1
19 мая 2021 г., 23:46
Солнце неспешно выплыло из-за горизонта, робко купая в своем тепле пока еще дремлющий Аэстас. Золотые лучи скользят по шпилям, башням, переползают на крыши домов, играют бликами в листве деревьев. С отвесной скалы вниз, к блестящему морю падают и взлетают неугомонные ласточки-береговушки. Они уже не спят и мечутся туда-сюда, разрезая уже тяжелый душный воздух звонкими птичьими голосами.
Не спит и Чонгук.
Он всегда приходит сюда, к Лунному утесу, когда хочет убежать. От гнетущих мыслей, от навязчивых слуг, от излишней опеки отца, от собственного титула, от долга перед королевством. У Чонгука в жизни есть много вещей, от которых он хотел бы убежать, которые хотелось сложить в сундук, запереть его на замок и зарыть в самом дальнем углу Аэстаса, чтобы с глаз долой — из сердца вон. Или сбросить его с этого самого утеса и разбить о бритвенно острые скалы и ревущие соленые волны.
Только вот незадача — все, от чего Чонгук хочет сбежать, все, что хочет оставить позади, сковывает его нерушимыми цепями по рукам и ногам, впаяно-вшито золотыми нитями в его судьбу, над которой он не властен.
Как иронично. Он имеет власть над каждым дюймом Аэстаса, от Скалистых гор Севера до Диких равнин Юга, но в нем нет силы изменить свою судьбу. Его предназначение и проклятье — в его крови.
Наследник престола, кронпринц, его королевское высочество.
Для Чонгука это не более, чем красивые слова. Он не чувствует в них принадлежность. Такое ощущение, словно их на скорую руку написали на бумажке со сценарием его жизни, не спросив у него ни разрешения, ни согласия, и теперь он вынужден неумело играть эту роль.
Как же бесит.
Чонгук стискивает рукоять шпаги, и клинок со свистом покидает ножны, разрезая воздух. Фехтование всегда помогает ему очистить голову — он тренируется, пока не выбьется из сил, и рука не устанет рубить и колоть. Тогда в голове остается лишь тихий звон, шум прибоя и приятная пустота.
Лезвие вспарывает воздух, отражая атаку воображаемого противника.
— Не мучай воздух с утра пораньше, Гук-а, он ничего тебе не сделал.
Чонгук молниеносно оборачивается вокруг своей оси, клинок коротко сверкает на солнце слепящей вспышкой, но чужая шпага легко парирует мощный удар. Намджун стоит напротив, на его лице светится привычно серьезное выражение, но младший легко видит брата насквозь — в глубине намджуновых глаз искрится веселье и шутливый вызов, который Чонгук принимает, довольно ухмыляясь в ответ.
Они никогда не бросаются друг на друга сразу; сначала медленно кружат, прощупывая друг друга, подстегивая, ожидая, у кого первым иссякнет терпение. Тем, кто не выдерживает первый, всегда оказывается Чонгук. Он медленно водит острием по воздуху, прежде чем нанести рубящий удар, который легко отражает его хён, чтобы после контратаковать настойчиво и расчетливо. Отражать его четко выверенные выпады всегда непросто, но у Чонгука в крови бурлит азарт, а в глазах горит огнем желание победить, поэтому он наседает на Намджуна, на давая ни секунды передышки, ни мгновения продумать следующий шаг наперед. Старший невольно отступает под таким яростным напором младшего, пятясь. Чонгук, чувствуя превосходство, поигрывает шпагой и теряет бдительность. В этот момент Намджун подныривает под выписывающее круги острие, и ударяет Чонгука плоской стороной лезвия пониже спины. Младший ойкает и потирает ушибленное место, уже чувствуя, как там медленно, но верно наливается будущий синяк. Пользуясь заминкой, старший наносит удар по слабой части чонгукова клинка, и шпага со звоном выпадает из рук на каменистую повчу. У него в уголках губ теплится торжествующая улыбка, когда он поддевает острием за эфес чонгуков клинок, поднимая его с земли. Чонгук, надувшись, принимает оружие и убирает его в ножны.
— Сколько с тобой ни сражайся, каждый раз все идет по одному и тому же сценарию, Гук. Ты каждый раз позволяешь эмоциям заглушить голос разума и витаешь в облаках.
— Ты просто слишком хорошо меня знаешь, — недовольно бурчит младший, ероша влажную от пота челку.
— Да, это так. А еще я знаю, что ты всегда приходишь сюда, когда расстроен или зол. Что могло произойти в такую рань?
Чонгук дует губы, размышляя, рассказывать или нет. Намджун никогда не давит, лишь смотрит открыто и тепло, словно говоря «Ты можешь поделиться со мной своим бременем, и его станет легче нести вдвоем», и слова сами просятся быть озвученными. Чонгук набирает в легкие побольше воздуха и выдыхает:
— Я говорил с отцом вчера вечером. Он сказал мне о помолвке с тем солгардским напыщенным индюком. Сказал, что это союз не только двух сердец, — Чонгук кривится, но продолжает с явным неудовольствием — но и политический альянс, который поможет укрепить Аэстас на Восточном перевале и за его пределами. Ты знаешь меня, я готов сделать все, все, что угодно ради мира и процветания Аэстаса, готов проливать кровь и пот, но заключать брачный союз? Причем с ним? Никто не спросил у меня, готов ли я к этому, желаю ли я этого? Отец сказал, что он приедет через три дня. Забавно, правда? Еще вчера я и думать не думал о женитьбе, а через три дня состоится моя помолвка с самым раздражающим человеком на свете.
Чонгук тяжело вздыхает и обессилено падает в траву, Намджун приземляется рядом, но молчит, давая брату возможность выговориться.
— Я понимаю, что должен. Но мое сердце не хочет признавать слова «долг». Иногда я тоже не хочу его признавать, я хочу забыть о его существовании, вычеркнуть его из своего словаря. Иногда я думаю, каково это, не быть принцем. Не иметь титула, быть свободным от регалий и трона. Если честно, временами я так завидую тебе, что ты родился раньше и успел отречься от престола быстрее меня.
— Чонгук, я…
— Я не виню тебя ни в чем, Намджун. Для меня главное, что ты счастлив и не жалеешь о своем выборе.
— Зато я виню себя за то, что эгоистично подумав только о своем благополучии, я отнял у тебя возможность выбирать. Я переложил на тебя бремя, которое должен был нести сам.
Чонгук выдавливает из себя маленькую улыбку и отрицательно качает головой.
— У тебя был простой выбор: Аэстас или Сокджин. Трон и страна, которой ты рожден править, и человек, которого ты любишь, но с которым не можешь быть вместе из-за своего титула. Будь я на твоем месте, я бы тоже выбрал не титул.
Намджун смотрит на брата, и в его глазах разливается океаном молчаливое сочувствие. Он знает, как Чонгук не любит жалость, но мысль о том, какую ношу он собственноручно возложил на еще хрупкие плечи младшего, съедает его живьем. Оба молчат, потому что слова здесь излишни. Наконец Чонгук с кряхтеньем поднимается на ноги, потягивается до хруста позвонков и бурчит:
— Я питаю призрачные надежды, что после помолвки и свадебной церемонии я не увижу этого индюка больше никогда в своей жизни. Он уедет к себе в Солгард, я останусь править Аэстасом и все будут счастливы.
— А как же первая брачная ночь, Гук-а, не должно проявлять такое неуважение к традициям, — Намджун провокационно поигрывает бровями и толкает язык за щеку, на что получает чистосердечный пинок и беззлобное чонгуково «да иди ты знаешь куда, Джун», на что в ответ старший парирует «муженька своего будущего туда пошли, он будет счастлив».
Чонгук, смеясь, спускается с Лунного утеса в компании брата, и на душе его уже не так тяжко.
***
Слухи о королевской помолвке разлетелись по Аэстасу быстрокрылыми птицами и только ленивый не обсуждал будущий чонгуков брак. Сам виновник слухов ходил мрачнее тучи, потому что близился тот самый день. Чонгук терпеть не мог помпезные торжества и шикарные балы. Все эти разодетые в шелка дамы, гремящая музыка, оценивающие взгляды, словно приклеенные к нему, следящие за каждым его вздохом, заставляли принца чувствовать себя безмерно некомфортно. В детстве они с Намджуном делали все возможное, чтобы поскорее проскользнуть под носом дворцовой стражи и улизнуть от скучных разговоров, обсуждения последних дворцовых сплетен и приставучих дам, пытающихся навязать свою компанию на вечер. В этот раз Чонгук просто не может ускользнуть — этим вечером все взгляды будут обращены на него и его суженого. Неприязнь наполняет его от макушки до пяток, когда он думает о солгардском принце. Последний раз они виделись, когда Чонгуку было всего 15, и старший осыпал его насмешками и поддразниваниями, смотрел снисходительно и свысока, словно на неразумное дитя. Между ними было всего два года разницы, но солгардец вел себя так, словно их разделяли десятилетия. Сверкал ослепительной широкой улыбкой, трепал по голове, постоянно поправлял каждую чонгукову оплошность, покачивая головой добродушно, но Чонгук не видел искренности в этих жестах (или не хотел их видеть). Ему казалось, что старший намеренно хочет унизить его, показать, какой он неказистый, маленький и глупый по сравнению с ним, таким опытным и взрослым. Таким остроумным, харизматичным и притягательным. Раздражающим Чонгука до ужаса. Он варится в этих воспоминаниях, пока слуги мечутся перед глазами, словно стайка надоедливых мушек, пытаясь подобрать ему подходящий наряд для предстоящего бала. «Как девицу замуж выдают», — думает Чонгук, через мгновение осознавая, что он действительно на выданье, только что не девица. Он морщится от этой мысли, пока его вытряхивают из его привычной одежды и ведут в ванную комнату, где намывают так, словно он всю жизнь не видел мыла, натирают душистыми маслами, мягко укладывают обычно растрепанные волосы, открывая лоб, после чего одевают его в красный камзол, расшитый золотыми и шелковыми нитями и он почти не узнает себя в гладком отражении зеркала. Он слышит, как за дверями его спальни замок живет своей жизнью, и он гудит как улей, занятый подготовкой к балу. Если напрячься, можно услышать, как лакеи гремят посудой, как разогревается оркестр, наигрывая незнакомый Чонгуку вальс. Принц чувствует, как скручивает нутро от предвкушения и нервозности одновременно, поэтому распускает слуг, желая побыть в одиночестве перед самым долгим вечером в своей жизни. Когда Чонгук понимает, что оттягивать невозможное больше нет смысла, он напоследок бросает оценивающий взгляд на себя в зеркале. Тот факт, что он выглядит хорошо, придает ему уверенности, и его колени почти не дрожат, когда он направляется в бальный зал. Свет и блеск, которым наполнен зал, на секунду ослепляет его и сбивает с толку. Краем уха он слышит, как глашатай объявляет его имя, и присутствующие преклоняют головы в поклонах и реверансах, приветствуя юного принца. Он в свою очередь бегло осматривает толпу и находит взглядом Намджуна, даже с такого расстояния замечая ямочки на его щеках от подбадривающей улыбки, и дышащее спокойствием и достоинством лицо отца в королевской ложе. Чонгук хочет отправиться к ним, но едва он успевает спуститься с лестницы, как глашатай громогласно объявляет: — Ким Тэхён, наследный принц Солгарда. Чонгук замирает, как и его сердце, и медленно оборачивается, поднимая глаза, чтобы встретиться с чужими, вновь смотрящими на него сверху вниз. Взгляд Тэхёна, как и всегда прямой и настойчивый, проникающий в самую душу, и Чонгук ёжится невольно от этого чувства. Он хочет отвернуться, но не может, оглаживает взглядом мягко ниспадающие смоляные кудри, выразительный разлет бровей, правильный нос, пухлые губы, растянутые в улыбке, примечает широкие плечи и узкую талию. У Чонгука пересыхает в горле от непрошенной, но неоспоримой мысли — Тэхён ослепителен в своей красоте. Из транса его выводит бархатный голос прямо над ухом. — Добрый вечер, Чонгук-ши. Не окажешь мне честь? — Тэхён смотрит пристально, протягивая ладонь, затянутую в перчатку. Вот так просто, словно они знакомы всю жизнь (так и есть) и сейчас не происходит ничего из ряда вон выходящего. — А если не окажу, Тэхён-ши? — щурится Чонгук кошкой, не спеша принимать приглашение, хотя знает, что ему придется это сделать. — Позвольте, напомнить Вам, мой дорогой принц, что Вы мой суженый. Все присутствующие в нетерпении ожидают, что мы откроем этот восхитительный бал нашим первым танцем. Чонгук стискивает зубы так, что желваки играют под кожей, но сдается и руку подает. — Хорошо, но только один танец. Розовые губы Тэхёна растягиваются в довольной ухмылке, когда он ведет его за руку в центр зала. — Будь по-вашему, душа моя. В таком случае, я надеюсь, этот танец не закончится никогда. Звучат первые ноты вальса, и Чонгук невольно забывает обо всем что его волновало, потому что музыка обволакивает его коконом, потому что не может не признать, что Тэхён ведет в танце уверенно и легко, и все тревожные мысли улетучиваются из чонгуковой головы. Ему неважно, кто на них смотрит, обсуждают ли их злые языки. Тэхён напротив слишком близко, но, на удивление, это умиротворяет, и Чонгук почти не чувствует дискомфорта, пока старший не открывает рот, чтобы сказать: — Пожалуйста, расслабьтесь, а то у меня такое чувство, что я имею честь танцевать со шваброй, — глаза его смеются, но выражение лица серьезное. Чонгук скрипит зубами, потому что его раздражение вернулось в мгновение ока. Все в Тэхёне: каждая самодовольная ухмылка, каждый томный взгляд из-под ресниц, каждое слово, вгоняющее в краску — заставляло кровь гореть огнем. Не имея лучшего способа выразить свое неудовольствие, во время очередного пируэта Чонгук от всего сердца наступает ему на ногу. Реакция солгардского принца оказывается абсолютно противоположна ожидаемой. Вместо недовольной гримасы или едкого комментария, тот лишь усмехается и притягивает Чонгука ближе настолько резко и неожиданно, что выбивает весь воздух из легких. Слишком близко. Чонгук и хотел бы отстраниться, а еще лучше сбежать, чтобы никогда не наблюдать старшего в своем личном пространстве, однако его талия и рука стиснута чужими ладонями словно тисками, и все, что ему остается делать, — это цепляться пальцами за лацканы чужого камзола и прожигать недовольным взглядом чужое совершенное лицо. — Я хочу быть предельно честен с Вами. Признаюсь откровенно, я Вас на дух не переношу, — цедит Чонгук. Его суженый отвечает ему сухо и серьезно, смешинки в его глазах исчезают по мановению руки, и младшему не по себе от его стального тона. — Мой милый принц, вы можете лгать, кому пожелаете: вашему папеньке, брату, друзьям, мне. Но я молю вас, не лгите самому себе. Это самое ужасное зло, которое вы можете причинить своему сердцу. Что-то в чужих глазах, что-то, что Чонгук никак не может расшифровать и объяснить самому себе, наталкивает его на мысль, что принцу его слова пришлись не по нраву. Он бы хотел надавить на неожиданно найденное уязвимое место побольнее, выдать что-то колкое и язвительное, но выражение лица Тэхёна, без тени игривости и веселья, его сосредоточенно сведенные к переносице брови и напряженно сжатые губы заставляют его прикусить язык. Неожиданно Чонгуку думается, что ему не нравится расстроенный старший. Он Тэхёна и не видел таким никогда, солгардский принц в его памяти всегда был улыбчивым, теплым, почти солнечным. Нахмуренное выражение лица никак не хотело вписываться в картинку старшего, что хранилась в чонгуковой голове. Пальцы зудели от желания разгладить небольшую морщинку меж бровей, смягчить ставшие вмиг острыми черты, приподнять грустно опущенные уголки тэхёновых губ. Это иррациональное желание вернуть улыбку на чужое лицо кажется таким правильным, единственно верным сейчас, что Чонгуку приходится сдерживать себя, чтобы не потянуться к старшему. Зациклившись на собственных мыслях, он не замечает, как музыка заканчивается, а Тэхён выпускает его из объятий, и Чонгук почти чувствует себя неуютно без тепла его тела рядом с собой. Старший молча откланивается, мгновение — и он теряется в пестром калейдоскопе бальных платьев и камзолов. Чонгук ощущает глухое раздражение из-за того, что ему совестно из-за своих резких слов по отношению к старшему, но навязчивые мысли отравляют ему вечер. Он неотрывно следит за перемещениями черноволосой макушки в попытке улучить момент, чтобы извиниться перед принцем, но тот постоянно оказывается то в окружении придворных дам, то беседует с его отцом, то улыбается Намджуну, похлопывая его по плечу. Чонгук сжимает ножку фужера до побелевших костяшек, игнорируя рядом стоящего графа, имя которого он не помнит. Тот увлечен светской беседой, но принц слушает мужчину в годах вполуха, цепляясь глазами за Тэхёна, который, напоследок кивнув Намджуну, незаметно для всех присутствующих скрывается на открытом балконе. Это его шанс. Чонгук извиняется за прерванную беседу и почти бегом преодолевает расстояние до балкона. Влажный ночной воздух заполняет легкие и принц делает глубокий вдох полной грудью, чтобы собрать мысли в кучу и успокоится. Сердце почему-то бьется слишком заполошно и громко при виде тэхёнова силуэта в блеклом свете растущего серпа луны. Чонгук неловко топчется, подбирая в голове нужные слова, но пока он собирается с мыслями, старший оборачивается к нему. Слова вертятся на кончике языка, но остаются невысказанными, застревают комом в горле, потому что Тэхён смотрит на него, и в его глазах такая мешанина из чувств, что дыхание перехватывает. — Судя по твоему виноватому выражению лица, ты пришел извиняться, — не спрашивает, утверждает, читая по чужим глазам. Вздыхает тяжело, подкрадывается на цыпочках близко-близко, в самое сердце, с детским любопытством разглядывает чужое смущение. — Я пытаюсь понять тебя, Чонгуки, и, кажется, я знаю в чем дело. Ты пытаешься сделать меня злодеем своей истории. Ты воображаешь меня плохишом, отталкиваешь меня, бежишь от меня прочь. Но пытался ли ты когда-нибудь поставить себя на мое место? Я такая же жертва обстоятельств, как и ты. Нам придется смириться с тем, что за наш решили наши отцы, потому что это наш долг. Но, может быть, вместо того, чтобы испепелять меня взглядом, может сначала ты попробуешь узнать меня? Настоящего меня, а не образ, который нарисовал у себя в голове. Принц Солгарда Тэхён и просто Тэ — два разных человека, и я хочу, чтобы ты узнал нас обоих. Чонгук никогда не думал, что найдет чью-то уязвимость и открытость привлекательными. Но вот Тэхён стоит перед ним с душой нараспашку, и Чонгуку ничего не хочется больше в этот момент, чем обхватить его дурацкое красивое лицо руками и поцеловать до звезд в глазах. Старший воспринимает его молчание по-своему и отчаянно, хрипло шепчет, согревая чонгуковы губы своим дыханием. — Знаю, нелегко поступиться гордостью, особенно королевской. Попробуй. Обещаю, ты не пожалеешь. — Я знаю, что не пожалею.
