце вообще способно. Со всей храбростью, на которую способна дочь, когда речь идёт об отце, у которого были проблемы не только с законом. Хёджу шестнадцать, и она вздрагивает, когда чья-то тяжёлая рука ложится ей на спину. От мужчины приходит туман и пахнет шанелевским эгоистом. Он здоровается с ней: — Цветы увяли. Сыплются, падают семена, Как будто слёзы... Свет настольной лампы, улыбка отца, надорванный сборник Басё в мягкой обложке, запах мужского парфюма, приоткрытая форточка, разговор про службу. Что с ним стало потом? Ради него остался в Японии. Натворил много дел. Хёджу смаргивает воспоминание, но вместо этого выходят только слёзы, слёзы, слёзы, и ветер грубыми шершавыми пальцами их стирает. Человек нависает: — У меня тоже есть дочь. Только постоять за себя она не умеет. Хёджу сжимается: — А от меня что надо? Человек улыбается, Хёджу — попадает под крыло мафии. [➪] С Чэвон Хёджу, правда, знакомится только после восемнадцати, когда на спине уже перестали затягиваться шрамы, а за спиной — сотня облав. Из Японии Чэвон привозит с собой кучу странных вещей и сладостей, и сама пахнет — сладостью. Из волос вымывается розовый оттенок, на губах лопается земляничная жвачка. Она смотрит на Хёджу так, будто видит перед собой какой-то трофей, который у неё наконец получилось заслужить. Чэвон слушает Марину Диамандис и японское ретро, заставляет Хёджу в час ночи покупать ей холодный чай и готовить ей овсяное печенье. До поры до времени быть на страже Чэвон кажется похожим на то, чтобы быть то ли её гувернанткой, то ли её слугой; пока спустя несколько месяцев работы Хёджу не приходится выгонять из дома непонятных людей, грозящих убить дочь мафиози в какой-то неопределённый следующий раз. После первого прецедента — последовали десятки — Чэвон много плачет и то и дело хватается за Хёджу, то ли пытаясь загородить себя ею от вида входной двери, которую только что проломили, то ли пытаясь обнять саму Хёджу, которая пахнет почему-то мужским парфюмом и совсем не боится того, что только что произошло. Чэвон всё извиняется и извиняется, и Хёджу слегка её встряхивает, утверждая, что не за что тут извиняться. — Это моя работа, — говорит Хёджу. Чэвон грустно шмыгает носом, вытирая лицо: — Я не хочу быть просто твоей работой. Тогда я буду похожа на обузу. И потому они решают попробовать стать друзьями. Хёджу с ужасом ловит себя на том, что совершенно не умеет дружить: до этого у неё со времён средней школы была одна-единственная подруга, Суён, которая научилась водить машину раньше, чем ходить, и подругой для Хёджу стала по той простой причине, что их отцы служили в Японии вместе. У Суён уже в шестнадцать появилась старенькая Камаро, мерзкого цвета блевотины, но машину свою Суён быстро вернула в строй: от отца она получила не только чувство юмора, но и практичный взгляд на мир. Однажды она чуть не сбила на своей Камаро Хёджу, в итоге предложила подвезти и они всю дорогу обсуждали что-то общее, а в конце Хёджу сказала, что у Суён в тачке полный срач. Так они и подружились. Восемнадцатилетняя дочка простого корейского механика и четырнадцатилетняя дочка бывшей правой руки японского мафиози. С Чэвон так не получится: на машине она Хёджу не сбивала, но зачем-то сбила ей дыхание, когда в тот же вечер, когда предложила дружить, уснула прямо на Хёджу. И. И Хёджу честно пыталась подружиться с Чэвон, с дочерью своего босса, который мог спокойно кровью плюнуть ей прямо в лицо, если хоть что-то пошло не по её же плану. Но когда тебе скоро девятнадцать и ты не умеешь любить, подружиться с кем-то, кто тебе очевидно симпатичен превращается в проблему. Эта проблема больше, чем попытки остаться в живых, когда ты слышишь, как в спину тебе кто-то целится; больше, чем моральный аспект избиения старых богатых мужчин, которые где-то перешли дорогу мафии. Хёджу знает, что её отец своим уходом тоже им перешёл дорогу — возможно, даже ту же самую. И что умер не просто так, потому что если бы дело было в здоровье, Хёджу бы разрешили узнать причину смерти. И ещё, что именно по этой причине отец её учил всему, что ему самому известно: сбежать от мафии, когда к этому нет подготовки, не получится всё равно. Почему Хёджу ещё не сбежала — не знает сама. Наверное, потому что когда ты знаешь, ты признаёшь какие-то вещи, но Хёджу никак не хочет признавать того, что чем больше времени проходит, тем больше она влюбляется в Чэвон. [➪] Суён говорит, что Хёджу сегодня какая-то хмурая: — Ты в последнее время всегда такая, когда едешь к Чэвон. Но сейчас даже больше обычного. Неужели избалованная дочка барона хуже, чем начищать ебала каким-то долбоёбам? Хёджу мягко улыбается, будто Суён сказала что-то приятное, и садится в машину, неохотно пристёгивая ремень: — Да дело не в этом. Но Суён была бы не Суён (а значит — была бы плохой подругой), если бы начала расспрашивать дальше. Суён вообще не тот человек, который будет сидеть и вытирать кому-то сопли, она просто несколько раз что-то скажет и ты уже поверишь ей в достаточной степени, чтобы перестать плакать. Проблема в том, что Хёджу пока ещё хочет плакать. Иногда нужно время на то, чтобы себя осознать. И у Хёджу этого времени никогда не бывает. Поэтому расспрашивать приходится самой: — Как ты понимаешь, что в кого-то влюблена? Суён фыркает: — Если ты хочешь признаться мне в многолетней любви, выходит у тебя плохо. Я так и знала, что ты тогда бросилась мне под машину не просто так! Хёджу смеётся, и Суён смеётся тоже, потому что так легко смеяться над неправдой, особенно, когда обе понимают, о чём на самом деле был вопрос. Временами Хёджу смотрит на Суён и видит в ней свою старшую сестру; у Хёджу никогда не было старшей сестры, но если бы была, то хотелось бы, чтобы ею была именно Суён. Они останавливаются перед домом Паков, он почти на окраине города и дорога к нему всегда выходит муторная, тяжёлая. Хёджу знает, что не должна задерживать Суён на слишком долгий срок, потому что уже поздно, ехать назад будет ещё сложнее, но они зависают в захламлённом пространстве Камаро. И Хёджу хочется позволить себе заплакать. Она не плакала с похорон отца: когда её били, когда била она, когда было пусто и одиноко, когда от людей хотелось бежать. Хёджу начинает казаться, что все слёзы приходят лишь от любви. Потому что Хёджу очень сильно любила отца. И потому что Хёджу боится очень сильно полюбить Чэвон. — Но почему? — и по голосу Суён слышно, что она правда беспокоится. Как настоящая старшая сестра. — Разве любить кого-то плохо? Хёджу думает о том, что любить кого-то — подарок, но любой подарок у тебя могут отнять. Она не говорит этого, но зато говорит более объективную вещь: — Потому что это непрофессионально. Если я в неё влюблюсь, я сойду с ума, если не смогу её спасти. А спасти я не могу её только от... — только от людей отца Чэвон. — Разве не должен лидер хотеть отдать дочь своей правой руке? Что меняет тот факт, что это ты? Хёджу думает, что меняет абсолютно всё. Миру смешно, когда девочка влюбляется в мальчика, которого хочет исправить, миру трогательно, когда девочка влюбляется в девочку, ставшую мальчиком, чтобы быть с этой девочкой, и миру противно, когда девочка влюбляется в девочку. Просто другую девочку. В запах её волос после душа, в её вечерние объятия, в её тонкие мягкие пальцы, в изгиб её шеи, в приподнятый от улыбки уголок губ. В её истории — не о далёкой богатой жизни, а о ней самой; такие простые, такие воздушные, такие ещё более далёкие истории. Хёджу ещё так мало знает о Чэвон, но точно знает, что не против. Не против её узнавать. С любой стороны, с какой Чэвон захочет себя показать. Хёджу ещё так мало знает о Чэвон, но точно знает, что это не мешает ей влюбляться в неё. Каждый раз, когда они остаются по вечерам не вместе, Хёджу жалеет, что не может спать рядом с ней — вот, как она понимает, что влюблена. [➪] Дома Чэвон ходит босиком по плитке, мокрые волосы убраны в высокий хвост, лиловая футболка висит почти до коленей, она делает себе зелёный чай с клубникой и лимоном и греет заказанные ещё в обед блинчики с персиковым джемом внутри. Когда она слышит посторонний звук, резко оборачивается и расслабленно улыбается, когда понимает, что это Хёджу. Просто Хёджу. — Привет. Ты сегодня ела? Хёджу кивает, бросает вещи в коридоре и садится за стойку на кухне, наблюдает за Чэвон и сама не замечает, как говорит: — Слушай... У нас дни рождения скоро, я знаю, что я не должна тебе ничего дарить, технически... ты вообще-то моё начальство, но... — Хёджу-йа! — Чэвон смеётся, ставя тарелку на середину стола. — Давай конкретнее. Хёджу шумно выдыхает через нос: — Я хочу подарить тебе катану. Чэвон оборачивается, чтобы Хёджу увидела скептицизм на её лице: — Ты сейчас это серьёзно говоришь? For REAL real? — вздыхает, подвигая под себя высокий стул. — Я же даже пользоваться ею не умею! Хёджу улыбается, вспоминая отца: — Вот и научишься. Чэвон дёргает плечами, сомневается. Она макает блинчик в джэм и качает головой. Всё это время Хёджу за ней наблюдает. — Он мне не позволит. Хёджу фыркает: — И как он узнает? — Ты планируешь сходить за катанами, оплатить их и надеяться, что он этого не отследит? Хёджу-йа, не заставляй меня считать, что ты, — щёлкает пальцами, подбирая слово, — балбеска. — Так уже никто не говорит! — от смеха у Хёджу на лице расцветает улыбка; Чэвон всегда заставляет её улыбаться. — К тому же... кто сказал, что мы их будем покупать? У меня уже есть две катаны, — и тут уголки её губ опускаются. — Я всё равно пользуюсь катаной своего отца, а ты можешь забрать мою. Чэвон прячется улыбку в салфетке. От неё пахнет весной, маслом для тела с сиренью и детским восторгом. Хотя по-детски она себя никогда не ведёт. Может, дело просто в том, что именно детский восторг Хёджу испытывает, глядя на неё, а на Чэвон, вот незадача, всё время хочется смотреть и смотреть. — Хорошо, но я тоже хочу сделать тебе подарок. Сходишь со мной на игровую площадку? Хёджу соглашается, конечно, она соглашается. И после этого Чэвон рассказывает про аниме, которое Хёджу просто обязана посмотреть, и — эй! ты меня вообще слушаешь, м? — показывает видео кардигана, который она хочет связать. Тоже в качестве подарка. — Ты не умеешь вязать. — Но я могла бы! И когда разговор заканчивается из-за желания поспать, Хёджу идёт делать себе ещё кофе, а Чэвон застывает на пороге, не решаясь зайти в собственную спальню. Пальцы у неё чешут дверной косяк и она выжидательно смотрит на Хёджу. — Т-ты потом зайдёшь? Хёджу смотрит на Чэвон через плечо, слабо кивает, взгляд у неё замыливается: — Я же всегда прихожу. Чэвон расслабленно выдыхает: — Хорошо. Да. Эм... просто. Вдруг ты бы хотела побыть одна. Хёджу думает о том, что пока Чэвон существует, быть одной ей хочется в последнюю очередь. И потому она заваривает себе самый крепкий кофе, возле кровати Чэвон кладёт отцовскую катану, ставит чашку на подставку, а подставку на тумбочку, и ложится под одеяло к Чэвон. У Чэвон холодные руки не стесняются залезть к Хёджу под футболку — погреться, у Чэвон горячее сердце не стесняется биться — совсем близко к сердцу Хёджу. Когда Чэвон почти засыпает, Хёджу невесомо оставляет свои сухие губы на её мягком лбу. И Чэвон улыбается, придвигаясь ближе. Этой ночью никто не пытается убить дочь лидера японской мафии, но Хёджу всё равно боится. Сомневается в тысячи вещей. Вся её работа сплошь страх и сомнения. [➪] В день рождения Хёджу просит у Суён машину и везёт Чэвон в парк развлечений. По пути они слушают всё, что предложит Чэвон, и много смеются. Пока. — Я знаю, это хуёвая тема для обсуждения в праздник, но. Хёджу. Мне жаль твоего отца. Я очень его понимаю. Если бы Хёджу не остановила машину до этого, они бы уже врезались во что-нибудь. — Ты о чём? Чэвон пожимает плечами, на ней мятного цвета платье и большое пушистое пальто, из-за чего она выглядит забавно вот так: — Я его помню по детству. Смутно. Всякий раз когда мы приезжали с мамой в Корею, он куда-нибудь нас отводил. Музей. Любимый ресторан твоей мамы. Магазин. Парк. Моя мать не знала твоей матери, но твой отец часто говорил, что они могли бы дружить. И никогда не говорил, что с ней случилось. Мне было уже двенадцать, когда мы перестали приезжать в Корею. И мама тогда уже знала, что люди отца до неё доберутся; она слишком не хотела видеть меня среди мафии. Мы принимали от отца деньги за моё обучение и всё. Я никогда не хотела жить с ним. Ты знаешь, почему он отправил меня сюда и почему думал так долго? Хёджу опустошённо качает головой. — Потому что он увидел, что я нравлюсь сыну главаря какой-то уличной, — Чэвон это будто выплёвывает, — шайки. И он не мог определить: будет выгодно выдать меня за него или нет. Он знал, что я хотела сбежать. И вместо того, чтобы терпеть мой побег, он сам отослал меня в Корею. Как оборванку какую-то, а не родную дочь. Он всё ещё думает, что со мной делать. И я хочу, чтобы ты пообещала мне, что несмотря ни на что. Хёджу, — Чэвон закрывает глаза, — пообещай. Что никогда не причинишь мне вред, если он тебя заставит. Хёджу отворачивается к окну, наблюдает за пятью детьми, припрыгивающими за матерью, которая ведёт их в комнату с кривыми зеркалами. Хёджу вспоминает, как отец тоже таскал её по аттракционам, как катал на своих плечах, пока мог, как он держал её за руку, будто боясь, что кто-то отнимет у него дочь. Теперь Хёджу знает, что он боялся того, что это его у дочери отнимут. Самое ужасное в мафии — её непредсказуемость. Наняли Хёджу, чтобы она потом и правда своими руками убила Чэвон? Или наняли, чтобы Чэвон убила её? Или наняли, чтобы убить их обеих по не бог весть какой причине? Хёджу не хочет разбрасываться вопросами. Не хочу быть заброшенной ответами. Хёджу просто хочет, чтобы у неё была возможность сбежать. — Как я могу убить тебя, когда я... — Хёджу резко моргает и по щеке сбегает слеза. — Когда я люблю тебя. Чэвон поворачивается к Хёджу боком, и Хёджу готовится к волне восклицаний, недовольных вздохов, пальцев у виска. Ничего из этого нет. Они какое-то время просто молчат, и это молчание горит на коже стыдом, главное, что стыд этот вовсе не от любви. — Хей. Хёджу тоже поворачивается к Чэвон. И тогда Чэвон резко подвигается, её руки у Хёджу в волосах, её губы на губах Хёджу, и это ощущается, ощущается, ощущается, и Хёджу хочется плакать, потому что Чэвон такая красивая в этом свете, и губы Чэвон так подходят её, Хёджу, губам, и им вместе так хорошо, так ровно, так правильно. Так чисто. Они сталкиваются лбами и зависают: — Он точно меня убьёт, — говорит Чэвон. — Мы всегда можем убежать. Чэвон качает головой и вытирает слезу: — Не сейчас. — Почему? — Просто... — Чэвон закусывает нижнюю губу. — Не сейчас. Есть парочка дел. Одно из них это, кстати, игрушки из автомата достать, — Хёджу смеётся. — Что? Я тебе такого розового зайца здоровенного вытащу, охуеешь! Хёджу замирает. Чэвон внимательно изучает её лицо. — Почему ты так смотришь? — Потому что я тоже тебя люблю. [➪] Чэвон выигрывает того зайца, и он сидит на заднем сидении, пока они разъезжают по разным местам, которые до этого почему-то не могли посетить. Они один раз заезжают домой, и Чэвон, заходя в дом, берёт с собой зайца и запрещает Хёджу заходить в комнату вместе с ней. И пока Хёджу копошится в ящике с ключами, потому что не может вспомнить, куда бросила ключ от машины, Чэвон с пустыми руками вырастает у неё за спиной, перед носом маяча ключами. — Это было не смешно! Я подумала, я их потеряла. — Раз потеряла, значит, растяпа. Хёджу закатывает глаза, и Чэвон быстро и неожиданно целует её: — На другом выезде из города мотель один есть. Может, мы вообразим, что сбежали? Сделаешь мне подарок? Смотри, какого зайца тебе подарила я! — Я уже подарила тебе катану! — Хёджу тянется за ещё одним поцелуем, нависая над Чэвон. — А ты мне обычного плюшевого зайца. Они целуются и целуются, и целуются. И Хёджу просит Чэвон позвонить в мотель с бронировкой номера. И они целуются на каждой остановке из-за светофора. Целуются на выходе из машины. И как только заходят в номер. И когда валятся на скрипучую старую кровать, пахнущую пылью. И когда дверь номера ногой выбивают. И комната начинает пахнуть шанелевским эгоистом, и Хёджу снова чувствует себя шестнадцатилетней девчонкой, у которой больше нет человека, которого она любит. Человек в чёрном, Парк-ним, никогда не кричит и не объясняет тебе, где ты поступаешь не так. В конце концов, ему самому в жизни это приходилось слышать слишком часто. Он ненавидит войну, но обожает воевать. И, глядя на него, Хёджу готовится к тому, чтобы принять пулю, потому что она слышит скрип его ботинок по полу и чувствует, как он тянет её за волосы, желая поднять её лицо, а в итоге поднимая её всю. Хёджу хочется плюнуть ему в глаз. Хёджу хочется его придушить. За то, что не смог понять её отца, за то, что убил его дважды, — сначала душой, потом телом, — за то, что убил мать Чэвон, за то, что хотел убить родную дочь, за то, сколько грязи заставил после себя убирать после каждого убийства своего врага или должника. Хёджу хочется избавиться от него, потому что если нет тела — нет дела. Хёджу хочется... Она падает назад на кровать, потому что хватка, с которой Парк-ним её держал, ослабевает, следом за Хёджу точно так же падает отец Чэвон. На затылке у него кровавая рана. Чэвон роняет окровавленную вазу, руки у неё трясутся, по щекам градом катятся слёзы: — Он мёртв? Хёджу! Скажи мне, что он мёртв! Хёджу замирает, ей кажется, будто её оглушили, она не понимает, что ей сделать, потому просто поднимает голову своего уже бывшего босса, старается нащупать уже пропавший пульс. И именно в этот момент ей вдруг становится легко. — Они все нас быстро найдут здесь. Валить нам надо отсюда, — и имеет она в виду не только мотель. \ В этой климатической зоне с каждым годом ноябрь оказывается всё более тёплым. Душно, как в сентябре, но в любой момент может пойти слякотный неприглядный снег. В детстве снег был густой и колючий, Хёджу интересно, бывала ли Чэвон в такой сезон здесь. И ещё ей интересно, что именно Чэвон знала про своего отца и его планы. Интересно, как Чэвон поняла, что любит Хёджу. У них две катаны, пистолет, огромный плюшевый заяц кислотно-розового цвета, огромная сумка денег в багажнике, о которой одна из них ещё не знает, и холодный ветер в опущенных стёклах старого Камаро против общей духоты. Это всё как-то отвлекает, Хёджу старается не отрывать взгляд с дороги, но украдкой бросает взгляд на Чэвон. Утренняя уходящая луна в волосах Чэвон кажется совсем тусклой; ярче самой Чэвон не может быть ничего, даже скорое солнце. — Хёджу, — Чэвон перекрикивает дорогу. — М. — Давай об этом забудем. Обо всём, — руки у неё всё ещё в крови. — Прям обо всём? — обычно Хёджу смеётся глухо, но сейчас её смех звонким эхом отдаётся в голове Чэвон. — Помни только то, что я тебя люблю. Я же не помню всё, что было до этого. И после. Хёджу боковым зрением замечает, что восходит солнце; когда солнце становится видным, Чэвон всё равно смотрит не на рассвет, а на Хёджу, прижав пальцы, не отмытые от крови, к губам, будто пытается не сказать чего-то лишнего. Хёджу всё равно это замечает и спрашивает: — Что? Чэвон качает головой: — Я в зайце спрятала кое-что. Свой настоящий тебе подарок. Потом увидишь. Хёджу кивает, облизывает губы, ей кажется, что так было всегда. Пустая дорога, захламлённая машина и Чэвон, которая смотрит на неё вот так. Неважно, откуда и куда они направляются. Важно, что направление у них — общее. Хёджу молчит, но улыбается, и Чэвон тоже молчит, улыбку — прячет в приставленном к губам кулаке. Пальцы пахнут кровью, грязным железом и фактом того, что и Чэвон, и Хёджу больше нечего терять. — Красное-красное солнце В пустынной дали... Но леденит Безжалостный ветер осенний. — Мне казалось, ты не любишь Басё. Чэвон улыбается: — Зато любишь ты. Хёджу хочется сказать. Люблю я теперь только тебя. Она могла бы. Она скажет. У неё теперь столько времени на это впереди.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты