Крылья

Слэш
PG-13
Закончен
28
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Описание:
Давно у люда честного бед не бывало, недругов мимо не хаживало, да повадился над селами и деревнями летать диковинный Змей — чернокрылый, черноглазый, с чешуей, что мерцала серебром.
Посвящение:
Моему личному несравненному Бакалавру, Insomnia_Acid.
Примечания автора:
Стилизация (не очень въедливая) под былинный слог, в тексте перемешаны разные сказочные и былинные элементы.
Перескакивание с прошлого на настоящее время задумано автором.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
28 Нравится 9 Отзывы 3 В сборник Скачать

...

Настройки текста
      Давно у люда честного бед не бывало, недругов мимо не хаживало, да повадился над селами и деревнями летать диковинный Змей — чернокрылый, черноглазый, с чешуей, что мерцала серебром. Лютовал Змей, когда отгоняли его прочь люди мечами да копьями, жег синим пламенем округу, и никакие храбрецы и смельчаки не могли с ним справиться. Даже когда дружина княжья всей ватагой навалилась, когда сумели Змея спеленать крепкими путами и убили, тот рассыпался в пепел, на ветру потанцевал, а чрез час-другой взвился с выжженных земель и снова из праха выскользнул серебристой тенью. Неуловимый, бессмертный, лютый без меры — такого врага никто не видовал раньше, никто не знал, что делать с тем, кому сама Смерть благоволила. Горе великое и кручина дремучая расстилались над землями тучей, пока Змей все летал, будто искал чего, и любое войско обращал в бегство. А в окончанье той поры и сказ наш начинается…       Едет в ту пору в Стольный Град Артемий — сын степной, молодой, свободный, все ищущий доли по свету. По дорогам едет, глядит по сторонам, а у людей лица хмурые, бабы песни горькие поют, будто все хоронят кого-то. В пути так, в селах, в деревнях, и на вопросы у всех один ответ — Змей Черный лютует, спасу нет, скольких уже в землю спровадил, кто на него с оружием ходил. В Стольном Граде все то же: у баб — плач да вздохи, у мужиков на лицах — кручина и смурные думы.       К князю никто незнакомца не пустил, да тот и не просился: стоит около дружины и выспрашивает, что ж за Змей такой, что никто не одолел его до сих пор. Много ему рассказывают, все повторяют — не убить, как хошь, а не убить, мигом в пепел обратится и сызнова лютовать будет еще сильнее, чем раньше. Артемий слушает, слушает, вспоминает места черные на Земле-Матушке, где выжжено все, где груды костей и панцирей боевых все еще чадят поодаль от проезжих дорог… Не дело это. Артемий все кивает на чужие расспросы, мол, и ты туда же, голову сложить решил, а сам думает: раз не убить, тогда говорить надо, миром решать. Змеи — народ ученый, а такой змей, какого и Смерть не берет, должно быть, поумнее других будет.       День Артемий отдохнул в Стольном Граде, а утром только солнце встало, глядь — а он уже едет прочь, туда, где дымом пахнет, а ветер доносит свист черных крыльев. Недолго пришлось выглядывать, где же обретается Черный Змей: тот хозяином летает над полями, над деревнями, все поглядывает вниз, морду острую к Земле поближе тянет. Артемий за ним коня правит, под деревьями скрываясь, чтобы узнать, где у зверя логово. А тот день кружит, второй, третий, все улетает далече… Да после земель людских в глуши заповедной по ветру сворачивает — и куда-то в лес темный, наземь.       Коня да оружие почти все оставив, Артемий по лесу пробирается, набредает на речку лесную, игривую и теплую, идет вдоль, чуя — здесь где-то Змей… Гарью чуть тянет. Миг, другой — и на бережку тихом видит Артемий, как Черный Змей, скользнув по светлому песку, вдруг обращается человеком. Легко с плеч сбрасывает плащ, мерцающий в черни серебром мелких чешуек, одежды скидывает донага, а после в речку ныряет. Сам гибкий и стройный, что молодой дубок, бледнокожий, чернявый, с походкой княжеской и глазами гордыми. Артемий глядит, а сердце в груди мечется, вздрагивая, к Змею диковинному тянется, да еще толкает что-то тихим голосом внутри: плащ возьми, вся чешуя на нем, в нем и сила вся. Захочет Змей его вернуть — многое сделает.       Выждав, как Змей нырнет в звенящие воды, Артемий к его вещам броском, шкуру змеиную — хвать, да обратно за кусты и деревья, прятать. В лесу — сам забудет, куда положил, да и унести могут… Потому хитро прячет: в тайную подкладку своего степняцкого запашного кафтана легко вкладывает, дивясь: плащ-шкура тончайший, легче перышка, даже на ощупь не найти.       Змей тем временем из речки выходит, красивый, с осанкой тополя серебристого, одежды на тело набрасывает и вдруг застывает, увидя пропажу. Тут же темнеют глаза, сходятся ближе нахмуренные брови, и Змей, оглядевшись, гневно велит неизвестному вору из теней выбираться и вернуть чужое. Артемий и выходит, не таясь, ступает поближе, глядит в лицо открытое с чертами тонкими, словно заморскими какими. Вопрошает Змей, почему чужое берет добрый молодец, али не хватает чего, что плащи чужие таскает? Артемий не злится, ухо востро держит, отвечает спокойно: хотел со Змеем Черным поговорить лицом к лицу, спросить, к чему людей губит и Землю-Матушку жжет по чем зря. Глаза Змея сверкают, гордость с обидой там перемешиваются, но отвечает он почти ровно, мол, не чужого ума дело, да и нечего с оружием приходить к тому, кто зла не делал, и гнать прочь нечего, когда гостем прилетал. И тут вдруг Змей щурится лукаво, смотрит глазами черными, вопрошая: к чему тебе чешуя змеиная, людям к руке не пригодная, может, хотел чего от Черного Змея? Предлагает богатство взамен на плащ чешуйчатый — сколько унести сумеешь или даже на лошади увезешь. Знания предлагает открыть, каких ни у кого на Руси нет. Да хоть красавицу любую достать и в жены отдать, хоть престол какой — только пусть молодец чешую отдаст.       Артемий только головой качает. Ему ничего не надо, лишь бы Землю не жег Змей, людей не пугал… и шепчет сердце тихо: не хочется, чтобы Змей врагом был, чтобы с ним биться пришлось. Договариваться лучше будет. Но в ответ Змей только гордо губы сжимает и приподнимает подбородок, говорит тихо, что у него на землях этих дело есть, не может не летать, и умирать ему не хочется — хоть воскресает, но больно.       Помолчали недолго, ведь Змей, поближе шагнув, в глаза вдруг заглядывает, шепчет смешливо, что давно лицом к лицу людей не видал… И тут ловко выуживает нож короткий с Артемьева пояса, движением воина к шее приставив. Шипит еще тише, веля сказать, куда спрятал чешую — иначе света белого не видать. Хмурится Артемий, но говорит в ответ сурово: в лесу спрятал, меж корней древесных, так, что никакой собаке не найти. Лжет, но говорит так уверенно, что Змей губы поджимает и нож отбрасывает, ведь без живого Артемия в лесу не найти, не вернуть потерю… Поглядев, как нож к хозяину на пояс вернулся, Змей теперь предлагает мягко: а будь гостем в доме, добрый молодец, может, увидишь, что не за чем чешую воровать, сговоримся, решим что… Артемий не отказывается. Больно интересен Черный Змей, ведущий сквозь лесную чащу неторными тропками, оглядывающийся через плечо, идет ли молодец следом.       У подножия горы, со всех сторон лесом окруженной, Змей останавливается, легко касаясь камней рукой: на тех проступает диковинный узор, обозначая двери расписные, красотой пуще княжеских в Стольном Граде. А Артемий и говорит тут: знать бы, на чей порог пришел, в чьем доме гостить буду. Змей улыбается лукаво, ответствуя, что гости вперед хозяев должны представляться. Делать нечего, называет себя Артемий, боясь, как бы не вывернулся Змей… но тот, отворяя тяжелые двери одним касанием ладоней, представляется тихо: Даниил, Смерти сын.       Палаты у Змея княжеские, в горе из камня вырезаны, своды расписные, цветистые, драгоценными и ремесленными камнями пестрят повсюду. Тихо вокруг, по богатым коридорам, в залах многочисленных молчание, а Змей-Даниил все ведет и ведет. Оканчивает путь в трапезной, у богато накрытых столов с расшитыми скатертями, приглашает на трапезу, как хозяин радушный, и сам рядом садится. Обижать хозяина негоже, потому Артемий ест, но понемногу, пьет, да и того меньше. Вопрошает Змей, голову к плечу склоняя, чего ж это гость не угощается, яства ли заморские не нравятся или напитки хмельные? А у Артемия тяжелеет смутно на душе, особенно когда вокруг глядит. Дивно, говорит, у тебя тут, привыкнуть тяжко, таким палатам любой позавидует, да и яства, каких на княжеских столах не найти… Но тихо, как в склепе, неужели один здесь живет Черный Змей? Улыбка с Данииловых губ сходит мигом, холодеет он, из кубка серебряного пьет зелено вино, а после отвечает негромко: один, как перст один. Другим змеям здесь не жить, холодно больно, настолько, что гибнут на пороге. А больше никому сюда хода нет… Только вот Артемий в гости попал, так и ему не нравится.       В ответ на горький смех и шутки невеселые Артемий откликается честно, что ему здесь нравится. Попривыкнуть немного, и хорошо будет. Особенно если откуда небо видать, чтобы гора не так давила. Тогда, сверкнув черными глазами, смеется Змей, кубок отставляет и смеется с шипением, что гость-то не прост оказался, никак пожить решил в свое удовольствие, нагоститься вдоволь. Но возражать не дает Даниил, тут же из-за стола зовет следом пойти, рукой тонкой манит. По широким лестницам каменным, по сводчатым проходам уводит, чтоб в каменную горницу завести, где вырублены в скале окна, откуда далеко-далёко видать, до самого Стольного Града, а небо уже темнеет понемногу — видно, в другой стороне солнце садится.       Змей-Даниил вновь глядит лукаво, предлагает на ночь остаться, горниц ведь много, да еще и с окнами, как просил дорогой гость, постели мягкие, одеяла теплые. Долго Артемий не думает, соглашается, ведь утро всяко мудренее вечера, вот он и подумает, как же упросить Змея оставить полеты и битвы, что ему пообещать или предложить, чтобы больше не лютовал… Перед тем, как за дверью тяжелой скрыться, Даниил со смешком удивляется, как же времена меняются, что приходится ворам почести оказывать, и желает доброй ночи. Кажется, что и то, и другое — искренно.       Просыпается Артемий утром мрачнее, чем засыпал вечером. Сны смутные снились, где улетал вдаль Черный Змей, никогда не возвращаясь больше, а Артемию его тут ждать приходилось, на родной земле, и знать, что не вернется темноглазый сын Смерти. Не хотелось этого во снах, и наяву не хочется тоже — Даниил в мыслях крепко засел, так и тянет к нему что-то.       Вещи свои Артемий тоже после сна проверяет: видит глаз зоркий, что трогали, обыскивали, но потайную подкладку не нашли, все еще там чешуя. Тоньше шелка плащ, к коже нежный, и в лучах рассветного солнца сверкает серебром жарче, чем дорогие кольчуги. Снова прячет драгоценность Артемий, умывается из ключа холодного в углу горницы, в стене горной, одевается, выходит за двери и прислушивается: тишина вокруг все та же, лишь кое-где слышны родники горные, льющиеся там и тут. Но под ногами ниточка тонкая лежит, красная, ярче крови, и уводит куда-то.       Идет Артемий по ниточке, минуя коридоры и лестницы, вновь к трапезной приходит, где на столах накрыто вновь богато — видать, скатерти самобранные. Поев немного, со скромностью гостя, Артемий ниточку с пола подбирает и в клубочек сматывает: в сказках клубок к цели ведет, может, и тут не подведет… Над смотанным клубочком просит Артемий, чтобы привела красна нить к Даниилу, Смерти сыну, и пущенный на пол клубок принимается катиться, вести, куда попросили. По ступенькам скачет, под арками катится, только у высоких дверей останавливается, ткнувшись в них, как зверек ручной. Подобрав клубок, Артемий в палату входит, в зал огромный, весь книгами наполненный, чуть пылью пахнущий. Даниил, сидящий с книгой, поднимает глаза прохладные, учтиво спрашивает, хорошо ли гость отдохнул, понравилось ли ему, больно смекалистому, по хоромам чужим бродить с проводником-нитью. Клубок Артемий отдает честно, видя, что обижен Змей пуще прежнего, не нашедший пропажу в вещах чужих, и благодарит за гостеприимство, за радушие. Помедлив, оглядывается по сторонам и спрашивает, что здесь за книги хранятся: Артемий грамоту знает, сызмальства читает много, видел книги всякие, но тут, видать, совсем диковинки собраны. Даниил смотрит в ответ удивленно, даже обиду отбросив, несколько книг называет, показывает, позволяя на страницы заглядывать, наблюдает так чутко… Артемию впрямь здесь привольно, рядом с Даниилом хорошо, но он, вспомнив, просит: проведи, хозяин добрый, до края леса, коня бы забрать надо, один ведь бродит со вчерашнего дня. Даниил глядит внимательно, прищурясь, и спрашивает тихо, а не хочет ли добрый молодец ускользнуть, не торопится ли куда, а может, ждет его кто? С открытой душой Артемий отмахивается: никого у него на земле нет, некуда ему спешить, ехать некуда, только по дорогам, куда копыта верного коня приведут, потому что ничего дороже свободы и воли для Артемия нет. И Даниил, кивнув в ответ, все ж спрашивает, не вернет ли ему молодец украденное — тогда пусть едет своей дорогой, куда пожелает. Ответ Артемия все тот же, неизменный: пока не пообещает Змей не пугать народ и не изничтожать рати, не скажет ему, где чешуя спрятана. Тогда, чуть шипит Даниил со спрятанной в уголках губ улыбкой, будет Артемий здесь гостем, пока не образумится и не вернет хозяину дорогую пропажу. А коня он сам найдет и вернет, пусть не волнуется молодец.       В одиночестве дожидаясь возвращения Змея, Артемий меряет шагами богатые горницы и думает тяжкую думу. От своего решения он не отступится, чешую не отдаст, а Даниил не выпустит, пока ее не получит. Так и сидеть им вдвоем в палатах княжеских, пока один другого не переборет в упрямстве. Но хочется теперь узнать, чего же так жаждет Змей черноглазый, что ищет по земле, поднимаясь в небо на черных крыльях… И по-прежнему сердце ретивое в руки белые Данииловы рвется, дурное. Никому это не нужно, никому радости не принесет, вот и остается глушить в одиночестве дикое чувство, пока не вернулся Змей.       А дни после того побежали, полетели, легкокрылые, в расписных каменных палатах, один на другой похожи, а меж тем ниточкой алой вилось что-то несказанное. Змей не держал добра молодца пленником, но из горных палат не выпускал, сами двери тяжелые, без замков и запоров стоявшие, не открывались. Каждое утро спрашивал Змей-Даниил, не укажет ли ему Артемий, где драгоценная чешуя спрятана, не отдаст ли плащ-крылья — и каждое утро Артемий на вопрос отвечал вопросом, прекратит ли Змей налеты на земли русские. Когда Даниил трижды ответил молчаливым отказом, Артемий осмелился спросить, чего же тот искал в своих полетах на крыльях черных. Змей глазами сверкнул недоверчиво и не ответил, затерялся среди расписных коридоров и даже клубочка не оставил.       В тоске бродит Артемий по дому чуждому: глаза красоты рассматривают, а сердце ноет, все тянет куда-то, вместо памяти ведет, вместо ниточки красной… Так и находит Змея темноглазого. Тот хоть и удивляется, а голову гордо вскидывает и снова прочь, только теперь тихо несет эхо от камней шепот игривый: в прятки поиграть хочешь, добрый молодец?.. Коли так, ищи.       Глаза в разноцветье не помогают, теряется след легких шагов, что тише чешуйного шелеста, и Артемий ощупью бредет, чутью доверившись, на слух положившись, и думает про себя — не в прятки игра пошла, а в озорные жмурки. То и дело Змей шепчет что-то по-своему, по-змеиному, то и дело вздыхает так близко, что, кажется, наткнуться можно на него, но ускользает тут же… Долго прячется, зазывая в глубины каменных палат, пока Артемий рукой не проводит вдруг по шелку чуждых одежд да глаза не распахивает. В полушаге Даниил стоит, будто признавая, что пойманный, и смеется мягко, за забаву благодарит. Упрямый ты, говорит, добрый молодец, в игре переупрямил — да вот из палат не выйдешь, поупрямей буду. Артемий в ответ улыбается, пуще прежнего готовый упрямиться, чтобы только Змей черноглазый рядом мелькал и за собой манил, смеясь.       Что ни день, то с рассветом обмен вопросами, как бросками копий, но после них уж иначе — Даниил за собой зовет, в глубины уводит, показывая палаты каменные. День за днем водил, все Артемию показал: и кладезь знаний, по всему свету собранных, и сокровищницу богатую с грудами золота и камней горящих, и купальни белокаменные с ключами теплыми, и закоулки потайные, где красота ютилась в резьбе по камням и в игре света средь сводов.       За закатами рассветы, за рассветами закаты, Земля раны залечивает, люди поля вновь распахивают. Артемий вечерами, когда один остается, из окон на волю смотрит, но волнение глушит, о бегстве не думает — упрямится, как хотел. Замечает, как то и дело Змей-Даниил из окон тоже поглядывает, только в небо, и вздыхает тихо, с улыбкой грустной. Не понять Змея, не разгадать мерцание черных глаз, но Артемий пытается, все подступается, вопрос на языке тая: что так желается чернокрылому, что тот готов измором брать похитителя плаща чешуйчатого?.. Но сладок измор в палатах каменных, такому плену и волю иной предпочел бы. Артемий слушает рассказы Данииловы о странах дальних, слушает, как тот на чужих языках книги читает, расспрашивает понемногу, а то и сам что рассказывает — о людях, о поверьях, о себе да о других, а бывает, что для Змея песни поет. Песни старые, как сыра земля, крепкие, как корни гор, раздольные, как степи широкие. Поет, а сам наглядеться не может вволю на гордого Смерти сына: на красоту нечеловечью, на стать высокородную. И в глаза все, в глаза драгоценные тянет взглянуть. Раз глянешь, другой, а тут и заметится, что Змей и сам в ответ поглядывает. Гордо да остро смотрит, но больше не холодит, к себе подпускает, сам за руку по палатам водит, плечом к плечу садится, прочь и не двинется. Руки у него холодные, кожа бледная, а на скулах румяным огонь внутренний проступает, на губах тонких изредка расцветает.       Долго ли, коротко ли, а вопросы вдруг по утрам прекратились, ускользнули тонкими змейками в лазы темные. Гулять со Змеем стали, всегда у речки лесной, под нежный ропот волн. И не понять Артемию, с умыслом ли то, с желанием углядеть где-нибудь спрятанную драгоценность чешуйчатую, или хочется все ж обоим вновь увидеть место, где в глаза друг другу впервые посмотрели. В тех прогулках и проговаривается Даниил, благодушно глядящий: он давно не был так долго без крыльев, в человечьем облике и рассудке, звериное обличье ведь разум отнимает, потом тяжело обратно возвращаться, из одной ипостаси в другую… А еще шепчет тихо, что летал над Землей-Матушкой, потому как обещала ему провидица, что один будет, пока крылья его, Змея Черного, не сведут с человеком обещанным, где-то в свете живущим. Слушает Артемий, незаметно хмурится, чует, как руки крепкие дрожат: ужели где ждет кто-то Даниила, крылья черные выглядывает среди туч, зная, что напророчили жениха с неба высокого? И сердце глупое ноет, как раненое.       В ту пору повадились в лес пробираться лихие люди, разбой творившие и искавшие убежища от суровой кары. Даниил рассказывал об этом, от змей лесных слыша, но все ж не бросал прогулки по лесу, в самых верховьях речки, куда люди не добирались. Артемий стал на пояс меч булатный пристегивать, без него за порог горных палат не ходил больше. И деньки поначалу все прощали, отваживали врагов от тайных троп… Только раз не спасли. Не поле бранное, а полянка лесная, не сеча честная, а засада подлая. Артемий не испугался, не испугался и Даниил, легко забравший с пояса нож острый, как когда-то. Засверкали клинки, зашумел испуганно лес, притихла река — пока негромкий вскрик за спиной не ударил больнее ножа.       Оборачивается Артемий, успевая подхватить на руки Змея темноглазого, ужалившего смертельно того врага, что его ранил. На полянке заповедной оседают на травы зеленые, кровью умащенные, а Даниил улыбается чуть: не пугайся, добрый молодец, на кровь не смотри, заживет скоро… Болит нутро за двоих, Артемий глядит взволнованно, на руках баюкает, все гладит ласково, как давно хотел. А Даниил и смеется, мол, что, не рад, молодец ясноглазый, что Черный Змей не так уж крепок, что уж на Русь не летает? Наперекор Артемий словами рубит: не хотел я никогда, говорит, твоей смерти и боли, и Землю-Мать, и тебя уберечь хотел, да сам оплошал.       Глаза черные глубоки, внимательны, а смотрят в тиши лесной так нежно, не каменно совсем — мягче перышка. Тянется Даниил к лицу перстами тонкими, приглаживает по щекам Артемия, будто ласкает, и шепчет тихонько: не одни крылья ты украл у меня, Артемий, сын степной — сердце змеиное умыкнул, так, что не воротишь.       Теряется Артемий, нежданной радостью пораженный. Губы без спроса выпускают из души прямиком слова нежные да любовные, руки осторожно гладят, боясь рану задеть, даром что исцеляется, затягивается, как под живой водой. Но по телу жжет, на плечи давит больно: о себе напомнила чешуя драгоценная, напомнила о тоске по небу в черных глазах. Страшно отдавать плащ посеребрянный, ведь взмахнет Змей чернотой крыльев, улетит, не воротится, даже сердце, гордец, оставить в руках может… Но нет больше мочи.       Не хочу, говорит Артемий, вором и дальше быть, не хочу тебя, лю́бого, мучить и неволить у сырой земли. С плеч кафтан стряхивает, из подкладки потайной пальцами неслушными достает плащ тонкий, сверкающий шелковыми переливами. Даниил сжимает легонько пропажу дорогую, смотрит неверяще: все то время молодец прятал крылья черные так близко, прятал и отдавать не хотел, вероломный… Будто и вовсе о ране позабыв, Даниил на ноги легко вскакивает, на плечи родимую чешую набрасывает. Даже руку протянуть не успелось: глаза лишь черные сверкнули грустью, тоской и вновь кольнувшей обидой, а после взвился с поляны Змей Черный и полетел незнамо куда.       Артемию кручиниться некогда, в путь нужно — зовет он коня верного, на тайных лесных пастбищах жившего, в седло одним прыжком взлетает и вперед, следом за Даниилом, за черной крылатой тенью. Его спасать, людей уводить, чужих отваживать, перед всеми вину заглаживать.       Больно в груди, на месте сердца ретивого: унес его Змей, с собой забрал, но не украв, а как свое, принадлежащее в руках припрятав. И себя Артемий бичует, дурака, не желавшего правду сказать, утаившего чужую драгоценность ради прихоти собственной. А помнит душа слова нежные, помнит взгляды мягкие, касания невесомые… И едет Артемий без продыху, все вослед за Черным Змеем, себе все шепчет: посмотрим еще, кто кого упрямей окажется.       Седмицу Артемий за Даниилом погоню ведет. Людей спасает, деревни оберегает, рати чужие отводит, чтоб не вредили лю́бому, черноглазому. Каждый день в пути, каждый час со взглядом в небо, и голос ввысь рвется, зовет сердечного по имени, выкликает из облаков. Боится Артемий, что забудет его в змеиной шкуре Даниил, забудет и знать не пожелает больше, никогда на землю не спустится и с ветрами умчится… Но погоню не прекращает.       Во вторую седмицу, Русь за разлетом крыльев объехавши, видит Артемий, как Змей над лесом родным кружит, над крутой горой, а после и в зелень падает, будто стрелой пораженный. Спешит Артемий, спешит изо всех сил, ищет тропки тайные, на чутье надеется, что подскажет, где искать родного, сердцу близкого… В лесу тяжко играть в прятки да жмурки, но Артемий всегда своего добивался: углядев меж деревьями, ловит красавца темноглазого, в лицо заглядывает, надеясь, что не опоздал, что тот цел, невредим, что хоть помнит. Даниил в ответ молчит, не уходит, к груди льнет, слушает, как Артемий прощения просит, смотрит, как руки целует холодные и как готов в землю кланяться. А после и сам Змей торопко шепчет, жарко: куда ни полетит, куда ни посмотрит, небо ли вокруг, пламя синее, зелень ли лесная или города с селами — а перед очами черными один Артемий, светлоглазый сын степной. Вправду сердце умыкнул, полюбился, в душу и в мысли проник, не изгнать даже звериному гневу. Уж свели крылья, со своим добрым молодцем дурным свели да навек связали. И целует змей, сладко целует, и уста у него, черноглазого, сахарные, силы оторваться нет. Артемий все в поцелуях прощения просит, шепчет, что не посмеет больше ни словом солгать, ни делом обмануть — а Даниил шипит тихонько: на меня смотри, Артемий, в глаза мне смотри, — шипит, что заклинает да чарует, чешуей гладкой в руки ластится.       Лю́бым миловаться и жизни не хватит, но Даниил с поцелуем новым за руку берет, на мизинец Артемию вдруг перстенек надевает серебряный, с руки своей снятый. Надевает и улыбается: это тебе, говорит, молодец мой добрый, чтобы вернулся — не снять ведь колечко, Змеем дареное. Поезжай, говорит, в Стольный Град, скажи, что больше Змей Черный рати бить не будет, поля жечь не станет. Скажешь то людям, а потом возвращайся — ждать тебя буду. Вот почуешь, что теплеет перстенек, значит, скучаю, о тебе думаю, а ты коня подгоняй.       …Перстень тот и мы видали, и был он теплее теплого. Видали, как приезжал Артемий, сын степной, в Стольный Град, слышали, как весть нес о том, что беды от Черного Змея, Смерти сына, больше ждать не придется. Видали, как чару княжескую пил, да не зелено вино, а мед с ягодами дикими, как молодой жених. На закате все видали его, вестника доброго, а с рассветом и след простыл — ни коня верного, ни меча булатного, только подковами тропка по дороге вытоптана.       А иные и говорят, что далеко, за морями да лесами, видели на коне одном пару всадников. Один светлоокий да крепкий, как богатыри степные, а другой чернявый, белокожий, и глаза у него горящие, как каменья самоцветные.       На том и сказу конец — пущай по миру летит, чернокрылый.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты