Цветёт апрель

      Когда на голове измученного Пятого расцветают цветы, Пятый жалеет лишь о том, что не может употребить их в пищу. Ядовитые нарциссы оплетают его голову белоснежной короной, красивой и абсолютно бесполезной. Единственное светлое пятно на фоне сгоревшего мира. А Долорес нравится. У Долорес на голове цветы не цветут (возможно, они не цветут потому, что она, чёрт возьми, не живая), но это не имеет ровно никакого значения. В разрушенном мире соулмейтов не осталось. Как и цветов, впрочем.       Пятому бы выжить в выжженной пустоши, а не забивать голову ненужными вещами. И всё-таки, холодными вечерами, когда заснуть без риска умереть во сне невозможно, он кончиками пальцев касается нежных лепестков, не опадающих даже от сильного ветра, и думает, как бы всё обернулось, если бы он не был здесь. Кем бы был его соулмейт? Как бы они встретились? Пятый далёк от сентиментальности, сентиментальность из него выбил отец, кажется, ещё в младенческом возрасте, но эти мысли, как и мысли о семье, не дают ему лечь и сдаться. Пятый должен выжить. Пятый должен вернуться. Долорес говорит, что это правильно. И Пятый ей верит.       В книге Вани уже давно нет ни единого пустого места. Пятый считает, считает, считает. Пишет углём, пачкая пальцы в чёрном, ищет все возможные варианты. У него не выходит, и он начинает снова. Раз за разом. И по кругу. Долорес говорит, что где-то тут ошибка, где-то он сосчитал неправильно, но из года в год Пятый не может её найти. И не может сдаться. Хочет в отчаянии вырвать себе пару прядей, а натыкается на нарциссы и воет диким зверем. Пятый не имеет права впадать в отчаяние, не имеет права быть нерациональным. И продолжает расчёты — углём на осколках бывшего дома. Он должен вернуться домой. Ради своей семьи. И — хоть раз в жизни — ради себя.       Одиночество сводит с ума, но Пятый всё ещё в состоянии сохранить рассудок. Долорес разговаривает с ним, отвлекает от гнетущих мыслей и очередной неудачи, и он ей благодарен. Всегда будет благодарен. Выживать с каждым годом всё сложнее и, одновременно, легче. Организм привык к отвратительным условиям постапокалиптического мира, но пищу приходится искать всё дальше и дальше. Хоть какую-то. Долорес морщится от запаха жареной крысы (вот уж кому Апокалипсис не помешал плодиться), но молчит. А Пятому лишь бы выжить. Лишь бы бесславно не сдохнуть.       Когда его находит Куратор, Пятый уже готов сдаться. Ошибка в уравнениях не находится, а измученный постаревший организм даёт обидные сбои. И с этим Пятый ничего не может сделать. Ему не тринадцать, не восемнадцать и не тридцать — пятьдесят с лишним. Считай, что старик. Но мир словно бы делает ему подарок (возможно, последний), посылая Куратора. Или, наоборот, проклинает. Пятый не может решить.       — Какие красивые цветы, — она улыбается (скалится) своими красными губами, протягивает руку, чтобы притронуться, но Пятый не даёт. Хватает руку на полпути, смотрит в азартно сияющие глаза напротив и сжимает её до хруста. Не трогай, говорит. Не смей. Куратор, к её чести, больше и не пытается. И переводит тему к тому, зачем она, собственно, явилась ему.       Стать киллером. Стать убийцей. Топить людей в крови только потому, что их существование мешает временной линии быть такой, как задумано. Убивать обычных людей. И не иметь права на ошибку. Позволить вживить себе маячок под кожу, чтобы быть контролируемым — Пятый ненавидит контроль — и чтобы его могли найти на другом конце мира. Куратор обещает хорошую зарплату, медицинскую помощь и, после всего, щедрую пенсию и спокойную жизнь где-нибудь в 50-х. Куратор обещает жизнь. Пятому плевать на свою жизнь, но Пятому нужно вернуться назад, к своей семье, раньше, чем он сдохнет. Пятый не уверен, что сможет жить дальше в таких условиях. Пятого, вообще-то, воспитывали чёртовым супергероем. И всё же.       Несколько десятков лет назад он похоронил свою семью. Несколько десятков лет назад на его голове зацвели ядовитые нарциссы. И если работа в чёртовой Комиссии хоть немного повысит его шансы на старости лет вернуться в прошлое и всё исправить… Пятый соглашается. И Куратор улыбается приторно-ласково, протягивая руку. А Пятому кажется, что он продаёт душу Дьяволу. Но не страшно. Когда-нибудь он вернёт её себе с процентами.       Не то, чтобы Пятому нравилось убивать людей. Особенно тех, кто ничего не сделал для того, чтобы заслужить смерть. Возможно, Пятый не выглядит как человек, который может испытывать сочувствие и сожаление, но он является таким человеком. Единственное, что каплю успокаивает его, это слова Долорес о том, что этих людей бы всё равно убили. Не он. Другие. Но у него хотя бы есть достаточная причина для этого. Или он сам себя этим оправдывает.       Однажды Пятый убивает одного соулмейта на глазах у другого. Для того, чтобы иметь призрачный шанс однажды посмотреть в глаза своему.       — Кто же твой соулмейт, Пятый? — спрашивает Куратор однажды, задумчиво наблюдая за тем, как мужчина с оттенком брезгливости отмывает кровь с кожи. У неё самой на голове цветов нет, но Пятый не спрашивает. — Чертовский везунчик. Был.       Везунчик.       Пятый смотрит на красную воду, стекающую по его рукам и по стенкам раковины, и закрывает кран.       Можно ли назвать везунчиком человека, в соулмейты которого достался убийца?       В любом случае, Пятому нет времени занимать голову такими глупостями. Пятый убивает людей, а в свободное время пишет формулы. Много формул. В книжке Вани, на земле, на стене, на руках. Любым попавшимся под руку пишущим средством. Чем угодно. Куратор либо не замечает, либо делает вид, что не замечает. Пока он делает свою работу и не дёргается, чтобы не стать чужой работой, всё в порядке. Но Пятый знает, что это пока. Стоит только ему удачно вернуться в прошлое, и Куратор натравит на него своих псов. Ничего личного. Это, всё же, её работа.       И момент, когда опасностью для временной линии становится сам Пятый, наступает неожиданно скоро. Он находит ошибку. Одну маленькую ошибку, которую и не заметишь даже. Которую он не замечал на протяжении сорока пяти лет. От волнения дрожат пальцы, и Пятый исправляет формулу, чувствуя, как сердце бьётся в глотке. Он никогда не был набожным, но.       Боже.       Боже, он сделал это.       На Кеннеди становится плевать. Не убьёт он — убьёт кто угодно другой. Пятому всё равно. Сейчас ему нужно вернуться. Сейчас он может вернуться.       Портал синеет ядовитой вспышкой в бледном мире 1960-х годов, и сквозь дымку Пятый видит их. Свою семью. Повзрослевшую, но всё такую же родную и знакомую на подсознательном уровне. Сколько лет прошло в их мире? Для Пятого прошло сорок пять лет, он уже старик и годится им в отцы. Примут ли они его? Узнают ли?       Неважно.       Пятый делает несколько трудных шагов вперёд, видя, как под давлением пространства с его головы впервые отрываются белые лепестки. Всё больше и больше.       Неважно.       Пятый падает, слыша, как позади захлопывается пространство.       И невольно касается пальцами волос.       В которых нарциссов больше нет.       Становится неожиданно больно. И сердце замирает где-то в глотке, когда Пятый поднимает глаза и рассматривает удивлённых братьев и сестёр. У Лютера и Эллисон на голове цветут дельфиниумы (кто бы мог подумать, что они соулмейты?), у Диего — белый клевер, у Вани — лаванда. А у Клауса…       У Клауса в тёмных кудряшках путаются нарциссы.       Белые.       Пятый сглатывает. И ничего не говорит об этом.       В его волосах нарциссов больше нет.

***

      Нарциссы возвращаются очень скоро, только в этот раз первой замечает это Ваня. Пятый приходит к ней, как к той, кто всегда его понимала и всегда поддерживала, и рассказывает. О будущем, об апокалипсисе. А она протягивает руку, касаясь чего-то на его волосах и заставляя подавиться собственными словами. Долорес здесь нет, однако Пятый словно слышит её смех.       — Они вернулись.       В этот раз ядовитые нарциссы полезней, чем в первый. Потому что Ваня действительно теперь верит, что Пятый прожил много лет там, в будущем. Но Ваня всё ещё не верит в Апокалипсис. Она не говорит об этом, но в её глазах Пятый видит сомнение — и этого достаточно, чтобы он отстранил её руку от своих волос. И ушёл. Хотя хотелось остаться.       Ваня, конечно, не глупая. И она знает, кто его соулмейт. Пятый и сам знает. Клаус. Это бедствие с кучей психологических болячек и ещё с большей кучей зависимостей. Его брат. Не по крови, но брат. Которого он успокаивал в детстве, держал за руку после часов в закрытом склепе, позволял себя обнимать и за которым присматривал сильнее, чем за Ваней. Может быть, уже тогда Пятый и Клаус подсознательно понимали, кто они друг для друга?       Пятому бы сейчас сознательно решить, кто они друг для друга. Есть и будут.       Цветы в волосах — лучшее доказательство своего совершеннолетия. Даже если на вид ему не дашь и шестнадцати. По-крайней мере, бармену в каком-то дешёвеньком баре их кажется достаточно для того, чтобы продать Пятому алкоголь. И Пятый пьёт. У него, вообще-то, нет на это времени, Апокалипсис дышит в затылок, но Пятому надоело бежать всё время. Все эти сорок пять лет. И Пятый хочет хоть немного отдохнуть от бесконечного движения.       Только вот третий бокал виски уводят прямо у него из-под носа. Неизвестному везёт, что Пятый слишком устал, чтобы кого-то убивать — особенно перед кучей свидетелей. Когда неизвестный садится рядом, а Пятый переводит взгляд на него, оказывается, что неизвестным всё это время был Клаус. С чёртовыми белыми нарциссами в волосах. Такими же, как у него.       — Кто бы мог подумать, что малыш Синко окажется моим соулмейтом, — Клаус справляется с удивлением неожиданно быстро и улыбается совсем по-мальчишичьи, как не улыбался, наверное, с детства. Пятый дёргает уголком губ в ответ и возвращает себе стакан. Только пить уже не хочется.       — Отвали, Клаус, — беззлобно отмахивается он, всё-таки выпивая. Горько. Но тепло распространяется по всему телу, и Пятый довольно вздыхает. Хорошо, возможно, этот вечер он всё-таки проведёт с пользой. С Клаусом в любом случае надо было поговорить. И, раз уж ему не пришлось для этого для начала вытаскивать брата из притона, то стоит этим воспользоваться. — Нарциссы бесполезные цветы. Их даже не съешь.       Клаус всё ещё улыбается и наполняет его стакан. То ли для того, чтобы отобрать самому, то ли для того, чтобы споить старшего (младшего?). В итоге к стакану не притрагивается никто.       — Всё было настолько плохо? — с искренним интересом спрашивает Четвёртый, укладывая голову на сложенные на столешнице руки. Пятый ведёт плечом. Потому что всё было не плохо. Отвратительно. — А я рад, что ты оказался моим соулмейтом. В смысле, ты шестидесятилетний мудак и псих в теле ребёнка, но… а можно я тебя поцелую?       — Кто из нас тут ещё псих, извращенец, — фыркает Пятый, чувствуя неожиданное тепло где-то внутри. Не от алкоголя. Что-то приятное, чего он не чувствовал на протяжении долгих десятилетий там, в локальном филиале Ада.       Клаус только смеётся и целует его, но уже после того, как они выходят из бара. Почти целомудренно касается губами губ, словно старается не спугнуть дикого зверя, и зарывается пальцами в его волосы. Пятый целует в ответ, чувствуя, как какой-то тугой узел внутри расплетается, когда пальцы Клауса бережно касаются лепестков нарциссов.       И Пятый ему это позволяет.