Вечная печаль Чуньшань

Джен
PG-13
Завершён
69
автор
Размер:
16 страниц, 1 часть
Описание:
Нет на свете печали печальнее, чем вечная печаль Чуньшань.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
69 Нравится 10 Отзывы 17 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Самой большой бедой в жизни Е Мэйфэн было то, что она не родилась мужчиной. Если бы она родилась мужчиной, то вполне могла бы стать прославленным певцом — или хотя бы зарабатывать больше. Заклинатели бы заказывали ей героические баллады про сражения с демонами и опасными тварями, про то, как они придавили горой самого Тяньлан-цзюня и все в таком же духе. Чиновники бы просили ее воспевать суровую мужскую дружбу, горечь разлук, сосны на заставе, шапки с шариками и вино. Не бог весть что, но деньги платят хорошие. Но Е Мэйфэн родилась женщиной, и ее всегда просили петь тоскливые любовные баллады, которые слушали только служанки и чувствительные девицы из хороших семей, мечтавшие, чтоб их украл от пялец переодетый принц. Ни у девиц, ни у служанок денег не было. Злой рок, но Е Мэйфэн уже смирилась. Наверное, поэтому она и вытаращилась так на самого последнего заказчика. Строго говоря, этот заказчик стоил того, чтобы на него потаращились. Он был очень молодой и очень красивый, в богатых верхних одеждах дворца Хуаньхуа, с меткой на лбу и огнем в глазах. Позовет наверх — соглашусь не раздумывая, подумала Е Мэйфэн, но звать ее никуда не стали. — Я хочу, — сказал молодой господин доверительно, — чтобы вы, достопочтимая госпожа, написали балладу. Ну, все понятно, подумала Е Мэйфэн и едва не зевнула. Очередной ширпотреб про розовые щечки и блестящие глазки для нареченной, которую нашли ему родители или учитель. — Про вас и вашу нареченную, — улыбнулась она дежурно. — Конечно, как пожелаете. Могу описать ее красоту в изысканных литературных оборотах и сравнить с Си Ши или Ян Гуйфэй. С Си Ши будет дороже. — Нет, — сказал он. — Про нареченную не нужно. — Тогда про вас и вашу запретную любовь? Молодой господин опустил ресницы. Ага. — Про зрелую красавицу, принадлежащую другому, — покивала Е Мэйфэн понимающе. — Про зрелого красавца, — поправил ее молодой господин. — И он свой собственный красавец. Был. — Был? — Неважно. Так возьметесь? Молодой господин бросил на стол несколько связок монет. Если тратиться с умом, прожить на них можно было года два — но Е Мэйфэн лишь сдержанно кивнула. Профессионализм, напомнила она себе. — Про вас и вашего... почтенного старшего брата, да? Только боги знали, какой разврат творился в этих заклинательских орденах. Сама Е Мэйфэн ни в одном ни разу не была, но поговаривали всякое. И — она украдкой бросила взгляд на своего заказчика — кажется, не зря. Заказчик поймал ее взгляд, улыбнулся, и от этой улыбки Е Мэйфэн продрал озноб. — Нет. Про меня и моего наставника. — Баллада, разумеется, будет анонимной. — Разумеется, нет. Я хочу, чтоб ее знали и пели во всех трех мирах. И, — на стол упало еще несколько связок с монетами, — готов за это платить. Если споете ее в Цанцюншане, раскошелюсь дополнительно. Профессионализм, профессионализм. Е Мэйфэн взволнованно облизала губы. Ай, да к демонам профессионализм: здесь же просто неприличная куча денег! — У меня уже есть название, — улыбнулась она, опуская ресницы и пряча жадный блеск в глазах. — У меня тоже. «Вечная печаль Чуньшань». — Без проблем. — Е Мэйфэн черкнула пару строк на листе. — Может, у вас будут какие-нибудь пожелания? — О да. Это должна быть трагедия с папапа. Где-то пятьдесят на пятьдесят. — И как зовут вашего почтенного наставника? — Шэнь Цинцю. Е Мэйфэн машинально потянулась пригладить вставшие дыбом волосы. Имя Шэнь Цинцю было знакомо всем: он был оболган, обвинен, приговорен и в конце концов расстался с жизнью, защищая своего неблагодарного ученика. Такова была официальная версия Ордена Цанцюншань, и оспаривать ее решались немногие. И если сейчас перед ней сидел тот самый неблагодарный ученик... Бедный Шэнь Цинцю, подумала Е Мэйфэн, он же, наверное, в гробу перевернется. Впрочем, самой Е Мэйфэн не было до чужого посмертия никакого дела: предложенные за балладу деньги были просто неприличными. — Цинцю? Цю как в осени или как в журавле? — спросила она только, и молодой господин — Ло Бинхэ, если она догадалась правильно — удовлетворенно улыбнулся. — Что еще вы хотели бы видеть в этой... балладе? Ло Бинхэ принялся перечислять, загибая пальцы: бамбуковый домик на двоих и папапа, охота на двоих и папапа, различные недопонимания и папапа, папапа и смерть, папапа после смерти, чудесное воскрешение — и снова папапа... — А... кхм... трагедия тогда в чем? — уточнила Е Мэйфэн, делая подробные заметки. — Вечная печаль не облеченного словами желания между наставником и его любимым учеником, запретного и осуждаемого, — сказал Ло Бинхэ, и ему можно было только похлопать. Сама Е Мэйфэн, даром что была старше, произнести такое с непроницаемым лицом точно бы не смогла. — Ну разумеется. Они утрясли последние мелкие детали, и Ло Бинхэ откланялся. На то чтобы сочинить «Вечную печаль Чуньшань», у Е Мэйфэн ушло около месяца. По большому счету, сочинять там, конечно, было нечего — папапа через каждое второе слово. Но папапа папапа было рознь, и она из кожи вон лезла, чтобы превратить эту балладу в (папапа)шедевр. Получилось живенько, со множеством различных поз и техник. После того, как «Вечная печаль Чуньшань» увидит свет, думала Е Мэйфэн, отпрыски приличных семей будут обходить Цанцюншань десятой дорогой. Зато сомнительная публика хлынет рекой. Впрочем, ей платили совсем не за то, чтобы она тревожилась о светлых заклинателях и их орденах. Обкатывать балладу Е Мэйфэн решила в веселом доме. Публика приходила туда не за музыкой, и она имела серьезный шанс допеть до конца. Петь Е Мэйфэн со своей пипой устроилась на возвышении и для начала исполнила несколько ничем не примечательных баллад про первую любовь, разбитые сердца и нежеланное замужество. Никто не обращал на нее внимания. Девушки в прозрачных платьях и открытых красных рубашках сновали по залу, то подсаживаясь за столики, то устремляясь наверх с клиентами, то срываясь на чувственные, откровенные танцы. Е Мэйфэн глубоко вздохнула — и заиграла «Вечную печаль». Воздействие ее на шумный веселый зал оказалось поистине магическим. На первую строфу внимание обратили только пара ближайших столиков: и девушки, и клиенты, словно марионетки на ниточках, повернулись к возвышению. Вино щедро полилось мимо чаши. Рты изумленно раскрылись и больше уже не закрывались. Заслушавшийся клиент уронил девушку с коленей. — А на Чуньшане солнце светит, И папапа, и папапа... — надрывно пропела Е Мэйфэн и храбро перешла к новой строфе. Эту услышало уже больше народу, третья вообще заполнила весь зал. Было тихо, неестественно тихо. Тихо играла пипа, тихо пела Е Мэйфэн, неслышно дышали девицы и завсегдатаи. Стоявшая в углу мадам беззвучно поигрывала веером. Взгляд ее, хищный и оценивающий, не отрывался от Е Мэйфэн. Не приходилось сомневаться, когда «Вечная печаль» закончится, разговор пойдет о серьезных деньгах. Но предложат их ей или потребуют, чтобы она уплатила неустойку, Е Мэйфэн не знала. «Вечная печаль Чуньшань» была длинной, и поначалу Е Мэйфэн все ожидала, что слушатели устанут и разбредутся, но нет — она допела во все той же абсолютной, неестественной тишине. — И папапа, и папапа... — печально выдохнула она последние слова, прижала пальцами струны пипы и поклонилась, внутренне обмирая от волнения. Момент и в самом деле был сомнительный, если не сказать скользкий, однако никто не швырнул в Е Мэйфэн чашей недопитого вина и ничем другим тоже не швырнул. Сначала она услышала робкие, одинокие аплодисменты, потом те стали громче, гуще, и вскоре ей уже рукоплескал весь зал. — А можно еще раз послушать? — спросил один из гостей, когда шум немного улегся. Остальные поддержали его согласным гулом, и это без сомнения был фурор. Даже если бы Ло Бинхэ оказался куда как менее щедрым, после этого, первого, выступления Е Мэйфэн уже не было нужды переживать о деньгах. В веселом доме она выступала почти каждый вечер, раз за разом собирая полные залы. Мелодия у «Вечной печали Чуньшань» была приставучая, слова запоминались легко, и вскоре уже ее распевали на каждом углу. Случайно заглянувшие в город бродячие певцы понесли ее дальше, и через полгода «Вечную печаль Чуньшань» знали если и не в трех мирах, то в земном пределе точно. Именно тогда-то Е Мэйфэн и нашел новый заказчик. Он тоже был молодой и тоже очень красивый, в белых одеждах Ордена Цанцюншань, с безупречным лицом и безупречной осанкой, с манерами острого клинка, для которого не существует никаких преград. — Да, молодой господин? — произнесла Е Мэйфэн осторожно. Возмездия с горы Цанцюн она ожидала гораздо раньше и, когда его не последовало, непозволительно расслабилась. Зря, конечно, подумала Е Мэйфэн угрюмо, но сожалеть было поздно. За спиной у молодого господина виднелся меч, и, наверное, это была не худшая смерть — раз и все, от плеча до пупка. — Я хочу, чтобы вы написали балладу, — отрывисто бросил молодой господин. Е Мэйфэн моргнула. — Что? — наверное, она расслышала неправильно. Она просто не могла расслышать верно. — Это ведь вы написали «Вечную печаль Чуньшань»? Е Мэйфэн кивнула. — Вот и напишите еще одну такую же. Только лучше. — Про вас и... м-м... вашего наставника? От молодого господина полыхнуло жаждой крови. — Про меня и моего старшего соученика. — Которого зовут?.. — Шэнь Цинцю. Снова Шэнь Цинцю. Ну, конечно же. — А вы? — спросила Е Мэйфэн слабо. — Бог войны с пика Байчжань. — Что, так и писать? — Лю Цингэ, — буркнул бог войны с пика Байчжань, Лю Цингэ, неохотно. Значит, Лю Цингэ — с этим можно было работать. — Может, у вас есть какие-нибудь пожелания? — Чтобы она стала популярнее той баллады с Ло Бинхэ, — Лю Цингэ швырнул на стол в два раза больше связок с монетами, чем швырял до него Ло Бинхэ. Профессионализм, сказала себе Е Мэйфэн, прояви профессионализм, и, может быть, он накинет пару связок сверху. — За счет акцента на трагедии или на папапа? — спросила Е Мэйфэн, доставая чистый лист бумаги. — Не надо трагедии. — Тогда оставить только папапа? Смело. — Не только. Пусть он... будет счастливым. — Шэнь Цинцю? — Да. Работать с Лю Цингэ оказалось не в пример сложнее, чем с Ло Бинхэ: ни о какой литературе (хоть высокой, хоть низкопробной) он понятия не имел. Однако расплывчатое, в высшей степени обтекаемое задание означало большую свободу действия, и Е Мэйфэн выжала из этой свободы все, что могла. Обкатывать балладу она снова решила в веселом доме: завсегдатаи ее уже знали, а потому вряд ли станут швыряться чем придется. На возвышение Е Мэйфэн вышла, изрядно волнуясь, верная пипа буквально оттягивала ей руки. Сыграв короткий, бодрый проигрыш, она начала первую строфу: тихий родной городок, мечты о первой воинской славе и первом папапа, поступление в Цанцюншань и встреча, не роковая, но почти. — ...было душно от жгучего света, А взгляды его — как лучи. Я только вздрогнул: вот этот Может меня папапа... Эта баллада называлась «Вечная радость Чуньшань» и воспевала весну юности, цветы и ивы, а также бесконечную охоту на чудовищ и демонов, заставляющих главных героев папапа. К концу десятой строфы их заставили сделать это суккубы, цветы-людоеды, монстры со щупальцами, монстры без щупалец и прочая-прочая-прочая... Самой Е Мэйфэн казалось, что она немного перестаралась, но завсегдатаи веселого дома слушали, как завороженные. Даже хозяйка то и дело чиркала что-то у себя на свитке: не приходилось сомневаться, после этого вечера веселый дом начнет предлагать клиентам новые услуги. — ...может меня папапа... Песня закончилась. Дрожащие струны замерли, и в зале воцарилась мертвая, абсолютная тишина. Е Мэйфэн втянула голову в плечи. — А у них весело, да? В этом Цанцюншане, — глубокомысленно изрек один из завсегдатаев. — Никогда не думал, что быть заклинателем так увлекательно. Папапа себе круглые дни напролет, и даже бесплатно. — Надо послушать еще раз, — сказал еще кто-то. — Особенно тот кусок про щупальца. — И про пыльцу. — Пусть всю поет, и дело с концом! — Просим! Просим! — зал загудел, как растревоженное море. Е Мэйфэн расправила плечи и приосанилась. В каком-то смысле это тоже был фурор. «Вечная радость Чуньшань» разошлась по земному пределу, как горячие баоцзы. Свитки с ней вручали молодоженам перед первой брачной ночью вместо канонов Темной и Чистой дев. В Цанцюншань валом повалили адепты, которые, едва переступив порог, желали знать, когда можно отправиться на охоту. Е Мэйфэн снова осыпали деньгами. Жизнь была прекрасна и удивительна... А потом с ней кое-что произошло. В тот вечер Е Мэйфэн сидела в харчевне, в своем обычном углу, и листала грошовые книжицы авторства Люсу Мяньхуа: вдохновение нужно было откуда-то черпать — когда на нее упала чья-то тень. Е Мэйфэн подняла глаза. Перед ней стоял незнакомый мужчина с приятным лицом и умными глазами. Он улыбнулся, и Е Мэйфэн невольно улыбнулась в ответ. — Слухи о мастерстве достопочтимой госпожи Е достигли даже самых далеких пределов, — сказал мужчина вместо приветствия. — Я хотел бы пригласить вас спеть для моего господина. Он потянулся, чтобы бросить ей связку монет, и вместе с деньгами на стол хлынуло множество мелких змей. Одна из них ласково прихватила Е Мэйфэн зубами за палец. Мужчина смущенно улыбнулся, и змеи снова спрятались в его рукава. Е Мэйфэн не завизжала только потому, что потеряла голос. — Так что вы скажете? — спросил мужчина («Демон! Настоящий демон!»), когда затянувшееся молчание стало совсем уж неловким. — А если я откажусь? — пискнула Е Мэйфэн. — Отказаться нельзя. — Улыбка мужчины оставалась все такой же приятной, но Е Мэйфэн почему-то вспомнился Ло Бинхэ и убийственный блеск его глаз. Страх смерти окатил ее с ног до головы, и это было такое знакомое, привычное ощущение, что Е Мэйфэн невольно расслабилась. — Я почему-то так и думала, — вздохнула она. — Ладно, пойдемте. Только пипу возьму. В демонах Е Мэйфэн разбиралась как любой другой обыватель — очень плохо, почти никак — а потому ожидала, что этот... — «Зовите меня Чжучжи-лан» — отведет ее в усеянное костями ущелье, или в усеянную костями пустыню, или на усеянные костями берега кровавой реки... Но он отвел ее в гробницу. Строго говоря, гробница была что надо — из мрамора, с барельефами и статуями, и с совершенно роскошной мозаикой. Не будь здесь полным-полно ходячих мертвецов и невообразимых демонических тварей, Е Мэйфэн, быть может, захотелось бы осмотреться получше. Чжучжи-лана, в отличие от нее, ни мертвецы, ни твари особо не впечатлили — возможно, потому что бросались врассыпную от единственного взмаха его рукава. Он вел Е Мэйфэн темными, пахнущими смертью переходами, поддерживая непринужденную беседу о погоде. Е Мэйфэн чувствовала себя словно во сне — и этому сну не хватало малости, чтобы скатиться в кошмар. Когда ей начало казаться, что они будут идти так целую вечность и никогда уже не остановятся, Чжучжи-лан подвел Е Мэйфэн к ничем не примечательному саркофагу и склонился в поклоне. — Мой господин, я привел Е Мэйфэн. — Отлично, — раздалось из саркофага. — Госпожа Е, прошу прощения за столь скромный прием, но надеюсь, он не помешает вам исполнить вашу знаменитую балладу о хозяине пика Цинцзин. — Какую из? — сухо спросила Е Мэйфэн. — А их что, больше одной? — удивился саркофаг. — Две. И обе с папапа. — Тогда прошу спеть обе. — В голосе саркофага звучало явное предвкушение. Е Мэйфэн пожала плечами и тронула струны пипы. — Как я и предполагал, это было совершенно упоительно, — сказал саркофаг, когда она наконец закончила петь, а пипа — звенеть. — Какой накал, какие неожиданные повороты сюжета, какая яркая характеризация! Чжучжи-лан. Чжучжи-лан тут же сдвинул крышку саркофага и помог сесть тому, кто находился внутри. Если Е Мэйфэн и ожидала какого-то воплощения инфернальности, то ей пришлось разочароваться: господин Чжучжи-лана оказался приятным молодым мужчиной (разве что чуток побитым гнилью). Его выдавали только глаза — такие же, как у Ло Бинхэ. Е Мэйфэн невольно попятилась. — Не бойтесь, — улыбнулся господин Чжучжи-лана. — Я не сделаю вам ничего плохого. Просто хочу... «Нет, — Е Мэйфэн даже зажмурилась, — пожалуйста, не говори то, что я думаю, что ты хочешь сказать». — ...заказать вам балладу. «Я знала, — подумала с горечью Е Мэйфэн. — Я так и знала». — Про вас и Шэнь Цинцю? — спросила она убито. — О нет. Про Шэнь Цинцю и Чжучжи-лана. Е Мэйфэн моргнула. Чжучжи-лан моргнул. — Но, мой господин, я вовсе не испытываю к хозяину пика Шэню подобных... Господин Чжучжи-лана поднял руку. — Не нужно слов, — сказал он своему вассалу. — Я знаю, чего тебе хочется. — Затем он повернулся к Е Мэйфэн. — Пожалуйста, побольше папапа. Эту балладу Е Мэйфэн написала всего за каких-то пару дней. И то сказать, тема была свежая и неизбитая: светлый заклинатель и демон, который умеет превращаться в змею. Е Мэйфэн щедро вложилась в разницу мировоззрений, физиологические отличия и столкновение идеологий. Любовь, которая просто не имела права на существование, любовь и папапа... папапа... папапа... Е Мэйфэн ожидала, что эту балладу ее тоже заставят исполнять на каждом углу (и даже гадала, объединятся Ло Бинхэ и Лю Цингэ против нового героя-любовника или нет), но всех ее слушателей было только Чжучжи-лан и его господин. — Узорные ткани так зыбки, Горячая пыль так бела, — Не надо ни слов, ни улыбки: Останься, давай папапа! Балладу они выслушали в молчании: один — в задумчивом, второй — в потрясенном. — Это было прекрасно, — сказал господин Чжучжи-лана, когда Е Мэйфэн наконец допела. — Возьмите за свои труды. — Он протянул ей руку, на которой поблескивал массивный золотой браслет. Е Мэйфэн потянула его на себя... и он скользнул ей в пальцы вместе с рукой достопочтенного господина. Самое время было закричать. Или упасть в обморок. Е Мэйфэн не сделала ни того, ни другого — только сняла браслет и протянула оторванную руку обратно владельцу. — Талантлива, умна, с отличной выдержкой. У вас есть муж? — улыбнулся тот, и Е Мэйфэн накрыло ужасом. Она ожидала, что после этого ее начнут то и дело таскать в демоническую реальность, но ничего подобного не случилось. Жизнь Е Мэйфэн попыталась было войти в колею ничем не примечательных и скучных будней... А потом ее снова разыскал Ло Бинхэ. Е Мэйфэн узнала его сразу же, едва он переступил порог веселого дома. Девушки наперебой кинулись зазывать его к себе, улыбаясь одна приветливей другой, но Ло Бинхэ направился прямиком в ее угол. А ведь я могла уйти на покой, подумала Е Мэйфэн с тоской. Уйти на покой, осесть... где-нибудь. Учить музыке, тихо стариться, умереть своей смертью. Всех денег все равно не заработаешь, но нет... — Слышал вашу балладу про радость, — не стал ходить вокруг да около Ло Бинхэ. Он улыбался, и Е Мэйфэн подумала, что будет видеть эту улыбку в кошмарах до конца своих дней. — Молодому господину понравилось? — спросила она, и, как Е Мэйфэн не старалась, голос ее под конец все равно задрожал. — Пара интересных мест в ней есть, — продолжал Ло Бинхэ со все той же улыбкой. — Надеюсь, сочиняя новую — правильную — балладу, вы проявите такие же изобретательность и талант. — Новую балладу? Покинувшая тело душа Е Мэйфэн вернулась обратно. Новая баллада звучала просто прекрасно. По крайней мере, пока она будет ее писать, то останется жива. — «Печаль печалей Чуньшань», — кивнул Ло Бинхэ. — Все то же, что и в прошлый раз? — спросила Е Мэйфэн натянуто. В прошлый раз она буквально вывернулась мясом кверху, и придумать что-то новое будет очень трудно. — Да, только папапа больше. Из расчета семьдесят на тридцать. — Конечно, — улыбнулась Е Мэйфэн. Ло Бинхэ одарил ее еще одним долгим взглядом, положил на стол несколько связок монет и отбыл восвояси. Глядя на закрывшуюся за ним дверь, Е Мэйфэн вздохнула с облегчением, потом вспомнила про «Печаль печалей Чуньшань» и вздохнула еще раз. Несколько следующих дней Е Мэйфэн провела в беседах с куртизанками. Все мало-мальски знакомые позы и техники папапа она уже описала в двух предыдущих балладах и теперь совершенно терялась, что описывать в этой. Соотношение папапа к трагедии должно было быть семьдесят к тридцати, но сейчас Е Мэйфэн не наскребла бы и десять. — А что вы, собственно, хотите? — спросила хозяйка веселого дома, когда Е Мэйфэн отвергла еще одну идею папапа как слишком скучную. — Ну... — Е Мэйфэн вспомнились красивое лицо Ло Бинхэ, его холодные глаза и дурная слава, которой пользовался в последнее время дворец Хуаньхуа. — Крайности, — произнесла она решительно. — Извращения? — Но с любовью. — Прекрасно, — улыбнулась хозяйка веселого дома. — Тогда почему бы вам не начать с удушения? Послушный ученик вверяет свою жизнь наставнику, любое неверное движение может стать роковым... По-моему, очень романтично. — Пойдет, — решила Е Мэйфэн. Она и вправду начала с удушения, а потом просто-напросто пошла по списку самых разнузданных извращений. Шэнь Цинцю был мертв, и ему было все равно, но Ло Бинхэ должен был остаться доволен. Е Мэйфэн трудилась над балладой целых два месяца: найти новые, незатертые рифмы к «папапа» было практически невозможно, однако воспоминания о смертельном блеске в глазах Ло Бинхэ творили с ее воображением настоящие чудеса. Исполнять новую балладу впервые Е Мэйфэн — по устоявшейся традиции — решила во все том же веселом доме. — Если в меня будут чем-нибудь швыряться... — сказала она хозяйке, прежде чем подняться на возвышение. — Разве что деньгами, — хмыкнула та, подталкивая ее в спину. Прижав к себе пипу, Е Мэйфэн поднялась на возвышение, обвела взглядом зал и вздрогнула. Посетителей было в два раза больше против обычного, и все они (включая девушек-работниц) смотрели на нее голодными взглядами. Свое выступление Е Мэйфэн начала с «Вечной печали Чуньшань», затем перешла к не менее известной «Вечной радости Чуньшань». Собравшиеся выслушали ее благосклонно, но и только. Не было ни обычных одобрительных криков, ни пошлых замечаний, ни свиста, ничего. — А сейчас, — Е Мэйфэн откашлялась, — я бы хотела представить вашему вниманию свою новую песню... — Ну наконец-то! — выдохнул кто-то в первом ряду. — Снова про Шэнь Цинцю? — крикнули сзади. — Снова про Шэнь Цинцю, — покаялась Е Мэйфэн. — А в этот раз он будет... — спросил кто-то, живописав затем сцену столь откровенную и пошлую, что Е Мэйфэн невольно потянулась за бумагой — записать. — Нет, — сказала она с сожалением. — Не будет. — Ну ладно, — разочарованно вздохнул спросивший. — Может, тогда в следующей балладе. — Нет, — сказала Е Мэйфэн решительно. — Никакой следующей баллады не будет. Она тронула струны пипы и, проиграв надрывное вступление, запела первые слова. Если не знать, что дальше шло сплошное папапа, начало и вправду выходило очень трогательным. — О вы, хранящие любовь неведомые силы! Я так хочу, чтоб папапа меня мой кто-то милый. Кто-то из слушателей утер было скупую слезу, да так и застыл с поднятой кверху рукой: начались семьдесят процентов, обещанных Ло Бинхэ. Губы Е Мэйфэн двигались словно сами по себе, через слово поминая нефритовые стержни, янские острия, разделенные персики, узкие птичьи тропки, шесты рыбаков и прочее-прочее-прочее. Мало кто сумел бы пропеть все это с бесстрастным лицом, но у Е Мэйфэн уже был богатый опыт благодаря вечным печалям и вечным радостям горы Цанцюн. Когда отзвучали последние ноты и она поклонилась, Е Мэйфэн едва не оглушил гром раздавшихся аплодисментов. На сцену полетели деньги и цветы, кто-то, уже успевший набросать на листе текст баллады, попросил Е Мэйфэн его подписать. Это был успех, ошеломительный и несомненный, но если бы не молчаливый уговор с Ло Бинхэ петь «Печаль печалей Чуньшань», пока ущерб от «Вечной радости Чуньшань» не сгладится, Е Мэйфэн бы тут же собрала вещи и отправилась в самую глубокую глубинку, какую только можно было отыскать в земном пределе. Следующие два месяца ничего особенного не происходило, ну разве что Храм Чжаохуа, а за ним и Орден Ба Ци, обеспокоенные оттоком новых (а порой и старых) учеников в Цанцюншань, заказали несколько баллад про своих старейшин. Папапа в них почти не было, а потому широкая общественность их почти не заметила. Сам благородный Орден Цанцюншань на «Печаль печалей Чуньшань» никак не ответил, что, в общем-то, было понятно: чем бы они ни были заняты там, на своей горе, духовным самосовершенствованием или папапа, в дольний мир небожители с горы Цанцюн спускались нечасто. Е Мэйфэн прилежно пела на каждом углу «Печаль печалей Чуньшань» и мысленно считала дни, когда ее обязательства перед Ло Бинхэ можно будет считать выполненными. Ей оставалась всего какая-то жалкая неделя с хвостиком, когда ее снова разыскал бог войны с пика Байчжань. Е Мэйфэн как раз была на пятой строфе, когда слушатели подались в стороны, и из толпы, словно дракон из вод, выступил Лю Цингэ. Струна на пипе Е Мэйфэн тренькнула и порвалась. Лю Цингэ был точно такой же, каким ей запомнился — каким являлся к ней в кошмарах после того, как «Печаль печалей Чуньшань» увидела свет — таким же... и еще более... «Все, — подумала Е Мэйфэн. Ноги ее примерзли к полу и отказывались слушаться. — Все еще более. Еще более грозный, еще более опасный и еще более страшный. — Какое-то время она боролась со своей честностью, затем неохотно добавила: — Еще более красивый». Ну вот, теперь она умрет с чистой совестью. Если от Ло Бинхэ веяло холодом, то аура Лю Цингэ потрескивала мелкими разрядами молний. Он сунул руку в рукав... Е Мэйфэн зажмурилась и вознесла короткую молитву. Рядом с ней что-то звякнуло. Потом звякнуло еще раз. Она открыла глаза: на столешнице лежало несколько тяжелых связок монет. — За новую балладу, — произнес Лю Цингэ холодно. — И чтобы ее пели вместо этого... вместо этой. — Про вас и Шэнь Цинцю? — пискнула Е Мэйфэн. От затопившего облегчения голос ее практически не слушался. — Да. — Все то же самое? — Пусть там будут суккубы, — сказал Лю Цингэ после долгой, напряженной паузы. — Так суккубы же уже были. — Пусть будут еще раз. Он окинул Е Мэйфэн еще одним тяжелым взглядом, взмахнул рукавом и направился к выходу. Е Мэйфэн перевела дух. Ну вот, кажется, все как-то обошлось. Она посмотрела на лежащие на столе деньги и с отвращением потыкала ближайшую связку пальцем. Люди и вправду гибнут за металл. Если бы не ее жадность... Додумать эту мысль Е Мэйфэн не успела. Толпа опять расступилась, и перед ней возник еще один заклинатель в одеждах ордена Цанцюншань. Этого Е Мэйфэн прежде видеть не доводилось, но даже с первого взгляда становилось понятно, что он — далеко не рядовой заклинатель. Лицо его было приятным, улыбка — доброжелательной, но Е Мэйфэн буквально вдавило в пол исходящей от него духовной силой. — Чем... чем могу помочь... достопочтенному заклинателю? — прохрипела Е Мэйфэн с трудом. Вместо ответа неизвестный заклинатель положил перед ней еще несколько связок монет. — Вот. Вдобавок к плате за новую балладу про Шэнь Цинцю. С младшим соучеником Лю ему будет лучше. И... проследите, чтобы Шэнь Цинцю хорошо питался. Питался? — ошеломленно подумала Е Мэйфэн. В балладе про папапа? Питался чем? Неужели... — Разумеется, — выдавила она вслух. Неизвестный заклинатель кивнул и убрался вслед за Лю Цингэ. Со слезами на глазах Е Мэйфэн принялась собирать связки с монетами. Если ей повезет, то Ло Бинхэ в своем дворце Хуаньхуа уединится для духовного развития (или что там еще делают эти заклинатели), и она успеет скрыться до того, как он услышит «Радость радостей Чуньшань». «Радость радостей» далась Е Мэйфэн куда легче, чем последняя баллада для Ло Бинхэ: она просто включила в нее все ремарки и «а вот бы они...» из зала. Сцена с суккубами стала кульминацией всей баллады: похищенный ими Шэнь Цинцю героически сопротивляется всем соблазнам (включая вызывающую страстное желание пыльцу). Даже суккубы с их манящими телами меркнут в его глазах перед привлекательностью Лю Цингэ. Когда тот спасает его несколькими строфами спустя, то сполна вознаграждает за проявленную стойкость папапа в бассейне с розовыми лепестками. «С тенью тень там так мягко слилась, Там бывает такая минута, Что лучами незримыми глаз Папапа мы друг друга как будто». Несмотря на то, что папапа ко всему прочему было аж восемьдесят к двадцати, баллада все же не скатилась в окончательный и полный разврат — благодаря лиричным размышлениям Шэнь Цинцю — и даже в какой-то степени обелила его весьма почерневший за последние годы облик. Постепенно жизнь Е Мэйфэн вошла в колею: каждые несколько месяцев ее разыскивали Ло Бинхэ или Лю Цингэ (за которым всякий раз крались несколько старейшин из Цанцюншаня) и заказывали новые баллады. Очень скоро, соотношение папапа ко всему прочему в них стало сто к нулю, и любая печаль, как, впрочем, и радость Чуньшань стала совсем уж условной. Е Мэйфэн казалось, что она так и проведет остаток жизни — прочахнув над пипой и чистой бумагой, и ничего волнующего (за вычетом постоянного страха смерти) с ней больше не будет. А потом вдруг все прекратилось: баллады перестали заказывать. Прошел месяц, затем еще один. Е Мэйфэн ждала, но ни Ло Бинхэ, ни Лю Цингэ так и не появлялись. Е Мэйфэн продолжала прилежно исполнять написанные раньше песни, и вместе с ней их пел весь земной предел. Жизнь текла спокойно и размеренно. Поговаривали, что где-то в мире заклинателей случился прорыв реальностей и Тяньлан-цзюнь выбрался из-под горы Байлу и снова сеял смерть и разрушения, но в их городке все было тихо. Окончательная победа Четырех Орденов над злом тоже не сильно повлияла на жизнь обывателей. Певцы в тавернах начали строчить героические баллады о подвигах, но даже описания самых кровавых битв и самых доблестных свершений не смогли затмить славу «Песен горы Цанцюн». Е Мэйфэн вошла в историю, хотя и не совсем так, как хотела. У нее были деньги, была слава, было громкое имя — и она считала, что ее история закончилась хорошо. А потом вдруг оказалось, что ничего не закончилось. Мужчина, разыскавший ее жарким летним днем, точно был заклинателем. Он был молодым и красивым той сдержанной красотой, какая обычно присуща ученым. В руках у него был искусно расписанный веер, бледно-зеленые верхние одежды принадлежали Ордену Цанцюншань. Е Мэйфэн уже и забыла, когда видела их в последний раз. — Чего желает достопочтенный господин? — улыбнулась она через силу. Кажется, сбежать от прошлого не получилось. Ну да ладно. Не такая уж и плохая жизнь у нее была. — Я — Шэнь Цинцю, — просто сказал достопочтенный господин, и Е Мэйфэн едва не подавилась воздухом. — Но вы же умерли! — воскликнула она. — Разве что от стыда, — вздохнул Шэнь Цинцю, и Е Мэйфэн впервые разглядела его по-настоящему. Он был красивый, да, но, вместе с тем, какой-то удивительно человечный и теплый. Ни один из виденных ею заклинателей никогда так не выглядел. «И это воплощение пороков?» — Я так понимаю, вы... услышали «Песни горы Чуньшань»? — спросила Е Мэйфэн. — Все и каждую, — подтвердил Шэнь Цинцю. — Было... очень познавательно. Оба вздохнули. — Я хочу, чтобы вы написали балладу, — сказал Шэнь Цинцю, и Е Мэйфэн кивнула. Она была должна ему хотя бы это. — Про Ло Бинхэ? Или про Лю Цингэ? — она придвинула к себе чистый лист. — Сколько там будет папапа? — Нисколько, — улыбнулся Шэнь Цинцю, и это была улыбка человека, который восстал из мертвых только для того, чтоб пожалеть, что он восстал. — Никакого папапа. Никаких Ло Бинхэ и Лю Цингэ. Е Мэйфэн удивленно заморгала. — Но о чем тогда вы хотите, чтобы я написала? — О-о, — протянул Шэнь Цинцю. Над этой балладой Е Мэйфэн трудилась несколько недель, пестуя строчку за строчкой, вымарывая и снова пестуя. Она должна была стать ее лебединой песней, пиком ее певческой карьеры. Чем она станет для Шэнь Цинцю, Е Мэйфэн не знала — и спрашивать не решалась. Прочие баллады она всегда пела впервые в веселом доме, но с этой пошла сразу на площадь. Встав у стены, Е Мэйфэн мягко тронула струны своей верной пипы. — Давайте негромко, давайте вполголоса, Давайте простимся светло... Неделя, другая, и мы успокоимся, Что было, то было — прошло. Это была последняя песня горы Цанцюн: Шэнь Цинцю познал великое Дао, отрекся от мирского и ушел в монахи, принеся обет вечного воздержания. Е Мэйфэн пела ее целый день, а потом расплатилась по всем своим счетам, продала все, что только можно было продать, зашила деньги в подол скромного платья и сбежала в глушь. Новое имя Е Мэйфэн было обычным и ничем не примечательным: Ли Мэйли. И Ли, и Мэйли в земном пределе было как грязи. Городок, в котором она обрела новое пристанище, тоже был совсем обычным. Е Мэйфэн представилась вдовой скромного происхождения и достатка и сняла комнату на постоялом дворе. Она училась отзываться на новое имя, осваивала науку вышивания и даже начала пользоваться благосклонностью двух пожилых торговцем шелком. Иногда те заказывали для нее у бродячих певцов баллады о зрелой, выдержанной любви, блестящих глазах и тронутых сединой волосах, и Е Мэйфэн — нет, уже Ли Мэйли — слушала их с видом человека, который совершенно не разбирается в музыке. Это были прекрасные два месяца, райские два месяца... А потом ее разыскал новый заказчик. Он был огромный и величественный, с голубоватой кожей и такой же меткой во лбу — демон, совершенно точно демон. Он вошел в ее личные комнаты — без стука, как будто они были в общем зале постоялого двора — небрежным взмахом руки отшвырнул к стене одного из ее ухажеров и бросил на стол несколько связок монет. — Я хочу, — сказал он, и в его голосе Е Мэйфэн послышалось завывание холодного ветра, — чтобы вы написали балладу.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты