...моя дорогая Эмма

Гет
R
Закончен
25
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Описание:
Эмма всегда боялась смерти. Того, что она может умереть.

Поэтому, наверное, она согласилась на предложение Изабеллы «стать мамой».
Посвящение:
Артам по "маме-Эмме"
Примечания автора:
Обещанный Неверленд. Да, я наконец-то взялась за эту идею, и прошу простить, если не удовлетворю ваши желания. Однако, читайте)
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
25 Нравится 6 Отзывы 3 В сборник Скачать

Эмма

Настройки текста
Эмма всегда боялась смерти. Того, что она может умереть. Когда Изабелла спросила, хочет ли она стать «мамой», Эмма даже не думала, что она может сдаться. Норман ушёл, его отправили, хоть Эмма и не хотела признавать того, что её самый дорогой человек умер. Ей казалось, что она сошла с ума. На людях приходилось держать маску на маске, чтобы Изабелла не догадалась. И дети тоже. Она рассказывала сиротам Благодатного Дома каким образом можно сбежать и спастись. Но сама в эту ерунду не верила. Её вера умерла вместе с последним вдохом Нормана. С его последним «тудумом» сердца. Обледеневшие, стеклянные дорогие глаза и цветок для ритуала гупны снятся ей в кошмарах до сих пор. Приходится замазывать синяки под глазами тональным средством, чтобы дети не испугались. Рыжие волосы отросли уже ниже поясницы, почему Эмма завязывала их в тугой низкий пучок, оставляя косичку, закрывавшую ухо, которое отрезала для того, чтобы «сбежать». Так когда-то делала Изабелла. Смотрелось это по-своему эстетично. Дети любили эти волосы. Перебирали маленькими пальчиками, смеясь, а после снова запуская в волосы своей «мамы» пальчики. А Эмме приходилось только улыбаться, потом торопясь завязать непослушные пряди обратно в гульку. Однако тратить на это приходилось минут двадцать. Дети за это время могли с лёгкостью сбежать из чёртового дома, но не спешили. Они же просто не знали… Что Эмме не нравилось в работе мамой? Если бы вы задали такой по истине идиотский вопрос Эмме, она бы скосила на вас неодобрительный взгляд, смотря с большим презрением и толикой недоумения, а после выдала: — Всё. Неудобные формы «мам», содействия с ужасными демонами, которые, теперь, уже не внушали такого ужаса, что испытала одиннадцатилетняя девочка, лёжа под грузовиком с трупом её названой сестры, из сердца которой торчал ликорис. Нет. Сейчас она, женщина двадцати шести лет, настоящий гений, мама лучшей плантации «Благодатного Дома», не испытывала к ним ничего, кроме апатии и отвращения. Эмоции пропали ещё при обучении на «Маму». Их из юных девочек выдалбливали огромным потоком информации. Вязание, шитьё, вышивка, чтение художественной литературы, поступавшей из мира людей, рисование. Творчество в целом. Это был отдых. А после, после года обучения, детей перестали щадить и стали делать из них монстров. Гигантские реки знаний: стратегии, математика, знание родного языка, умения «читать» эмоции и чувства людей, а также играть на них, да даже тривиальная, казалось бы, игра в шахматы сказывалась на будущем юных «мам» и обычных «сестёр». Учились они в таком темпе десять лет. Десять лет полного Ада и оторванности от мира. Впрочем, эта «оторванность» была всегда, так что Эмме было не привыкать. Ещё хуже сделалось тогда, когда она забеременела. Как создавались дети им рассказали ещё на первых уроках. Рассказали теоретически. Но ни слова не было про боль. И когда рожаешь, и когда с тобой занимаются своеобразной «любовью». Твоё согласие не нужно. Монстрам вообще плевать на чувства ничтожных людишек, в её случае, девушек, ставших женщинами. Для «этого», как оказалось, специально выращивают парней, а после дают твёрдую задачу: зачать ребёнка. И никому не интересны твои эмоции. Главное — еда. Будущая, правда, но и это никого не интересует. В будущем, или в настоящем — без разницы. Главное, чтобы Королева была довольна новопоступившим деликатесом. А на всё остальное — плевать. И вообще, почему кого-то это должно волновать? Ты — мясо, сиди и не вякай, благодари же Бога за то, что живёшь. И, опять же, никого не интересует то, в каких условиях ты живёшь. Датчик на сердце ощутимо тянет его вниз, заставляя почти отсчитывать время до своего конца. Но никто не знает, умрёшь ты сегодня или завтра, а, может, через неделю. Дети шумят, какофония голосов постоянно пытается настойчиво вывести Эмму на слёзы, а нововыявленная шизофрения трещит о том, какая ты, Эмма, ничтожная. Каждый Божий день. Каждый божий день Эмма обязана ухаживать и оберегать детей от порезов, переломов, даже самых маленьких ран, которые могут повлечь за собой инфекцию, в последствии коей ребёнок умрёт. И её накажут. Убьют. Включа тот самый датчик, нажав длинными ногтями, смутно напоминающими пальцы людей, на красную кнопку прибора. Эмма должна жить в постоянном страхе за свою жизнь. И её ребёнка. Изабелла. Маленькая Изабелла, к которой нельзя, категорически нельзя привязываться. Имя выбиралось недолго. Эмма сразу для себя решила — будет девочка. И своеобразное «решение» было правильным. Девочку в первые минуты рождения она держала с нескрываемым интересом, болью, а также огромной ностальгией. Но, заглянув в зелёные глаза, Эмма поняла — с именем не ошиблась. На неё смотрел буквально взрослый человек. Вундеркинд. Будущая гордость, над которой будут проводиться эксперименты кланом Ратри. Её по-настоящему удочерят. Потом девочку забрали с рук матери, унося «нумеровать», одевать, вставлять датчик в маленькое, крохотное ушко… А матери оставалось лишь тихо глотать слёзы в одиночестве, вспоминая Нормана. Дорогого Нормана и Рэя, с которым вполне могла убежать. Но испугалась. Каждые два-три месяца — отправка очередного ребёнка, а их несметное количество. Отправка — встреча с монстром, демоном. Снова ритуал Гупны. Ностальгия. Воспоминание прошлого. Чувство вины, захватывающее с головой. А потом — снова истерика в подушку. Синяки под глазами. Так случалось каждую отправку. Сегодня, девятнадцатого июня, случится тоже самое. Девятнадцатое июня — день рождение и день начала рабства Изабеллы. Её маленькой, двенадцатилетней дочери. Она, наверное, давно об этом догадалась. Однако Эмма ни разу не видела у неё на лице и капли слёз. За все двенадцать лет. Лишь улыбка, довольная, радостная, постоянно сияющая на лице. Притворяется, наверное… Эмме хотелось сжать Беллу в объятиях, никогда не отпуская, даже не пытаясь посмотреть на непонимающее лицо дочери, а просто моча слезами её белоснежную форму. Та, вероятно, погладит нерадивую мать по голове, сказав, что всё будет хорошо. А Эмме останется ещё крепче сжать руки на талии любимой дочери, к которой, всё-таки, привязалась, уткнувшись той в живот. А тело Эммы будет трястись в судорогах от истерики и нервного срыва, что произошёл. А Изабелла наверняка оттолкнёт надоевшую капризничать мать и пойдёт по своим делам, к друзьям. А Эмме останется лишь срывающимся голосом произнести: — Иза-… Изабелла… На это дочь не обернётся, пусть и вздрогнет от неживого голоса матери. После, Эмма, поддаваясь истерике, издаст истошный вопль, закрыв рот подушкой, чтобы дети не услышали. Эмма ненавидит просить о помощи. Она, скорее, любит помогать сама, не надеясь на кого-то. Доверие — штука крайне хрупкая. У Эммы доверие к жизни испарилось после смерти Нормана. Поэтому она предпочитала делать всё сама. В этот раз она доверилась Изабелле. Но она оттолкнула маму, и так называемое «доверие» Эммы исчезло навсегда. Оно исчерпалось. Заслужить его, кажется, не может даже Бог. Хотя… Норман. Норман может. Если не он, тогда кто? Но Норман мёртв. Шизофрения кричит о том, какая Эмма наивная. — Наивная, наивная, какая же ты наивная, ха-ха-ха-ха-ха! Шизофрения смеётся безумным смехом, а рыжей остаётся зажимать уши, хоть и зная, что этим потусторонний голос не заглушить. Вечер. Чёртова ночь настала слишком быстро. Изабелле идёт новая, временная форма для отправки. Она с грустью смотрит на свою мать, стеклянными глазами. Как у Нормана во сне. Эмма встряхивает головой. Опять ненужные воспоминания полезли в голову потоком, что остановить почти невозможно. Зато возможно оттянуть. Эмма смотрит на Изабеллу, взглядом говоря: «Пойдём». Девочка кивает. Она долго прощаться не любит, оказывается. «Мама» плантации номер три всячески хотела замедлить отправку. Шла медленным шагом, напевая какую-то песню, разумом понимая, что если они не поторопятся — скандал неизбежен. Но дочь… Свою дочь отдавать не хочется. Не хочется, чтобы ещё один дорогой человек умирал. Эмма уже перед воротами резко обнимает Изабеллу, а та лишь легко улыбается. — Прости меня, мам. Эмма не верит своим ушам. Впервые. Потом ошалело смотрит на дочь. А после слёзы сами катятся из глаз, улыбка сама сияет на лице. Изабелла впервые назвала её «мамой». Неужели это так приятно? — Изабелла… Ты… Ты тоже меня прости. За всё… Девочка улыбается. Искренне, кажется. Эмме хочется в это верить. За воротами стоит машина. Грузовик. Демонов не видно. Значит, Глава Клана сам удостоил Изабеллу своим личным приездом? Вот это сюрприз… В плохом смысле. — Здравствуйте, Глава Ратри. Ровный, холодный голос Эммы разнёсся по коридору с высокой аркой. Изабелла заглянула в дверь. — Мам, мам! Эмма дёрнулась. С непривычки. Через секунду появилась у той двери, которая вела в проход. Про него знали, наверное, самые знатные. И «мамы», разумеется. Он вёл к огромному дому «Ратри». — А? Чт-… Эмма заглянула в проход, светя грустной улыбкой. Лучше бы она не смотрела в этот чёртов коридор. Норман. — Нор-… Норм-… Норман?.. Язык заплетался, а Эмма ошалело наблюдала за тем, как её друг детства легко улыбнулся, после снова сделав напыщено-равнодушный вид. — Я тоже рад тебя видеть, шестьдесят три сто девяносто четыре. Холодный голос будто окатил ледяной водой с ног до головы. Женщина потрясла головой. Схватившись за рыжие локоны, снова выбившиеся из причёски. Субординация. Точно. — Глава Клана Ратри. Эмма поклонилась в знак извинения. Уже механически. На лице читалась лишь апатия и равнодушие ко всему. Но внутри кипела магма. Лава. Однако «мама» уже автоматически делала всё. Это вдалбливали в их мозги, дабы запомнили и не забывали никогда. На сколько градусов надо поклониться, каким тембром, интонацией это говорить. Изабелла наблюдала за театром одного актёра с интересом, через минуту выдав: — Мам, ты знаешь этого дядю? Она сказала это с максимально невинным видом. Маска Эммы порвалась окончательно. Но женщина пыталась поправить её, руками прикрепляя на законное место. Опозориться нельзя. Иначе — смерть. Эмма надломлено улыбнулась. — Это — Глава Клана Ратри. Твой будущий папа. Изабелла выпучила глаза. — Он на тебе женится? Норман хмыкнул. Эмма, пребывая в прострации, положила руку на шею, нервно улыбнувшись. Слёзы должны были вот-вот прокатиться из глаз, представляя слабость. Прямо перед Норманом. Позор. Эмма сно улыбнулась уберя ту улыбку. Грустно, надорвано. Отчаяние пылало на лице, тщетно пытаясь скрыться от проницательных глаз Нормана и Изабеллы. — Нет. Слово было произнесено быстро, так как истерика подступала, а шизофрения заботливо подкидывала картинки из кошмаров. Мёртвый Рэй. Норман. Изабелла. И в груди у каждого цветок ликориса. Цветка смерти. Красной, противно-бордовой паучьей лилии. — Вы… Идите… Изабелла, наверное, хочет познакомиться с отцом. Прощайте. Эмма механически повернулась, быстро выйдя из помещения под якобы недоумевающие взгляды самых дорогих для неё людей. Норман жив. Она его почти выпнула с порога вместе с дочерью. Со своей дочерью. Дверь отвратительно хлопнула. Эмме было абсолютно плевать на этикет, на то, что она может умереть из-за доноса Нормана. Плевать. Совершенно. Женщина, в душе ранимая девочка, скатилась по скользкой и грязной стене, заляпанной в крови детей. Потолок неизменно протекал. А у Эммы было чувство дежавю. Они наверняка уже ушли. Рыжая обняла коленки руками, уткнувшись в них носом. Хотелось истошно завопить. Закричать, поистерить, покапризничать. Но нельзя. Ни в коем случае. Надо возвращаться к-… Темнота быстро заволокла сознание, стоило резко встать. Тело бесформенно упало на землю.

***

Пик Пик Пик В помещении было тихо. Больница клана Ратри вообще была тихим местом. Сюда мало кто захаживал, а если и ходил — то по крайне серьёзной причине. Эмма впервые лежала в больнице. Рожала она в не слишком подходящих условиях. Больницей там и не пахло. Белые стены, такого же цвета кафель на полу. Стерильно, чисто. Аккуратно. В стиле Нормана. Эмме было… Приятно? Не мешала даже неудобная капельница в синей выступающей вене на руке. Но она также не мешала оставить постель, тоже кристально-чистую, и подойти в окну. Пахло летом. Какое сегодня число?.. В палату кто-то вошёл, а после быстро выбежал. Медсестра, видимо. Оповещать, что Эмма, наконец-то, очнулась. Женщина сидела на подоконнике, вдыхая запах летнего солнца и сырой травы. Где-то, совсем рядом, ходят монстры и демоны. Они абсолютно точно съедят её, стоит выйти из больницы. Священного места, в которое им путь закрыт. Эмма хотела спрыгнуть из окна, на зелёную траву, как в детстве. Как когда-то это делали они с Рэем и Норманом. Как это делала её любимая дочь. Выбежать, выскочить из огромного окна во всю стену. На свободу. На такую манящую и далёкую свободу. Без Демонов. Без датчика, тянущего сердце вниз. Без верной спутницы — Смерти. Но с Норманом. Хочется взлететь и ничего не бояться. Но, к сожалению, такое простое желанием осуществить невозможно. Датчик не уберут. Эмма обессиленно упала на стену. Рука устало прикрыла глаза, что уже не могли выжать из себя слёз. Интересно, она плакала во сне? И видел ли это Норман? Хотелось сжечь свою душу. Чтобы она превратилась в бронзу. Камень, не умеющий чувствовать. Лучше стать пустышкой, чем ощущать эмоции, постоянно наполняющие тебя. Стать куклой, полезной марионеткой, управляемой Демонами. Рыжие волосы лезли в глаза, мешая смотреть на лужайку. Эмма резко захотела выкинуть какую-нибудь штуку. Проскочила шальная мысль отцепить капельницу и встать на подоконник, выпрыгнуть из окна на втором этаже и бежать. Бежать что есть мочи, убраться из этого места и мира в целом. Лететь вольной птицей. Попробовать на вкус свободу. Эмма чуть приподняла уголки губ. Ага, как же. На что она надеется? Судьба — такая штука, она как вода. А дети из приютов — камень. Западня закрывается, как только они захотят кинуть камень в воду — попытку сбежать. Камень всегда попадает в центр круга. Сколько не бросай. Откуда не бросай. И этот камень всегда идёт ко дну. Ничего не проходит бесследно. Пусть уж она в одиночестве встречает холодный рассвет каждый день, чем Рэй и другие не выжили бы. Она тогда хорошо поступила, вырывая из его рук спичку. Чуть-чуть — и произошло самоубийство Рэя. И тогда она бы осталась одна. Совсем одна. Слёзы снова заволокли глаза. «Прощайте, удачи вам!» Вот, что она крикнула, обрезав трос из простынь, удерживающий вешалки из раздевалки. Дети не пострадали. А её отправили, чтобы стать «мамой». Изабелла тогда подошла, отчаянно улыбаясь, обнимая её, Эмму, которая осталась. И Изабелла тогда явно что-то вспомнила. И Рэй тоже тогда обернулся с отчаянием смотря на надломленно улыбающуюся подругу, находящуюся в объятиях матери. Истерика неприятным комком подступала к горлу. Слёзы всё равно уже текли из глаз. Так что, Эмма позволила себе поплакать, тихо всхлипывая. Как маленькая девочка. А ведь казалось, что слёзы уже выплаканы. Эмма вздрогнула, ощутив на плече мужскую руку. Рэй присел на подоконник. — Плачешь, значит. Женщина отвернулась. — Не плачу. — выдала Эмма. Рэй усмехнулся, взглянув на подругу детства. А потом обнял. Диалог быстро перестал быть нужным. Но чувство вины терзало. Ещё с двенадцати лет. — Прости… Я… Я думала, что вы все погибли. Прости. За всё. Рэй потрепал её по волосам. Ностальгия дала о себе знать. Эмма ухватилась за одежду мужчины как за спасательный круг. Частичку света в прогнившем мире. Старые кадры догорали до тла, а им занимали место тёплые объятия друга. Эмма уснула. Впервые уснула спокойным сном. Без кошмаров и видений ликориса в сердцах близких.

***

Женщина проснулась через день. Медсёстры так сказали. Дико хотелось есть. Наверное, надо нажать на ту кнопку? Шизофрения твердила именно так. Всё-таки, иногда она может быть полезной… Образовалась она из-за переживаний и терзаний по поводу смерти друзей Эммы. Она не помнила, в какой момент, однако могла назвать предположительное время. В «школе» для «мам». Стресс, причём на фоне математики и сидячей работы, которую Эмма терпеть не могла. Каждый день — недосып и кошмары. Они сделали своё дело. Образовалась некая «вторая» Эмма. Она смеялась над ней, но злиться на саму себя не получалось, а вот ненавидеть… Это получалось просто. Рыжие локоны хотелось обрезать, но воспоминая Нормана, что постоянно твердил о её волосах, не давали сделать это. Хоть воспоминания и были пластиковыми, но всё же родными и любимыми. Капли тепла, помогающие жить. Поэтому она старалась и училась на высшие баллы, учителя и воспитатели нарадоваться не могли на Эмму. А она… Она училась ничего не чувствовать. Но не получалось! Как только снился кошмар — истерика. Как только отправляли ребёнка — истерика. Слёзы, смех — всё смешивалось. Она понимала, что стала ненормальной. Излечить это могли только Норман и Рэй. — Эмма. Она вздрогнула, пропустив тот момент, когда Норман вошёл в палату. Пустым взглядом посмотрела на Него. Улыбнулась. Механически, сломлено. В голове крутился вопрос: «Почему?» Но задать его было нельзя. Чёртова субординация. Норман, будто прочитав её мысли, легко улыбнулся и заметил: — Можешь неофициально. Здесь можно. Эмма быстро вскочила с кровати и подошла к Нему. Обняла. И отметила про себя, что он стал выше её на десятка два сантиметров. Прижалась сильнее, уткнувшись носом в грудь. Без слов. Вот так просто. А потом прошептала тот вопрос, тревожащий её: — Почему? После почувствовала руки на своей талии. Вздрогнула. — Не было возможности… — подумав, он добавил, — твоя дочь очень похожа на тебя. Эмма ощутила, что краснеет. Сжала сильнее. — Зачем? — Хотел тебя увидеть. Женщина потёрлась носом о Его грудь. Расслабилась в конец. А Норман, казалось, даже не был против. Наоборот, «за». Мужчина выдохнул: — Есть разговор… Эмма поняла с полуслова. Разомкнулс объятия с явной неохотой, недовольно, так по-детски смотря на Него. Даже с толикой обвинения. На это Норман улыбнулся. — Помнишь… Изабелла спросила выйдешь ли ты за меня замуж? Эмма подавилась воздухом. Что?.. — Тебя интересует то, что я чувствую на самом деле?.. Он кивнул. — Отвечу: «Да». Норман расцвёл на глазах. В глазах блистала несусветная радость. Шизофрения смеялась, говоря, что он врёт. Хотя, теперь смеялась Эмма. Она улыбалась. По-настоящему. Как улыбалась тогда, в детстве. А Нормана резко захотелось поцеловать. В его улыбку. Лёгкую, спокойную, чуть флегматичную. Но родную. Любимую. — Можно тебя поцеловать? Вопрос сам вырвался. Эмма тут же покраснела, осознавая, что сморозила. Тут же начала паниковать. Блондин снова улыбнулся, произнеся: — Конечно, моя дорогая Эмма.
Примечания:
Так. Наверное, надо описать ситуацию, в которую попала Эмма.

Во-первых, сбежали из приюта только Рэй и дети, начиная с пяти лет. Во-вторых, она думала, что Норман умер. В-третьих, Эмма согласилась на предложение Изабеллы стать "Мамой" Благодатного дома. Это, вероятно, вы сами уже поняли. На этом всё. Как они сбежали - для этого делаю специальные воспоминания, т.к. канон здесь не преобладает. Да.

Кто заметил отсылку к другому аниме - молодец) и некоторые песни тоже, ага)

И да. Я знаю, что Эмма в этом фике очень противоречиво действует. Но позвольте объяснить. Она психически больна, что вы ещё хотите? Её "шиза" прогрессирует, почему она думает не о том, чтобы бороться, а сдаться. Вот.

**Мне интересно, что вы об этом думаете!!!**
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты