Двое бывших на съёмной квартире, не считая кота

Слэш
PG-13
Закончен
85
Размер:
Мини, 12 страниц, 1 часть
Описание:
Куроо ошарашенно смаргивает и неуверенно усмехается. Расстаться из-за кошачьего дерьма с любовью всей жизни. Что, простите? Серьёзно? Вот прямо сейчас, сразу и без подготовки?

Но их «не туда» начинается, конечно, не с этого.
Посвящение:
Ди и Пёрышку — двум ярым фанатам КуроЦуки в моей жизни, спасибо, что вы есть.

Лави-сан — за любовь к Яку.

Фракир — за любовь ко мне.
Примечания автора:
Да-да, не пытайтесь понять происходящее. Просто смиритесь с ним.

1. Тут были попытки в юмор, но вышел стёб.
2. Мимокрокодилят столько, что страшно подумать.
2.1. На заднике есть намёк на ИваОй.
2.2. Яку крут.
2.3. …без преувеличений: Яку крут.
3. Сусу в переводе с японского — сажа.
4. Аргентинские тегу классненькие.
4.1. …но пресмыкающихся я не люблю.
5. Тысяча и одно тупое сокращение имён от Ойкавы.
6. К романтике эта работа имеет весьма и весьма отдалённые отношения.
7. ЗДЕСЬ НЕТ БОКУТО И АКААШИ.
7.1. И от этого моя душа плачет, но что поделать? Зато есть Яку и Ойкава.

Всем приятного прочтения, котики!

И мы снова в "Популярном", котики:

17.02 — 15 место в фэндоме
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
85 Нравится 15 Отзывы 15 В сборник Скачать
Настройки текста
      — Куроо, я так больше не могу, — цедит зло Цукишима, с вызовом вскинувшись. — Давай уже просто расстанемся.       Тецуро ошарашенно смаргивает и неуверенно усмехается. Расстаться из-за кошачьего дерьма с любовью всей жизни. Что, простите? Серьёзно? Вот прямо сейчас, сразу и без подготовки?       Но их «не туда» начинается, конечно, не с этого.       Начинается всё — ожидаемо — семнадцатого дня месяца симоцуки шестого года эпохи Хэйсэй. Нет, наверное, с двадцать седьмого дня месяца нагацуки восьмого года эпохи Хэйсэй. Или с падения Трои. Крушения Вавилона. Затопления Атлантиды. Дня изобретения мятной карамели. А вообще, конечно, всё началось с грёбаного Большого Взрыва, и сути это, к сожалению, не меняет.       Если отбросить сантименты и перейти к голым фактам (Куроо терпеть не может что-то голое, если это не его парень. Упс, бывший парень), всё начинается ещё немного позже. Во вторник — Куроо говорил, как сильно он ненавидит вторники? — девятнадцать месяцев и девять дней назад, когда Куроо Тецуро сдуру предложил Цукишиме Кею встречаться. Тот, рассеянно поморгав, в свою очередь, устроил ответную каверзу и, да-да, согласился.       Полтора года, один месяц и девять дней они прекрасно, потрясающе и великолепно живут вместе: душа в душу, селезёнка в печень, заточка (метафорическая, но сарказм Кея зачастую именно так и ощущался) в почку. У них просторная съёмная двушка, чудесный пушистый чёрный кот по кличке Сусу, рота динозавров на полке в спальне (перед которыми Куроо серьёзно стыдно, каждый раз, когда он раздевает Цукишиму) и три горшка с фиалками, спасённых ценой множества жизней (в основном нервных клеток) от безответственной и карающей длани Хинаты, на кухне. Ну то есть много ещё чего, например: клубничный лубрикант; купленный со скандалом и шестью проклятиями ёршик для унитаза; пробка для ванной с присоединённой к ней жёлтой уточкой; коллекция магнитов из котокафе; восемьдесят два выпуска Джампа. И так список можно продолжать бесконечно.       А теперь из-за кошачьего дерьма им придётся долго и муторно его, совместно нажитое имущество, делить.       Наверное, виноват всё же не Сусу со своими отходами жизнедеятельности. И даже не Куроо, который почему-то замешкался и не убрал их раньше. Нет, всё-таки Куроо, но вряд ли дело именно в дерьме.       Наверное, они мало работали над отношениями, у Цукишимы стресс на работе и дефицит ванадия в организме, Меркурий не в том доме, а ещё сегодня вторник (и плевать, что, на деле, четверг).       Блядь! Серьёзно?!       Куроо изгибает бровь, взяв себя в руки:       — И из-за этого ты готов расстаться, Цукки?       Тецуро честно проглатывает, что причина для расставания не просто так себе, а очень, очень хуёвая. Когда вот Кей забыл про их годовщину и вернулся с работы в одиннадцать вечера, Куроо ничего же не сказал, хотя приготовил романтический ужин (и не только) и ждал до последнего. Несмотря на то, что у него на следующий день стояли сутки.       Правда тогда Цукишима целую неделю к ряду, когда у Куроо не выпадали смены, приносил ему кофе в постель и почти не язвил, однако… Ну, блядь, серьёзно?! Кошачье дерьмо или просранная годовщина?!       — Абсолютно, — заявляет Кей надменно, сверкнув линзами очков.       — Отлично, — пожимает плечами Куроо, хлопая себя по карманам штанов. Это надо закурить. И запить. И забыть. Но ему на работу через полтора часа, так что живи теперь с этим. — Но один я за эту квартиру платить не буду. Либо ищи мне жильца (меня тут всё устраивает), либо начинай составлять список раздела имущества. До конца договора не так уж и долго, Цукки, как-нибудь переживём.       Цукишима по-детски приоткрывает рот, но возразить особо нечего, и он угрюмо кивает.       Вот примерно отсюда начинается их «не туда».

***

      Террор продолжается семнадцатый день.       По крайней мере, так отвечает Куроо в курилке на вопросы: «Как дела?», «Ну что там?», «Эй, ты жив?».       Никакого террора, конечно, нет: в этом месяце у них с Цукишимой всё равно графики сильно наложились, и видятся они крайне редко. Когда же они пересекаются, Кей молчит как рыба об лёд, делая вид, что Куроо на кухне нет. С учётом того, что по утрам (а пересекаются они в основном по утрам) Цукишима всегда предпочитал молчать, разницы не чувствуются никакой.       Разве что Тецуро больше никто не варит термос кофе с собой. А Кею никто не готовит завтраки. Честно, не правда ли?       В холодильнике на лоточках и продуктах вроде сливок или яиц появляются стикеры: «Это моё, Куроо-сан», «Не трогайте, пожалуйста». Куроо их игнорирует (в пять утра он особенно любит омлет Пуляр; эй, он только что собирал парню ногу из дерьма и палок, Куроо заслужил омлет!), взамен оставляя нормальную еду вроде запечённой рыбы или жаренного тофу. Бартер Цукишиму, в принципе, устраивает, по крайней мере, сливки и яйца продолжают стабильно появляться в холодильнике: у Тецуро настоящая проблема с ними — он постоянно забывает про них, когда приходит в комбини. Даже списки не помогают: бумажки он теряет, закладки и сообщения не помогают — телефон глючит или садится в самый неподходящий момент. Короче, за молоко и яйца в их доме по-прежнему ответственен Цукишима, несмотря на террор.       На том и живут.       И не сказать, что Куроо это устраивает.       Ну-у, то есть… Эй, он вроде как собирался предложить Кею в этот отпуск махнуть куда-нибудь в Нидерланды и по-тихому узаконить их отношения. А тут, хлоп — и ушат дерьма вылили на голову. А у него вообще-то чувства и слабое сердце! И что максимально иронично: меньше-то он любить Цукишиму не стал!       Наверное, Тецуро впервые рад, что выбрал нелёгкую профессию травматолога, поэтому с энтузиазмом утопленника впахивает в отделении местной больницы. Работы катастрофически много всегда, поэтому дома он появляется только для того, чтобы спать в абсолютно разное время суток. И, в каком-то смысле, это хорошо. Для Цукишимы.       Вообще-то Куроо всерьёз зол на Кея (всё ещё тонкая душевная организация), о чём в курсе все его коллеги: от регистратора Ойкавы до бедолаги Ивайзуми, с которым у Тецуро смены почти каждый день, а они ведь ещё и в курилку вместе ходят. Про более близких друзей и говорить нечего!       Как это ни странно, но большинство приятелей у них с Цукишимой общие, и как-то так невольно (их вообще никто не спрашивал!) получилось, что они постепенно разделились на два противоборствующих лагеря. Была, впрочем, и нейтральная сторона: Сакуса, которому на всё всегда фиолетово, Ацуму и Осаму, на территории которых происходили все дружеские (а теперь и не очень) посиделки, и Лев с Хинатой, которых никто просто не захотел брать в свои лагеря.       Так что кому не повезло больше — надо ещё подумать! Яку вот, например, подобное состояние дел сразу назвал идиотизмом и попросил не тащить за собой в это дерьмо. Куроо, впрочем, мнимое сопротивление друга не остановило…       — Ты долбоёб? Ты долбоёб! — уверенно отсекает Яку, мануальный терапевт с третьего этажа той же больницы, делая мощную затяжку.       Разговор — очевидно, конечно же, — происходит в курилке в пересменку.       — Почему? — спрашивает Куроо, рассеянно щёлкая зажигалкой.       — Потому что кто-то в детстве ёбнулся башкой о камень. С размаха. Возможно, несколько раз, — в тон отвечает Яку и устало массирует переносицу. — Не, ну серьёзно? У вас там детский сад?       — Меняешь направление деятельности, Тецу-чан? — интересуется подошедший Ойкава, морща от запаха дыма нос.       — Это Яку-кун так шутит, — скалится Куроо и протягивает ладонь.       Тоору чуть поджимает губы, но, достав себе сигарету, отдаёт пачку.       — А он умеет?       — Дива пластической хирургии, я вообще-то здесь, — цедит Яку, стряхнув пепел и неодобрительно (очень плохой знак) нахмурившись.       — Ох, я тебя не заметил, Яку-чан: у Тецу-чана такая широкая спина, — елейно улыбается Ойкава, с наслаждением затягиваясь.       — Или у тебя слишком узкое поле зрения, когда рядом нет Ивайзуми, — хмыкает Яку, но утянуть себя в срач и сбить с темы не даёт. — Серьёзно, Куроо. Из-за вашей возни в песочнице больше всего страдает Сусу, который не знает, с кем ему теперь спать. Пожалей кота, поимей совесть! И не тем местом, которым ты до этого имел Цукишиму!       — Что? Всё ещё убиваешься по своему мальчику? — с лёгким сожалением тянет Ойкава таким тоном, что Куроо хочется швырнуть в него пачку сигарет, серьёзно. — Да ладно тебе, Тецу-чан, найдёшь себе другого. И, надеюсь, с твоим вкусом станет хоть немного получше. А что там с котом? Сусу, в отличие от Цукки-чана, мне нравится.       — Страдает, мечась между комнатами, — хмыкает Яку, затушив окурок. — Эти придурки устраивают сцену, да такую, какую не в каждой дораме увидишь.       — Эти? Вы же расстались с Цукки-чаном, — недоумённо хмурится Ойкава, стряхнув с сигареты пепел. — И Ива-чан уже проклинает тот день, когда вы начали встречаться.       — А ему-то что? — не сразу понимает Яку и тут же ухмыляется. — А ну да, о чём это я. Так живут они всё ещё вместе.       — Что-о? — Тоору аж флёр «я слишком прекрасен для этого мира» теряет и становится тем самым Тоору, который с огромными влюблёнными глазами и томными вздохами все курсы бегал за Ивайзуми.       — Что слышал, — нервно отрезает Куроо, выдохнув дым. — Я сам аренду двушки не потяну, и соседа мне искать некогда.       — И… тебе нормально, Тецу-чан? — осторожно спрашивает Ойкава.       — А ты как думаешь?! — рычит тот, отворачиваясь и зло туша окурок в пепельнице. — Да-да, и нечего говорить, Яку, что могло быть и хуже!       — Но ведь… они тебе не мешают? — хмыкает Тоору, справившись с собой и снова растянув губы в обворожительной улыбке.       — Кто? — Куроо непонимающе смаргивает; Яку вопросительно изгибает бровь вместе с ним.       — Ну-у… Цукки-чан и его новый парень. Они не шумят тебе за стенкой?       Повисает предельно мёртвая, буквально абсолютная тишина.       — Что?.. — хрипло переспрашивает Куроо; сердце (вопреки всем знаниям анатомии и здравого смысла) ухает куда-то вниз и, кажется, разбивается на мельчайшие куски. Ах, нет, оказывается, быть хуже вполне может. Вот сейчас, например.       — Ой, я даже фото сделал. Сейчас-сейчас, — тараторит Ойкава; Яку аж крякает, бросает мимолётный взгляд на Куроо и резко бьёт его в грудь.       — Дыши, идиот!       СЛР в исполнении Мориске неожиданно действенно срабатывает (он не пробовал подобным в интенсивной терапии заниматься, нет?); Тецуро сцепляет зубы, но дышать начинает. Насчёт сердца он, впрочем, не уверен.       — Вот! — триумфально тянет Ойкава, показывая телефон.       Куроо с гремучей смесью страха, отчаяния и гнева смотрит на фото и… начинает истерически ржать.       — Так это ж Суна, — наконец узнаёт Яку, вырвав из рук Тоору телефон. — Они же коллеги. Наверняка, опять кофе накачиваться пошли и онигири его заедать. Ойкава, ты шутить-то научись! У Куроо же реально чуть инфаркт не случился.       — Даже если и так, — обиженно бурчит Тоору, сверкнув взглядом. — Это ненормально. Может, они у вас дома трахаются тайком. А потом этот мудак (тот, который не твой бывший) ест то, что ты готовишь.       Куроо опять становится плохо.       Ну потому что он знает Цукишиму как облупленного и прекрасно понимает, чтó у того на душе. Допонимался, блядь! Поздравьте его: единственное состояние, в котором Кей ест немного меньше, чем ничего — это после секса. Тецуро даже шутил как-то, что ради пары-тройки килограммов привеса к Цукишиме он готов его затрахать.       Так. А еда у него не пропадает?!       Чёрт! Надо сегодня же проверить!       Буквально сразу после смены Куроо бежит домой, торопясь (и боясь действительно это сделать) застать Цукишиму и его гипотетического любовника. Но нет, Кей с работы, конечно, уже вернулся — вон его оксфорды стоят в обувнице. Чужих пар обуви он не обнаруживает и, отдышавшись, на цыпочках протискивается в кухню. Там тоже всё на своих местах. Тецуро намётанным взглядом оценивает состояние холодильника и его содержимого. Блин, он же оставил Цукишиме еду, даже подписал. Какого чёрта эта жердь не ест?! Его ни на одной каталке из дома не вынесут в случае чего!       Куроо моет руки, ставит чайник и идёт переодеваться, максимально оттягивая момент первого разговора с тех самых пор, как они расстались. Наконец набирается храбрости и бодро стучит по косяку. Спустя минуту Кей недовольно распахивает дверь. Ещё бы: упорству Тецуро позавидовал бы самый трудолюбивый дятел.       — Цукки, — вдохновенно начинает Куроо, чувствуя, как у него трясутся поджилки, — нам нужно серьёзно поговорить.       Цукишима вопросительно изгибает бровь.       — Если внезапно тебе приспичит привести кого-нибудь к нам с целью заняться плотскими утехами, — Куроо кусает себя за язык, проклиная своё косноязычие, — пожалуйста, пусть он приходит со своим. Или возвращайте мне продуктами, но только чтобы честно. Мало ли…       Цукишима сначала бледнеет, потом краснеет и аж рот приоткрывает от подобной наглости.       — А лучше предупреди заранее, чтобы я вам не мешал, — заканчивает Куроо и бросается на кухню выключать свистящий чайник. — Я чай сделал, будешь?       Цукишима в ответ так громко и зло хлопает дверью, что вполне вероятно она (ручка, по меньшей мере) осталась у него в руках.

***

      Террор продолжается двадцать шестой день.       Кей откровенно игнорирует Тецуро. Яйца тоже перестают появляться в холодильнике, а Куроо начинает привыкать к той дряни, которую по недоразумению называют растворимым кофе. В этой жиже вполне можно найти чьи-то растворённые мозги, но никак не кофейные бобы — по его скромному мнению.       Пожалуй, вот это и есть террор. Да. Определённо.       — Заведи себе подружку или дружка, — советует Ойкава в курилке после тяжёлой смены. — Может, секс снимет с тебя излишний стресс, Тецу-чан.       — Не равняй всех по себе, — цедит Куроо, выдыхая дым в потолок. Руки всё ещё дрожат от напряжения: как же он любит тяжёлых (во всех смыслах) пациентов!       — Эй, я пытаюсь помочь, Тецу-чан, — капризно дует губы Тоору, слегка нахмурившись.       — Чтобы это сделать, тебе надо попытаться заткнуться, Ойкава. Серьёзно. Я устал.       — Ну иди домой пораньше, я тебя прикрою. И Ива-чан уже пришёл, — пожимает плечами Тоору на полном серьёзе: он всегда понимал, когда можно шутить, а когда — не стоит. Вот только обычно он продолжает.       — Не думаю, что…       — Блядь, Куроо, полнолуние! Ива-чан в курсе, через что тебе пришлось пройти. Вали домой, — не выдерживает Ойкава. — Ты буквально полчаса назад осиновую щепу из жопы вытащил любительнице вампирского БДСМа! Ты заслужил отдых!       — Ты что, всё ещё здесь? — с порога спрашивает Яку, даже не поздоровавшись. — Слышал, у тебя моральная травма от очередного онаниста. Что там в этот раз?       — Осиновый кол, Яку-чан, — фыркает Ойкава и делает затяжку. — С разрывом.       — Чего? Пролапс прям?       — Нет, мозга: как она орала, ты бы слышал, — нервно хмыкает Куроо, закуривая ещё одну. Сегодня можно: каждое полнолуние люди как будто с ума сходят, а ему живи с этим.       — И что орала? — Яку закуривает и давится затяжкой, потому что Ойкава достаёт телефон и включает запись.       — Знаю, это не профессионально, но… О, вот моя любимая часть, — осекается Тоору, и Мориске с Тецуро слышат страстные стоны и просьбы быть жёстче «о да, мой ведьмак». Куроо снова передёргивает, и он нервно затягивается.       — М-да, ведьмак, вали-ка ты домой, — советует Яку, качая головой. — Как хорошо, что я всё же не на вашем этаже работаю.       — Не переживай, её вся больница слышала, — отмахивается Ойкава, не сдерживая нервную улыбку. — Но Тецу-чан, возможно, оглох.       — Всё, я пошёл. — Куроо кивает коллегам напоследок и, пошатнувшись, идёт переодеваться. Устал как собака, однако…       Дома, несмотря на раннее утро, на кухне горит свет. Возможно, если бы не ублюдский день (вернее, ночь), Тецуро напрягся бы, но всё, чего ему хочется — вымыться, лечь и помереть. Хотя бы часиков до трёх. Куроо ползёт к лифту и уже на ходу стаскивает куртку, кофту, в кабине расшнуровывает обувь и долго пялится в никуда, пытаясь осознать, нахера он пошёл в травматологию, а не в дерматологию? Как спокойно бы ему жилось, кто б только знал!       В квартире одуряюще пахнет свежим кофе и чем-то аппетитным — Куроо сглатывает слюну. Он-то последний раз ел часов восемнадцать назад. Из кухни выходит закутанный в плед заспанный Цукишима, бросает на него хмурый исподлобья взгляд и поджимает губы.       — Надеюсь, вы не утопитесь в ванне, — хрипло цедит он, уходя к себе в комнату. — А то хотелось бы её принять после вас.       Куроо смаргивает и ничего не отвечает, только нога за ногу стягивает ботинки, бросив сумку на пол. Туда же летит одежда — потом соберёт, а сейчас он слишком задолбался. Вода в душе расслабляет, тугие струи разбиваются о напряжённую шею; Тецуро поворачивается и закрывает глаза: лицо обдаёт теплом. Он задерживает дыхание и немного наклоняет голову; не выдерживает — хватает ртом воздух. Хорошо. Так хорошо.       Когда Куроо всё-таки вылезает из душа (вроде целую вечность в кафель таращился, а на деле — и пятнадцати минут не прошло), он заплетающимся шагом идёт на кухню, кое-как вытирая голову. Цукишима оборачивается и хмурится сильнее, но со стула не поднимается, перебирает пальцами, отстранённо глядя в окно на безрадостно-серое небо.       — Ждёшь кого-то? — ухмыляется Тецуро неловко, плюхаясь напротив, взъерошив влажные волосы; кофе пахнет умопомрачительно, и разогретая еда выглядит не хуже.       — Когда в вашу голову начнут приходить мысли. Но, видимо, не дождусь, — огрызается Кей, плотнее завернувшись в плед. — Ешьте давайте.       Куроо пожимает плечами и отпивает горячий кофе, блаженно прикрыв глаза. Так. Жить стало хотеться чуть больше, чем никак. Сусу запрыгивает на колени и начинает упоённо мурлыкать. Наверное, решил, что конфликт в семье исчерпан.       — А ты чего не ешь? — через силу открывает глаза Тецуро и смотрит на тарелку напротив Кея.       — Не люблю горелое, — язвит Цукишима, иронично осклабившись. — Я думал, вы можете отличить горелый чеснок от жареного.       — А я вот пытаюсь понять, почему так долго встречался с тобой, Цукки? — невесело шутит Куроо, белозубо ухмыльнувшись. — Думал, могу отличить мазохизм от лёгких подколов. Но, видишь, я несовершенен.       Цукишима поджимает губы и отворачивается: смотри-ка, задел! Надо же, и что из этого прозвучало обиднее?       — Жалеете, что у вас нет вкуса, Куроо-сан? — хмыкает Кей, постукивая пальцами по предплечью.       — Есть. У меня есть вкус, и чеснок действительно горелый, — легко признаёт Куроо, чудовищно зевнув. Он без аппетита ковыряется в тарелке, хотя пять минут назад думал, что слона сожрёт.       — Идите спать, у вас переутомление. — Цукишима поднимается с места и отходит к окну.       — А у тебя тоже полнолуние? Ты за месяц мне от силы с десяток слов сказал, а тут утро, и ты не молчишь? — интересуется Тецуро, но повинуется: опрокидывает в себя остатки кофе (твою мать, а ведь ещё долго придётся пить эту растворимую мерзость!) и собирает со стола посуду.       — Не месяц… — начинает Кей, подхватывая на руки кота и нервно его наглаживая.       — Да, но двадцать шесть дней — это почти месяц. Квартиру себе нашёл? — пожимает плечами Куроо, залив грязную посуду водой.       — А вы надумали переехать к той медсестре? — холодно парирует Цукишима, сведя к переносице аккуратные брови. (Вот же вредина. Нашёл, что вспомнить! Да он её всего трижды до дома проводил: по пути было).       — Не я бросил тебя из-за кошачьего дерьма. Или ты всё-таки соизволишь назвать мне истинную причину? — Куроо срывается на раздражение, идёт в коридор, забирает полупустую пачку сигарет и уходит на балкон. Вернее, собирается.       — Рехнулся? — Цукишима ловит его за плечо и смотрит как на идиота. — Одеться не хочешь?       И не дожидаясь ответа, стаскивает с себя плед, накидывает на плечи Куроо. У Тецуро щемит сердце. Этот болван похудел, да так сильно, что рёбра выпирают! Ни одна футболка этого не скроет, вон ключицы как заострились! И весь бледный, родной, красивый, такой хрупкий, что точно от любого прикосновения развалится на части.       — Не смотри на меня так, — просит Кей, отворачиваясь и снова перебирая пальцами. — Просто стресс на работе. Я пытаюсь есть как положено.       — Плохо получается, — замечает Куроо, еле ощутимо коснувшись тонкой кожи на шее, ведя горячими пальцами к ключице: футболка с широкой горловиной сползла с плеча.       — Не трогай. — Цукишима не цыкает, не хмурится, не требует — просит.       Вот он опять такой беспомощный, потерянный, его так сильно хочется обнять, но Тецуро не будет этого делать. В конце концов, кто кого бросил?       Куроо уходит на балкон курить, а Кей скрывается у себя в комнате и больше из неё не показывается.

***

      — Он портит всю мою жизнь! — возмущается Куроо, хмуря брови и экспрессивно взмахивая рукой с сигаретой. Яку буквально выпрыгивает из-под летящего на него пепла. — У меня из-за Цукки секса не было уже второй месяц! Он каждую девчонку мою отпугивает! Буквально на секунду стоит их оставить, и она уже сбегает!       Яку глубокомысленно делает затяжку и не менее глубокомысленно закатывает глаза.       Террор продолжается уже сорок первый день.       Хотя теперь это больше похоже на оттепель: Цукишима иногда что-то говорит (и не только строго по делу) и под чутким руководством Куроо и Юкиэ (диетолога из соседнего с Мориске кабинета) начинает набирать вес. Они ходят вместе в комбини и пытаются раскодировать Тецуро на предмет яиц и сливок. Получается… никак? Но они пытаются.       — А парней водить не пробовал? — дотошно уточняет Ойкава, отвлекаясь от попытки сделать приличное селфи для уехавшего на повышение квалификации Ивайзуми.       — Мне не нравятся парни, Ойкава! — возмущается Куроо, нахмурившись. — Мне нравится только Цукки!       Яку по-прежнему глубокомысленно выдыхает дым и не менее глубокомысленно делает знакомый до боли жест рука-лицо.       — Куроо, — начинает он тоном не то психотерапевта, не то человека, еле сдерживающего себя, чтобы не начать бить (возможно, даже пинать ногами) окружающих идиотов, — тебе не кажется, что пора прекращать этот цирк?       — Не понимаю, о чём ты, Яку-кун, — хмыкает тот и делает глубокую затяжку. — Я не могу бросить Сусу и уступить съёмную квартиру своему злому бывшему.       Злому бывшему, в которого влюблён до ужаса и с которым флиртует каждое свободное мгновение. И — о ужас! — злой бывший отвечает тем же! Даже приобнимать себя позволяет! Ещё немного, и оттепель перейдёт в стабильное тепло, а там и до весны недалеко.       — Уговорил, — взрывается-таки Яку. Нет, внешне он спокоен, но этот обречённо-длинный выдох и свистящий шёпот, знаете ли… — Сегодня же собирай вещи и переезжай ко мне. До конца аренды у тебя осталось полмесяца, и я, как друг, готов предоставить тебе даже кровать, а сам переберусь на футон.       Куроо понимает, что его подловили, и ситуация патовая: либо он переезжает к Яку (и, возможно, тот придушит его во сне своей любимой подушкой с эффектом памяти), либо признаёт, что действительно устраивает цирк.       — Знаешь, Тецу-чан, — тянет Ойкава, ища по карманам зажигалку. — Я тут поговорил с Ацу-чаном, тот — с Оса-чаном, а он — с Рин-чаном и…       — Короче, — просит Яку, закатывая глаза. (Интересно: все ли свои извилины он уже рассмотрел?)       — И выяснилось, что родители Цукки-чана настаивают на его женитьбе. Он же ездил на какой-то вечер встречи выпускников. Шоё, кстати, припомнил, как ему что-то наговорила одна их одноклассница, и Цукки-чан быстро ушёл из бара. А потом у вас случился скандал, — говорит Ойкава: тот самый скотина-Ойкава, который выяснил это всё больше двух недель назад, а говорит только сейчас. Буднично так говорит и самодовольно ухмыляется. Куроо еле сдерживается, чтобы не съездить кулаком по наглой харе!       Куроо роняет сигарету и закусывает губу.       Блядь. Блядь! Бля-я-ядь! Он проебался. А строил-то из себя!.. Поздравляйте, аплодируйте — где его премия Дарвина?       — И… — наконец начинает Тецуро, с силой помассировав веки.       — И как давно лагерь Цукки-чана знает, что ты бросил его на произвол брака по расчёту? Вроде бы Кейджи-чан знал с самого начала и Рин-чан тоже, а вот остальные вряд ли в курсе. Шоё сказал, что Цукки-чан убьёт его, если узнает, что он рассказал это мне, — подхватывает Ойкава и осекается, зашипев от боли: Яку с силой припечатывает его ногу своей, обутой в позитивно-голубенький крокс.       Куроо нервно закуривает новую сигарету и зло рычит:       — И нахуя было провоцировать меня на скандал?!       — Может, надеялся, что ты предложение ему сделаешь? — лукаво предполагает Ойкава и получает с локтя в солнечное сплетение.       — Ещё слово, и я расскажу обо всём Ивайзуми, — угрожающе шипит Яку на ухо; Тоору скулит и кивает.       Куроо медленно выдыхает дым и отчаянно стонет. Поэтому Кей такой худющий и истощённый? Почему же он ему просто не сказал?! Тецуро бы что-нибудь придумал! Ему же вообще-то максимально не всё равно!       В его воображении намёки о бракосочетании выглядят по-другому. И они точно не касаются кошачьего дерьма. Ну это, конечно, при условии, что Ойкава прав.

***

      — Ого, вы сегодня без подружки? — едко спрашивает Цукишима вместо приветствия, не отрывая взгляда от книги.       — Я нашёл новую квартиру, — произносит Куроо просто.       Кей вздрагивает всем телом и перелистывает страницу.       — Поздравляю, — отзывается он, едва заметно нахмурившись. — А я думал, вам эта нравится.       — Нужно больше места.       Помедлив, Тецуро заходит в кухню. Намётанным взглядом замечает вымытую посуду, стоящую рядом с газом джезву: Кей наверняка хотел сварить ему кофе к приходу, но не подгадал. Наверное, зачитался и забыл про время.       — Зачем? — интересуется Цукишима из вежливости. И крупно вздрагивает: Куроо садится на корточки напротив него и, оттеснив книгу, осторожно сгружает что-то ему на ноги. «Что-то» поднимает взгляд, смаргивает и высовывает раздвоенный язык. Чёрно-белая шкура гладкая и сухая, лапки цепкие, немного впиваются в домашние штаны.       — Ну-у, я слышал, они до метра вырастают. Ты же тегу хотел? Кей, скажи, что ты хотел тегу.       — Хотел, — хрипло соглашается Цукишима, осторожно коснувшись головы ящерицы, снисходительно махнувшей хвостом.       — Прости меня, — просит Куроо, чуть улыбнувшись, мягко коснувшись колена рукой; Кей вновь вздрагивает.       — Не извиняйся… — Цукишима самокритично поджимает губы и устало трёт глаза. — Я виноват, а ты идёшь мне на уступки. Опять.       — Я мешкал, надо было сразу тебя взять в оборот, — сетует Куроо и вздрагивает, когда Кей осторожно ерошит его волосы. — И не давать тебе загонять себя… нас непонятно, во что.       — Ты правда… хотел бросить меня?       — Ты наехал на меня из-за кошачьего дерьма! — возмущённо напоминает Тецуро, но осекается и уже серьёзно качает головой. — С ума сошёл? Нет.       — Надо было сразу извиниться, — кается Кей, шумно втянув в себя воздух. — Я надменный, гордый дурак.       — Я в курсе, но за это я тебя и люблю, — фыркает Куроо, берёт Цукишиму за руку и целует ладонь.       — Значит, ты передумал водить сюда каких-то… — начинает Кей, но Тецуро, игриво прихватив кожу на запястье губами, смотрит в глаза так, что продолжать скандал или даже бурчать не хочется. — Ты же не любишь пресмыкающихся, Куроо-сан.       — Только змей, — усмехается тот и разом напрягается, когда ящерица цепкими лапками перебирается ему на плечо. — Как можно доверять животным, у которых нет ног?! К тому же эту красотку я купил специально для тебя.       — Нам теперь нужно в зоомагазин, — хмурится Цукишима и осторожно забирает ящерицу к себе. — Пока-то она маленькая.       — Угу, — соглашается Куроо, положив голову на колени Кею: как же он, чёрт возьми, скучал!       — И в комбини за яйцами.       — Угу.       — И в кондитерскую у станции: я хочу клубничный торт.       — И в ювелирный магазин: нужно купить кольца.       Цукишима вздрагивает всем телом, напрягается и хмурит брови. Долго молчит, начинает нервно перебирать пальцами и отводит взгляд.       — Цукки, эй… — Куроо хватает его за кисти и мягко прижимает к щекам. — Я на тебе женюсь, понятно? И никому тебя не отдам.       Кей неуверенно кивает, робко, уязвимо и невероятно трепетно улыбается. Тецуро клянётся всеми известными богами, что ничего красивее в жизни не видел, но на всякий случай предупреждает:       — Только если у нас больше не будет сцен с кошачьим дерьмом.       Цукишима фыркает, нагибается и ласково целует.       И Куроо вполне согласен воспринять это как ответ.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты