Shift the tide

Слэш
NC-17
В процессе
5
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
15 страниц, 1 часть
Описание:
Джону Ватсону очень не везёт: не оправившись после Афганистана, он находит себе новую головную боль в лице проблемного зануды и ученика старших классов - Шерлока Холмса.

Конечно же, отставной военный врач быстро понимает, что на мирной земле невыносимо жить без проблем.

>Базируется на фанвиде многолетней давности.
Посвящение:
Моей любимой и дорогой бусинке Лаванде. Я не шутила, когда говорила, что развязка в этой работе будет именно такая, какую ты заслуживаешь видеть!

И, разумеется, спасибо большое моей лапульке Analiemy за поддержку и мотивацию. Я помню каждую твою восхищённую голосовуху.
Примечания автора:
**Viewer discretion is advised**

Жанр альтернативных вселенных не доставляют мне уже очень давно, поэтому данная работа чистой воды эксперимент. Попыталась обыграть альтернативную версию знакомства + незначительные изменения в виде возраста главных героев и прочего. Для этого рассказа я вдохновилась очень старым фанклипом на ютубе.

При возникновении каких-то проблем или вопросов свяжитесь со мной в комментариях или лс. Буду рада выйти на контакт.

Непосредственно сам видос: https://youtu.be/Ya2xEM60nlA
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
5 Нравится 4 Отзывы 3 В сборник Скачать

1. Прилив

Настройки текста
В холле учреждения, который хорошо пропускал внутрь свет, висели старые часы, у которых наверняка самая короткая и самая чёрная стрелка передвигалась с непосильным трудом, а какофония звуков, созданная высокими голосами подростков, заглушала невидимый болезненный скрип. С ним чёрная худая старушка сползала и карабкалась по белой морде с вытатуированными на ней сухими позеленевшими числами. Чёрная каёмочка — как траурная косынка — обрамляла полумёртвый лик вокруг толстого стекла и была тем самым контрастным обольстителем, благодаря которому ходики до сих пор не слились с бледно-серой краской высоких стен. Жёлтый свет сквозь окна падал кривой и невзрачный, потому длиннющая секундная стрела не могла усидеть на месте — всё время куда-то хотела подорваться, но намертво прикованная к точечной середцевине хрупкого часового механизма, она умело сбегала только от себя самой, из-за чего регулярно возвращалась к отправной точке. Джон караулил лестницу на второй этаж около двенадцати систематических оборотов вокруг собственной оси дохлой прислужницы времени, и ещё три он уверенно прибавил к тем моментам, когда его внимание было захвачено в плен собственных печальных ботинок с притупленными носами, случайно оставшихся после помолвки старшей сестры. Некогда лакированная пара обуви была пепельно-чёрного цвета и балансировала между подростковой модой периода молодости их с Гарри отца и современным официозом, до сих пор существовавшим только для чайных церемоний в Букингемском дворце или семейного ужина в честь дня рождения свекрови вашей бабушки, где почитаемые гости — это вы сами и все многоуважаемые, идентифицированные как родственники, люди за шестьдесят. Джон выбрал их в магазине со славной подачи старой подруги на прежней, оставленной позади травмированного на службе плеча, работы и держал ботинки в красной картонной коробке, раньше искренне надеясь, что такого стиля гардероб не пригодится ему никогда больше, а сейчас он просто рассчитывал, что из-за символизима ему хотя бы не повезёт точно так же, как Гарри в прошлом году. Из-за наклона головы на кончик носа сползли тонкие мужские очки в изящной металлической оправе, и последнее, чего хотелось Джону, это наклоняться в случае, если они вдруг свалятся на пол. И в области переносицы что-то болезненно перекатывалось и щекотило изнутри носовую полость из-за оптического давления. Кипу неразобранных бумажонок пришлось перехватить поближе к сгибу руки — что и сделал отставной военный врач, после чего прижал предплечием непосредственно к плечу, чтобы указательным пальцем временно освободившейся ладони ткнуть себе очками промеж синих глаз, в которых сейчас было спокойно и безмятежно, как будто штиль на море. Сам Джон непринуждённо покачнулся на месте и был вынужден опереться на прочную деревянную трость в другой руке, на которую при ходьбе он переводил вес. От раскаяния, что на самом деле Джона здесь быть не должно, в груди зародилась заразная животрепещущая боль, которая размахом когтистых крыльев заглушила спазм в ноге и плече. Горло обожгла порция слезоточивого отчаяния, что выросло быстрее, чем стрелка на часах перешла от кремниевой «4» до ссутулившейся «5», и Джон шумно втянул носом спёртый воздух, захватив заодно и пару солнечных зайцев с гладких стен. Они, стены, были в точности как те, что держали сумрачный потолок в госпитале, в котором Джон провалялся вегетативным эмбрионом, прежде чем вернулся домой. С тех пор он не в силах найти нужную позу для сна, чтобы даже в вертикальном положении тело не сводила тугая убийственная судорога. В ночи мышцы напрягались и натягивались на кости, как канаты, парализовав туловище мужчины вплоть до рассветных лучей. Кровать под ним превращалась в реальное поле боя, связующими кошмарами напоминав об ужасном, леденящем кровь и душу, месте, где Джона почти убили. Прямо сейчас нередкая мысль в его светлой голове — что было бы лучше, окажись это дурацкое наречие здесь фактически лишним. — Доктор Ватсон! — чьи-то слова отразились от ненавистных стен и впечатались Джону в затылок. Малость сбитый с толку, он стал воровато озираться по сторонам, так как не рассчитывал на слуховые галлюцинации: голос, окликнувший его из глубины коридоров, не олицетворял низкий бронированный возглас, не сорванный ни напряжением, ни ужасом, ни одного из тренированных солдат, бывших с доктором на фронте. Вместо этого его имя обласкал мягкий мелодичный голосок, который воодушевлял сам по себе и вообще был женским, даже девчачьим. Джон ещё неопределённое время оценивал обстановку, пока не заметил девчонку, спешившую к нему на крыльях собственной лучезарной улыбки. — Доктор, доброе утро! Джон расслабил плечи и теперь мог перенаправить все силы на мышцы нездорового молочного лица. Он растянул губы в такую же пассивную, как мёртвый блеск в глазах, улыбку. В ответ на приветливый жест девушка просияла, сама того не ожидая, успокоив преподавателя: она решила, что улыбка целиком и полностью принадлежала её персоне, но на самом деле малышка просто подсказала Джону, что в Лондоне до сих пор утро, а он не простоял в коридоре до вечера, и это не могло не обрадовать. Развернувшись на пятке, некогда военный врач посвятил себя девушке, что в действительности не мог себе позволить уже долгое время. Но и не сказать, что в последние недели он шибко того желал. Ни один элемент на милом личике не указывал Джону на то, какое имя могла носить эта вытянутая девочка. Его мозг, казалось, раз и навсегда удалил из памяти имена всех студентов, оставив только размытое пятно внешнего вида. Чтобы не выглядеть глупо, Джон решил полагаться на единственный естественный способ войти в ситуацию грамотно — импровизацию. — Доброе, я полагаю, — ответил он и посмотрел на девочку извиняющимся взглядом — что не в состоянии оценить по достоинству её добронравие. — У Вас вопрос? Особа согласно хмыкнула, резко тряхнув головой с аккуратным пучком из каштановых волос на затылке. На лице с выраженной молодой гладкостью находился маленький носик с узкими ноздрями и лёгкий макияж, которым ученица ловко подчеркнула впалые щёки и большие нефритовые глаза. Простояв без движения ещё мгновение, Джон уже был готов поклясться, что от ворота её серой кофты слышался смущающий рассудок аромат женских духов. О том, приятен он мужчине или нет, сказать было так же проблематично, как и с ходу назвать инициалы производителя данной парфюмерной продукции. Но если бы доктор что-то смыслил в запахах туалетной воды, то незамедлительно отметил про себя, что это Dior. — Да, а я Аманда, кстати говоря… — пролепетала она, казалось, тише обычного, подобрав лямку накормленной тетрадями сумки. Прежний восторженный крик в радужках её глаз сменился беспокойством. Джон наконец-то понял, почему её имя не отпечаталось у него под коркой: Аманда для него звучала, как будто это опытная угловатая женщина, прислуживающая Библии и знающая все человеческие достоинства и доминирующие над ними грехи. Наивная кроха семнадцати лет точно не могла быть Амандой. — Мне показалось важным спросить Вас о самочувствии. Ну, знаете… Спрятав внизу взгляд, Джон обильно облизнул губы. Если он не скажет правду, то убережёт девицу от бесконечного шквала греховной тяжести, осевшей ему на плечи и свесившей с них свои длинные лианистые ноги. Также довольно непрофессионально посвящать столь юное существо в то, что руки Джона — по локоть в крови. В своей ли, чужой — давно неважно. Данная органическая субстанция перемешалась с потом и грязью в один тошнотворный коктейль, оставив Джона на всю жизнь с этим острым запахом в носу и железным привкусом на языке. В сердце, разуме сейчас над хаосом господствовала неконтролируемая буря, удерживаемая только шаткими, атакованными коррозией, воротами грудной клетки Джона. Эмоциональный вихрь запросто мог вырвать с корнями из земли здание школы, окажись он случайно на свободе, что уж говорить про это хрупкое чудо в синих джинсах. — Юная леди, если Вы пытаетесь сбить меня с толку, чтобы я уехал с работы прямиком в больницу, а вы все избежали сегодняшнего теста, то у меня для Вас плохие новости, — сказал он, прикрывшись покровительской улыбкой. — Я чувствую себя лучше некуда, и даже если бы мне нездоровилось, то я бы всенепременно нашёл себе замену, так что работу в любом случае вы сегодня напишете. Так своим и передайте. — Хорошо, передам, — согласилась Аманда, не решившись сказать, что Джон кое в чём не прав. Вместо этого она интенсивно кивнула головой несколько раз, как болванчик на лобовом стекле движущегося автомобиля, и невозмутимо продолжила. — Вы не против, если я помогу? — девочка напористо вытянула вперёд худые ладони. Пока она не сообщила, какую цель преследовала, Джон глупым взглядом таращился на длинные пальцы с серебряным кольцом посередине. — Я про Ваши бумаги, доктор. Разрешите, помочь отнести их на второй этаж? Что-то мне подсказывает, что именно столкновения с лестницей Вы не хотите переживать в одиночестве. Аманда неловко прикусила нижнюю губу в неродившемся извинении, осознав свою проницательность, но рук не отодвинула. Она смотрела на преподавателя, как на подбитого щенка, с ангельским одобрением. Джон не мог выглядеть никак иначе, кроме как раздосадованно, словно его только что пожалели. Он не мог в это поверить. Самое омерзительное человеческое чувство в мире — жалость к собственной персоне, вызванная у малоизвестной школьницы накануне входного тестирования. Последовал невидимый логичный вопрос: чего Аманда заслуживала больше: поощрения за то, насколько её слова были близки к правде? или, наоборот, лучше отвесить ей лёгкий щелбан в воспитательных целях? Как давно рысканье в голове бывшего солдата стало таким легкодоступным аттракционом для желающих? Чтобы ещё раз оценить амбиции прикрывшейся грязно-серым кафелем лестницы, несущейся прямо в небеса, Джону нужно было развернуть целиком корпус. Огрубевшие руки, ни разу не дрогнувшие, пока он участвовал в военных действиях, предательски зашлись рьяной дрожью перед препятствием, подобно узким ладошкам Гарри после чистой бутылки золотистого американского бурбона. Словно Джон страдал акрофобией, его голова потяжелела и с трудом оставалась законопослушно стоять на сухой горячей шее, заключённой в фундамент бетонных стенок горловины кремового свитера, а в груди стали постепенно наростать признаки тошноты, что не могло не испугать. От армейской выдержки давно остался один секретный фантом, утекающий от Джона, как песок, сквозь пальцы. Было бы глупостью спорить, что девочка послана доктору свыше некоторыми таинственными божествами, восхищёнными числом тех умертвённых в памяти моментов, когда солдат балансировал над огромной пропастью, как канатоходец на натянутой проволоке. В другом похожем случае Джон не позволил бы, чтобы на него смотрели, как будто на ребёнка без рук и ножек, потому что элементарно не нуждался в эмоциональной подпитке такого рода. Но сейчас он решил сам себя оставить без права выбора. — Разумеется, дорогая. Это… очень многое о тебе говорит, — Джон сразу поник, а девочка просияла. Доктор переложил стопку бумаг с какими-то распечатками в тонкие руки, любезно согнутые в локтях, которые Аманда прижала к аккуратной женской груди. Наконец-то для Джона стали разниться ощущения. Контраст от свободной руки на фоне дискомфорта, созданного ощущением перегруженности, стал почти объёмным. В локальном мире Джона словно перестали существовать различные изделия для переноса. Девочка выглядела статно, словно её фигура предназначена для будущей должности в каком-нибудь серьёзном офисе — главная ответственная по ксерокопиям. Либо же её место вовсе там, где находился сейчас Джон. Он мог бы нацепить ей на нос свои очки, которые хорошо смотрелись в паре с её ухоженной причёской, для утрирования стереотипного образа строгих дамочек в серых учреждениях или корпорациях, но это не имело значения: относительным желанием Джона было, чтобы ничего из этого не сбылось — чрезмерная усидчивость в состоянии убить все амбиции и свести на нет весь эмоциональный азарт, которым подпитывалась её личность; оптимальным вариантом может стать профессия высокофункциональная — та, где всегда нужна лёгкость изящной женской ладони; требующая высокого нрава, справедливости и, наконец, которая заслуживала бы живущую в Аманде страстную благосклонность. Она вдруг захотела поговорить: — Не уверена, что миссис Рид говорила об этом всерьёз, но, кажется, она находит очень вдохновляющей идею познакомить Вас с тонкостями коллектива! Жаль, конечно, что она не успела осуществить это до того, как попала больницу. — Приму к сведению. Аманда продолжала ступать по лестнице, как будто полы её одежды подхватывал воздух, уносив её всё дальше от Джона. Она с лёгкостью взлетала вверх по ступеням, оттолкнувшись от каждой, как от нежного пушистого облака. В то время как любой шаг Джона, приблежавший его к вершине, был налит тяжестью свинца. Доктор хромал, обоснованно доверившись истерзанной трости больше, чем самому себе. Эмоциональный груз однажды материализовался во вполне осязаемый тяжеловесный якорь, приваренный к спине за надёжные серебряные цепи. Громоздкая махина норовила утянуть Джона назад в тёмную бездну, где ему и место. Три года на войне видно прибавили к биологическому возрасту мужчины несколько десятков лет и тот очевидно постарел — теперь спазмирующим телом и опечаленным духом. Даже эта девочка, которая была не шибко младше него, казалась Джону нечитаемой книгой, написанной на языке совершенно нового поколения. Он исследовал её тягучим взглядом своих уважаемых родителей, которым они сопровождали его самого, когда ему исполнилось столько же, сколько сейчас Аманде. Собственные мышцы не слушались и постоянно ныли, что только подкрепляло жизненным аргументом психологический возраст Джона, приближённый к пенсионному. — Лифт сейчас был бы очень кстати, — заметила девчушка, а Джон заметил, что она замедлилась. — Наверное, — он осёкся. Для неё эта фраза могла значить немногое — всего лишь лёгкая шутка с долей скрываемой правды, но внутри Джона вскипели остатки горечи, вызванные воспоминаниями о его боевой подготовке. — Я прекрасно справляюсь, если ты об этом. — Ох, я просто… — Всё в порядке. Аманда быстро замолчала и на них с головой обрушилась тишина. Оказалось, именно девушка создавала шум вокруг ушей Джона и была его единственным официальным источником. Улыбка, тронувшая девичьи губы, должна была говорить об облегчении её носителя, но в нежных глазах доктор по-прежнему читал, помимо прежней заботы, чувство беспокойства за собственную передержанную реакцию. Пока пара людей приближались к заветному выступу, начинавшему второй этаж, в юной голове мариновались незрелые вопросы, адресованные преподавателю. В них заключались сплошные попытки вытянуть достаточно информации из Джона: каким человеком он идентифицировал себя в этой жизни до того, как оказался здесь? и что за слухи гуляли в атмосфере, начиная с его первого рабочего дня? Но этого слишком много для одного раза, а Аманда была очень осторожной. Из-за отсутствия всякого представления, насколько глубоко её любопытство могло полоснуть и без того избитую душу Джона, никто не решался стелиться под человеческую пытливость, продолжив растягивать молчание, как использованную жвачку. Джона щедро определили в просторную аудиторию, где всегда светло и никогда ничем не пахло, либо же доктор предпочитал не обращать на это внимание. В первый день он почти потерялся в лабиринте деревянных лавочек и сплошных парт, за которыми обычно сидели обучающиеся и внимали каждому его слову. Кабинет находился в западном крыле учреждения и в ясные дни, как сегодня, подвергался ядерной атаке солнечными лучами в здоровенные «французские» окна. Конкретно под обстрел попадала кафедра Джона, куда Аманда только что вогрузила бесформенную стопку бумажных листов. Чтобы они не смешались с оравой подобных, испачканных чёрно-белым картриджем страниц, девушка организовала из них аккуратную башню и сложила отдельно — на видном месте, чтобы Джон потом смог найти их. Стены здесь не излучали больничную белую атмосферу — что не могло не радовать Джона; они напоминали о чём-то летнем, пахнущем фигурой июльского начала, тёплым ветром и английским зелёным чаем. Это полностью была вина бледно-мятной краски, идеально ровным слоем выложенной от потолка до пола. Под напором естественного света она блестела изумрудом густого лиственного леса. Под потолком, в гладких пластиковых рамках, возвышалась шеринга коричневых портретов известных учёных первооткрывателей, которых Джон мог попробовать назвать по именам. Без страха быть ослеплённым утренним зернистым солнцем доктор свалился на своё узаконенное место за письменным столом, справа от кафедры, откуда ему будет открыт замечательный обзор на головы всех детей, когда они придут. Из горла вырвался шумный предательский вздох, так отчаянно удерживаемый лёгкими до последнего момента, а веки потяжелели и сами собой закрылись, больше не подпустив к глазам ни один источник света. Словно Джон утомился после полноценного рабочего дня и теперь с чистой совестью мог собраться с силами, чтобы отправиться домой, там уснуть и до утра забыться в тёплой сонливой бездне, но ходики на первом этаже показывали едва доходившую до девяти часов маленькую стрелочку. Джон разочарованно распахнул глаза. Готовый к работе, он поставил трость под рукой так, чтобы её было удобно схватить в любой момент. — Мне следовало взять ещё один стаканчик кофе с собой, — констатировал он вслух. — Ох, в самом деле? Я могла бы принести Вам стаканчик на большом перерыве, — пролепетала Аманда, ошибочно решив, что фраза, которой Джон сотряс застоявшийся в кабинете воздух, была адресована ей, а не собственной непредусмотрительности. Сфокусировав потерянный где-то в себе взгляд, Джон обнаружил всё ту же ученицу, непринуждённо составившую ему компанию этим утром. Она выглядела героиней грустной сказки со счастливой развязкой — той красавицей, которая, пройдя все жизненные трудности, в конце уезжает в одной карете с принцем в сторону его роскошного дворца на холме. — Не стоит. Джон не был тем принцем, который нужен кому-либо вообще, не говоря уж о ней. Это запросто вместо него расскажет дисциплина служебной субординации. Но даже если опустить их систематические отношения в этой критикующей иерархии, то Джон всё равно не пожелал бы никому себя в вечные спутники жизни. Да даже в краткосрочные. Тот мужчина, чьим мозговым паразитом и колыбелью одновременно стала артиллерийская канонада, априори не мог быть правильным суженым. Мать Аманды очевидно не была бы рада такому зятю — хромому, эмоционально нестабильному отставному военному врачу, нашедшему себя в учебном учреждении ради прибыли и пряток от собственного внутреннего голоса, который упивался Джоновой беспомощностью. Мифический пришелец в сознании солдата дёргал за красные ниточки, привязанные к правой руке Джона, особенно активно, когда тот брал в руки пистолет и разворачивал дулом к себе. А в глазах в это время ни намёка на эмоции, пустота — только белёсая пелена, словно единственное соединение с главным источником питания оборвалось, прямо как его жизнь могла бы — сейчас или ещё тогда, во время госпитализации. Но каждый раз рука опускалась на колено, будто кукловод умирал. — Какое кофе вы пьёте? — спросила она негромко, ворвавшись в его воспоминания незванной гостьей, осветив мрачную вечеринку своей неугасающей улыбкой, чей неуместный позитив доводил до тошноты всех присутствующих. — Я уже сказал, что… — За Вас говорит Ваше воспитание, — она пригладила полы кофты и в очках Джона сверкнул блеск её кольца, утонувшего в упавшем в окно солнце. Аманда вздохнула и принялась пальчиком другой ладони ощупывать неопознанную гравировку на украшении, словно для подтверждения, что она всё ещё там. — но что насчёт Ваших, эм, желаний? Не хотелось бы, чтобы потом Вы пожалели из-за своего отказа. Ну так?.. — С чего ты взяла, что я буду?.. — Любой человек пожалел бы. И Вы не исключение. — Но я… — Джон смочил губы языком. В груди потихоньку наростало тревожное чувство, подсказывающее доктору, что его только что обыграли в игре, в которой он даже не был заинтересован изначально. — Я пью без сахара. — Просто без сахара? — Всё верно, просто. — Так-то лучше. — На секундочку, — он подался вперёд, привалившись грудью к древесине, и всем своим видом мог напоминать зверя перед нападением, если бы не псевдо лукавый взгляд. — это чистая фамильярность, юная леди. Мы с Вами на разных социальных ступенях — знайте границы! — Как скажете, — она улыбнулась ему, чтобы без слов рассказать об отсутствии проблем, связанных с тем, чтобы придерживаться поведения, соответствующего ярлыкам местной иерархии. Аманда могла быть скромна и строга, если Джону так хотелось, или наоборот — разрушить все рамки и попытаться стать ему другом — в зависимости от того, как именно пока легче всего преподавателю держаться на плаву. Джон тоже не считал проблемой отсутствие желания заводить с кем-либо плотные знакомства, а уж тем более с детьми, которых он, к слову, должен был обучать каждый день в стенах данного образовательного учреждения. Поэтому он молча зыркнул на девушку из-под диоптрий классических очков, вежливо обозначив, что это замечательная нота для завершения разговора. А Аманда, казалось, против и не была. Так же, как и не была той, с которой Джон был готов стереть границы дозволенного ради достижения нового шага, приблизившего их к чему-то большему. Он всегда любил девушек, они вызывали у него трепет и душевный восторг, а не только возбуждение, но сейчас от одной такой мысли хотелось по всей строгости осудить себя самого. Природа, расцветавшая за окном, справедливо соглашалась с ним лёгким покачиванием зелёными микроэлементами в такт утренним потокам свежего воздуха, словно это был сознательный кивок одной большой человеческой головы. Любая травинка или листик с дерева участвовали в этом несанкционированном собрании. Джон уловил их танец, когда уставился в окно справа от себя — такое чистое, что почти невидимое. Когда на подсознательном уровне доктор оказался снаружи, он впервые ощутил, насколько лёгким душно дышать кислородом, заключённым в кирпичные стены, охранявшие залежи серого порошка древней пыли. Джон сложил локти на столе и смиренно переплёл пальцы ладоней прямо под водопадом солнечного света, отчего кожа с тыльной стороны стала приятно подогреваться. Недопустимый подарок погоды во время запуска осени. Свитер на Джоне выглядел дико рядом с лёгкой женской кофточкой Аманды: можно подумать, они жили одновременно в разных погодных условиях или воспринимали индивидуально идентичную информацию на термометре. Да даже если так, Джону не было жарко, он чувствовал себя как всегда — запертым. Подростков на участке, как неопытных грибов — все потянулись к солнышку. Сидели, облокотившись на что-то надёжное, и выставляли ещё несформированные годами мордочки к небу; впитывали солнечную энергию прозапас, пока не грянули холода. Отчего и одежда на них была такая же простая. — Почему ты была одна? — спросил вдруг Джон, которого впервые смутила пустота в аудитории — и только место строго по середине было захвачено одной девушкой, к которой он обратился. — Где остальные твои… ребята? — Не могу сказать. Придут, как обычно, в последний момент, — вздохнула Аманда, изобразив разочарование. Она последовала примеру Джона и тоже с энтузиазмом заглянула сквозь оконную панораму, словно там скрывали совершенно иной мир, населённый фантастическими существами и экзотическими плантациями, а они вдвоём приглашены на помпезное представление в этот кабинет. — Вот, вижу двоих! Шерлок и Виктор сейчас во-о-он там, недалеко от парковки! Кажется, с ними старший брат Шерлока… Может, хотя бы так всезнайка не сбежит сегодня. Джон подобрался. Если проследить за взглядом Аманды, направленным чуть левее импровизированной стоянки, то можно было обнаружить целые три выделившиеся фигуры вытянутых молодых людей. Они все были знакомы между собой, но контраст созданного на лицах напряжения, как минимум у двоих, не выделял особого дружелюбия, скорее наоборот. Облитые светом лондонского утра, Холмсы словно возвышали над собой тяжёлое громовое облако. Распространённая проблема, когда взаимоотношения между братьями натянуты, подобно гитарным струнам. Джон не сказал бы, что у них с Гарри похожая ситуация — скорее, их отношения подпортились в более зрелом возрасте, нежели в детстве, но он, чёрт возьми, уверен — эти двое не раз играли на нервах друг друга. Он знал про Майкрофта Холмса не больше, чем учёным что-либо известно про Чёрную дыру. Он такой же странный и необъяснимый, как и его младший братец Шерлок. Двое вечно неугомонных и с нестандартным подходом к бытовым жизненным обстоятельствам, они запросто могли бы захватить весь мир, если бы сначала выстроили перемирие между собой — мост-проводник через их тяжёлый характер. Джону неоднократно приходилось заводить разговор со старшим Холмсом по поводу неудовлетворительной успеваемости Шерлока, а тот в свою очередь охотно шёл на контакт. Майкрофт был справедливо недоволен поступками брата, но никак не Джоном, который его проинформировал, и всегда был холоден и сдержан. Это и отличало его от Шерлока (чему оба были несказанно рады): младший имел острый язык, был юркий в интеллектуальном аспекте и легко воспламенялся, когда задевали его эго. Должно быть, он уже готовил план мести для Джона за то, что тот стучал на него Майкрофту. Но как бы ни был Шерлок страшен в своём гневе, Джон относился к этой мысли индифферентно: с тех пор как доктор сюда устроился, он выполнял свою работу. Тем более, за Шерлоком ни разу не наблюдалось, чтобы он был когда-то наказуем. Единственное живое существо, способное выстоять напор ледяного взгляда одного Холмса, это, несомненно, другой член дружной семьи Холмсов. Джон готов поклясться, что видел натянутую между их носами раскалённую проволоку, которая не позволяла им ни приблизиться друг к другу, ни отвернуться ради избежания смертельного зрительного контакта. Несмотря на то, что стопы Шерлока были повёрнуты таким образом, словно он готов был в любой момент уйти, его поза, так же как и брата, продолжала быть открытой и уверенной: выдержанный изгиб прямой спины и выставленная вперёд грудь без слов заставляли поверить в то, что ни один не готов к капитуляции. Знать бы доктору, о чём можно болтать с таким выразительным языком тела на крыльце здания школы. Площадь вокруг них преобразовалась в метафоричное, кишащее минами, закрытое поле, а высокий и рыжий Виктор Тревор там — опытный маленький сапёр. Он был снаряжен всей необходимой комплектацией, чтобы не подорваться на чувствительности разъярённых братьев, и мог говорить, наверное, что угодно — Джон ни разу не видел направленный на него испепеляющий взгляд Майкрофта, отчего мог строить своеобразные догадки о том, связывает ли его с Шерлоком нечто большее, чем просто дружба. Но, на самом деле, он не в состоянии ни о чём судить, как и осуждать. Расположение к званию лучшего друга Шерлока шло через тернистые пути, потому, обогнув их все, Виктор наконец-то находился на одной волне со всеми Холмсами. Он не был белой вороной — и дело даже не в пламенно-красном цвете тяжёлых волос: всегда всей школе известно, если он зол или, наоборот, очень разогрет, но в совокупности с этим мог ещё и похвастаться завидной успеваемостью. Бриллиант, не иначе. Он мог оказать на Шерлока хорошее влияние, вот только почему-то никто этой возможностью не воспользовался до сих пор. — Смотрите-ка, закончили. Как Вы думаете, за что Майкрофт отчитал его на этот раз? — вопросила Аманда у Джона, не изменив хрустальный взгляд в окне. Холмс-старший покровительски вздёрнул кверху подбородок, прежде чем удалился на стоянку, выискав взглядом свой припаркованный автомобиль, чьё производство датировалось прошлыми десятилетиями. Довольный собой, словно он выиграл у Шерлока в какой-то азартной игре невообразимую кучу денег. Шерлок не шевелился ещё несколько секунд, пока образ брата окончательно не выветрился у всех из головы. Он был словно болен и вот-вот был готов свалиться замертво, но вместо этого решительно повернулся к Виктору. Харизматичный друг в свою очередь не отличился особой устойчивостью — всё время переминался с ноги на ногу, не решившись обронить и звука. В распространённой на детских праздниках игре «Море волнуется…» он, длжно быть, всегда выступал в роли наблюдательного ведущего. Во время резкого разворота через правое плечо Шерлок на толику секунды бросил замораживающий взгляд в сторону окон. Доктор ощутил на себе синие осколки ледовитого океана в глазах Холмса. Они погладили его голую щёку и там, где горячей кожи касался нежный свитер, по эпидермису проскользнули мириады белых мурашек. Будто Шерлок не просто смотрел на него — он видел насквозь заплесневелую душу Джона, его трагичное прошлое, смутное настоящее и, возможно, даже неудовлетворительное будущее. Пока доктор не вспомнил, как глубоко дышать, он даже не вспомнил, что на таком расстояния с улицы ничего не видно. — Видимо, с Шерлоком всё-таки решили поговорить насчёт прогулов, — сказал Джон тяжело. Он снял очки, чтобы помассировать закрытые веки. — Давно пора. У него хорошие оценки, что удивительно, ведь с тех пор, как начался семестр, он присутствовал на моих занятиях от силы раза три. И отсутствовал без уважительной причины. А Вы что скажете? — Он чудик. Его брат, я уверена, тоже, но в силу возраста он лучше научился это скрывать. — Имеет смысл, — вздохнул Джон демонстративно и, следом собравшись из пепла, профессионально переключился на рабочую станцию, когда часы на его запястье тихонечко шепнули, что пора начинать. — Что ж… предоставлю Вам честь быть первой, кто получит свою работу. Аманда встала, чтобы забрать у Джона ту самую распечатку с контрольными заданиями, и выбившиеся на её голове каштановые прядки затанцевали. Она вернулась на место заодно с потускневшим огнём в наивных глазах, когда поняла, что на сегодняшний день окончательно утратила нить, державшую интерес преподавателя на её персоне. Вокруг Джона, словно выросла бетонная стена, блокировавшая любые внешние раздражители и державшая его эмоции под строжайшим надзором. Никого не впускала и никого не выпускала. Студентка больше не могла прочитать его лицо — оно всегда выражало только одно: Джон теперь вне зоны доступа. «Каким же он был раньше?» В кои-то веки за её спиной в кабинет начали подтягиваться другие ребята, загрузив остатки кислорода. Они, видимо, почувствовали, что сейчас где-то обязаны быть и аудитория медленно заполнилась незрелыми телами. Подростки глядели на Джона, как на пыльный экспонат, и иногда гадко щурились, когда получили свои распечатки. Тест был запланированный, а дети — предупреждены ещё на прошлой неделе, но всё равно на молодых лицах проскальзывала тень раздосадованности и разочарования в начавшемся дне. Джон предпочитал не вспоминать себя в школе, особенно, когда перед глазами сидели представители класса общества, к которому он сам относился уже пятнадцать-двадцать лет назад. Пубертатный период запомнился ему не горячими телами одноклассниц и регулярным сексом, а волнующимися гормонами, эмоциональной чувствительностью и ударившим по голове осознанием. Беспечного детства в этом списке почти не было — оно закончилось почти сразу, как только Гарри стала совсем взрослая и была больше не в состоянии сопровождать брата в моменты, когда его сведённая гормональным взрывом голова снова выдавала поражающие неадекватные (по меркам взрослых людей) вещи. Джону казалось, что он был один: бесконечный вес необъятной вселенной, в которой он — затерявшаяся в детской песочнице бесцветная песчинка, ощущался слишком остро и изнурительно плющил хрупкое сознание. Даже если бы Джон получил пулю в том возрасте и этого было не достаточно, он бы не довёл дело до конца, потому что оказался слишком слаб перед массой бытия. Виктор Тревор оказался последним, кто подошёл к столу Джона за своей распечаткой, потому что подошёл к аудитории довольно поздно — отсутвовал чуть дольше остальных. Один — что удивило Джона не меньше, чем то, что на кафедре оставались лежать лишние пара листков. Он судорожно осмотрел кабинет и, не обнаружив среди рядов высокомерную кудрявую голову, холодно взглянул на Виктора. Когда гибкие пальцы улеглись на белый краешек, а пара зелёных глаз подозрительно уставилась в упор на учителя, Джон положи свою руку на оставшуюся часть листа. — Доктор? — спросил Виктор осторожно. Наконец-то Джон мог рассмотреть все веснушки на его розовом лице. — Где Шерлок? — Джон знал, что перестарался, спросив это с голосом, полным суровой жёсткости солдата. Такой тембр явно не подходил для разговора с подростком в стенах школы, но сейчас он чувствовал, что их положение не хуже военного допроса: в конце концов, ребёнок только что ушёл с урока, наплевав на ответственность за его жизнь, упавшую на плечи Джона. — Я должен знать о каких-то проблемах? Почему мистер Холмс не посчитал нужным предупредить меня? Мне точно не привиделось, как он довёз вас обоих до крыльца сегодня утром. Так где же наш достопочтенный? — Ох… Понимаете, у миссис Рид — ну, знаете, с первого этажа — есть к нему кое-какие вопросы. Шерлок сейчас у неё, — выпалил Виктор, уверенно поддерживая зрительный контакт с преподавателем, но при этом напоминал загнанного в угол рыжего лиса. Его глаза говорили Джону намного больше правды, нежели их носитель: зелёный цвет радужек и без того почти всегда был тем же цветом стен их аудитории, но у которых ползунок контраста был выкручен на максимум, а сейчас они и вовсе горели тревожным сигналом. Если бы Виктор сейчас поднял руку с листка, то всем бы было видно, как скукожилась бумага под влажными пальцами. — Ему не плевать на свою успеваемость не меньше Майкрофта. Это проблема? — Нет, абсолютно никаких проблем, — Джон решил капитулировать, чтобы преуспеть кое в чём другом. — Но я искренне надеюсь, что я ещё увижу Вашего друга сегодня: передайте, пожалуйста, что после всех уроков мне тоже будет очень интересно с ним поболтать. Это не займёт много времени. — Не сомневайтесь, я так и передам, — Виктор немного расслабился, когда Джон прекратил удерживать его рядом с собой строгим взглядом и отпустил листок с тестом, невербально разрешив парнишке сесть на свободное место. — Желаю удачи в решении теста. Образ Виктора сразу же растворился за головами детей на первых рядах и нещадному солнцу наконец-то вернулся обзор на неподвижного, переместившегося за кафедру Джона. Пока ученики заняты работой, он имел в запасе тридцать минут свободного времени, которое другой ответственный учитель посвятил бы заполнению специальных бумаг, но руки Джона сейчас категорически не подходили для работы письменными принадлежностями, а голова отказывалась подавать сигналы. Он держал себя в руках самообладания и, чтобы глаза не закрылись с концами, отвернулся к окну. Боже, как ему не хватало сейчас того свежего влажного воздуха, что стелился на улице. В горле стало зудеть от жажды, а тело ломило, как при температуре. Он не мог думать ни о чём, кроме как о том, что его место как минимум не в этой школе, и как максимум — не в этом мире. С тех пор, как Джон вернулся в Лондон, он искал покоя и мирного неба над головой, но совсем скоро понял — он не может так. Под кожей всё ещё бурлила тревога за собственную жизнь, за сослуживцев, в ушах периодически раздавался грохот летальных выстрелов боеголовок, а ладони не чувствовали ни один предмет так же ярко и страстно, как холодный металл огнестрельного оружия. Мысленно Джон всё ещё в Афганистане, боролся за чью-то жизнь, пока здесь, в Британии, его тело разлагалось с бьющимся сердцем. Ему невыносимо быть где угодно, а на войну он всё равно не вернётся. Оставался лишь один надёжный путь, но семья будет не в восторге. Его смерть в итоге только развяжет Гарри, она снова начнёт пить, возможно, даже сильнее, и вскоре отправится вслед за Джоном. Это не цель, которую он преследовал, но… Господи Боже! Как же ему хотелось просто без последствий отключить себя от этой жизни. Кому только пришло в голову добавить в наш мир функцию взаимосвязи? Записываться в няньки к такому невозможному чаду как Шерлок — всё равно, что заниматься мазохизмом, при этом досмерти боясь ощущения любой боли. Джон лишь выполнил свою работу, позаботившись об успеваемости своего ученика и соблюдения им уставов заведения. Он провернул это на автомате, не посоветовавшись с главным побудителем — собственной головой; им вела профессиональная привычка — делать всё отточенно и правильно. Любой признанный преподаватель поступил бы так. Если бы это было призвание Джона, он бы несомненно был в восторге от своих действий, но на самом деле ему хотелось прямо сейчас выбежать из аудитории, наплевав на ногу, и разорвать все связи с данным учреждением. Будь проклят тот день, когда Джон пошёл на поводу у своего дырявого кошелька и согласился на предложение поработать здесь чьей-то заменой, пусть и временно. Он не мог больше видеть в своих днях загнивающую пустоту несовершённости, сложившую на нём свои противные, смердящие смертью, ладони. Чувство искренней заинтересованности — всё, что было ему нужно, порой даже больше, чем деньги. Но ни эта школа, ни невозможный Шерлок не имели к этому никакого отношения — Джон только ещё больше усомнился в том, что сохранил умение принимать правильные решения, которое должно быть таким же неосознанным и механическим, как умение дышать. По спине как будто пробежал холод — не тот, от которого можно согреться тёплой одеждой, батареями или крепкими горячими объятиями любимых, а тот, что прикасался к людским ощущениям незадолго до их последнего вздоха перед абсолютной безысходностью положения. И Джон с ужасом возвёл глаза кверху, словно увидел там ангела с косой. Он уйдёт сегодня же. Но, перед тем как уволиться, не дождавшись даже выручки, желательным было высидеть последний — Джон надеялся — полный рабочий день. Каждый урок дети словно заходили в аудиторию и выходили из неё, прихватив с собой порцию кислорода, и Джон правда считал, что быстрее задохнётся, чем дойдёт до кабинета директора и извинится перед человеком, который его сюда направил. Медленно солнце в течение дня перекатывалось от одного края стола к другому, заигрывая с канцелярскими принадлежностями. Стены потихоньку выцветали и к вечеру совсем потеряли своё былое величие, а портреты на них отправились на покой. В кабинете становилось всё скучнее. Руки доктора незаметно дрожали, потому что сердце билось в предвкушении, а разум паниковал. Каким идиотом Джон мог сегодня себя выставить? Не имело значения! Думать о том, какими глазами смотрели на него окружающие, уже лет десять как не в его компетенции. Он подхватил трость и, тихо прокряхтев, поднялся на ноги, стараясь не сшибить ручной бумажный стаканчик с кофе, который ему всё-таки принесла Аманда из какого-то автомата и уже начал остывать. Тара с субстанцией простояла на краешке стола около тридцати минут в ожидании звёздного часа, пока тепло в ней не исдохло. Впрочем, такая кроха всё равно не способна долго продержаться горячей — и даже тепло рассеянного солнца не грело её. Джон предпочёл скорее выпить напиток, пока не начал находить что-то общее между собой и быстрорастворимым кофе. Ох, Аманда наверняка будет опечалена утренней решительностью Джона, её хрупкая девичья натура так усердно пыталась расположить преподавателя к себе, что девушка не наблюдала очевидных вещей. Она даже не была уверена, что Джон в курсе её симпатии, потому что он сам — как камень безэмоциональный, не искавший себе спутницу среди подраставшего поколения. Нонсенс! Её сердце будет разбито, но временить с этим никак нельзя — хуже будет. Какие-то абсурдные вопросы беспокоили его дурную голову. Джон медленно пил кофе из стаканчика, который, как птенец, умещался в его ладони. Потихоньку, словно смаковав на языке все мотивы, с которыми старшеклассница преподнесла напиток Джону. Вкус у него был такой, какой доктор и предпочитал, но почерк машины заметно ощущался — получилось слишком хорошо, но слишком просто. Джон бы не отказался от кофейного напитка, сваренного в проветриваемой кухне в квартире с окнами, входящими на Темзу. Джон заметил за собой слабую закономерность: когда его сознание начинало свободный поток, он всегда глядел на улицу через эти огромные окна, словно отпускал мысли погулять, а сам при этом чувствовал себя в заключении. Он сидел в просторной, но создавшей иллюзию заполненности, башне, состоявшей из рамок его собственной черепной коробки. Прошло так много времени, что дракон, охранявший его тюрьму, успел сгинуть на глубине бездонного рва вокруг постройки, в котором хранились все — подсознательные и не очень — страхи Джона. Стекло должно было быть прохладным, учитывая поднявшийся лёгкий ветерок, но вместо того, чтобы прижаться к нему лбом, дабы охладить вкипевший мозг, Джон лишь слегка наклонился вперёд, едва не врезавшись в него носом, как муха, не способная обнаружить открытую форточку. Горячее дыхание оставило на окне свой хрупкий влажный след, от которого маленький кусочек участка расплылся в расфокусе. Сразу картинка словно потеряла один самый главный элемент составлявшего её паззла. Джон легко избавился от нюанса, не пожалев рукав свитера. Он не сразу заметил, что под его рукой оказался автомобиль на парковке, принадлежавший кому-то из учеников, с выделяющимися потёртостями, по крайней мере на правом крыле, и низкой крышей. Им обоим с Джоном не помешало бы внимание и хорошая полировка. Серебристая краска потерпела некоторые крушения, а номерной знак, казалось, вот-вот погибнет, но доктора скорее волновал коллектив в салоне, чем внешний вид машины. Джон готов был поклясться, что всего в салоне было три головы — две на переднем и одна на заднем, и все они были повёрнуты в одну точку соприкосновения в увлечённой беседе. Стёкла в сговоре с яблоком закатывающегося солнца отсвечивали, ограничив Джону обзор на лица, но лобовое стекло передавало изображение изнутри почти идеально: руль держала светленькая девушка, которая была явно одного возраста с молодыми людьми, составившими ей компанию, но выглядела она куда миниатюрнее. Из-за её окутанного синей хлопковой рубашечкой костлявого плечека выглядывала чёрная вьющаяся макушка Шерлока, на таком расстоянии напоминающая переплетение перьев на глянцевом вороньевом крыле. Это было почти чудом (или проявлением самого наглого поступка в мире), потому как Джон, кроме как утром, не видел Холмса. На заднем сиденье мельтешил Виктор. За несчастное время, проведённое в этой школе, Джон понял небольшую элементарную истину. Мальчишка вызывал в нём смешанные эмоции, базирующиеся исключительно на гневе и недоумении. Мнение Джона о Шерлоке сформировалось как о ребёнке, убеждённом в своей собственной уникальности, возведённой в абсолют вплоть до одной из стадий нарциссизма. Шерлок казался уверенным в себе, в отличие от того же Виктора, который олицетворял собой любого современного подростка с личными пристрастиями, мешком комплексов и нестабильным моральным духом. Если у людей их возраста всё на лице написано, то Шерлок мог выраженным безразличием и хладнокровным отношением к людским грехам обратить собеседника в каменную статую. Никто не знал его предпочтений и вкусов. Наверняка, против него ненавидят играть в покер. Для Джона не являлся облегчением тот факт, что не только его уроки могли нагонять на проблемного ученика скуку, из-за которой он сбегал, не страшась директора и старшего брата. Остальные преподаватели тоже видели Холмса не так часто, как следовало бы. Во всём виноват нестандартный подход Шерлока к обучению, который его родня очевидно не поощряла, но из-за хороших отметок стервозник частенько выходил сухим из воды. Мальчишка, как старый деревенский кот, каждое утро грозно исчезал в неизвестном направлении, но всегда возвращался под вечер — истерзанный, но не сломленный, и загадочный. Из его внешнего вида можно было легко выцепить целую захватывающую историю, вот только Джон не знал, как это сделать — не хватало наблюдательности да и Шерлок находился слишком далеко… Джон поудобнее перехватил трость. Бинго! Он сбежал вниз по лестнице так торопливо, что приходилось на каждой ступеньке напоминать себе о ноге. Выпускать из виду компанию детей, в которой числился Шерлок, было слишком рискованно, потому что этот неусидчивый парнишка мог запросто упархнуть на своих двоих куда угодно в течение одной секунды. Доктор даже не позаботился о создании иллюзии запертого кабинета, хотя бы просто захлопнув дверь. Он переваливался с больной ноги на здоровую так часто, словно обезумел, и где-то в закромах своего сознания опасался, что ночью эта беготня на нём ещё отыграется. Преодолев бесконечную лестницу и коридоры из громких и грубых детей, он наконец-то выбрался во двор, чему остался несказанно рад. Свежий воздух примкнул к его лицу в страстном ледяном поцелуе, а свитер, казалось, затвердел и потяжелел, как бронежилет, но Джон всё равно вздохнул будто бы с облегчением. Слава Богу, машина не уехала со стоянки, пока Джон спускался, и вроде бы даже Шерлок остался там, где доктор видел его пару минут назад. Джону однозначно сегодня везло. Он доковылял до автомобиля и склонился над окошком водительского места со снисходительной улыбкой, привлекая к себе внимание. Девочка за рулём без колебаний опустила стекло со своей стороны, будто полицейский поймал её за вождением без прав. — Привет, ребята, — Джон готовился к тому, что обеспокоенным взглядом его встретят сразу три пары глаз, но вовсе не удивился, когда Шерлок даже не подумал прервать интенсивное постукивание длинных пальчиков по экрану мобильника. Джон глядел независимым строгим взглядом и, выждав пока мальчишка обратит на него внимание, попытался зыркнуть куда более выразительно. Со стороны младшего Холмса послышался разочарованный вздох пополам с раздражением, а ещё он закатил глаза и спрятал телефон в карман. Он не одарил Виктора испепеляющим взглядом, прежде чем лениво выполз из салона, но по спокойным и грустным глазам друга Джон догадался, что Шерлок всё-таки был проинформирован о встрече с учителем. Так он собирался подниматься в кабинет или нет? Планировал исчезнуть точно так же, как утром? — Я знаю, что Вы скажете, — заговорил Шерлок надменно, когда они с Джоном отошли на безопасное расстояние, словно их диалог хранил в себе государственные тайны. Парень перед доктором стоял так же уверенно, как и перед старшим братом сегодня утром. — Но я думал, что Виктор предупредил Вас о моём отсутствии — я был нужен в другом месте! — Ох, в самом деле? — сказал Джон так, словно уже выиграл этот разговор. — Я бы поверил вам обоим, мистер Холмс, вот только сомневаюсь, что миссис Рид была согласна принимать у Вас зачёт в больничной койке. Вы даже не удосужились проверить факты перед тем, как лгать. Могли бы хотя бы к этому подойти со всей ответственностью! Шерлок поражённо прикрыл глаза, прошептав одними губами что-то — скорее всего, ругательство или что-нибудь похожее на «Дьявол!» — и распахнул глаза, в этот раз куда шире. Они казались холодными, неприступными и вымученными, словно Шерлок сегодня очень мало спал. Кожа его лица шептала что-то на болезненно-белом оттенке, выделив на своём фоне глаза и волосы — первые казались осколками самого красивого в мире кристалла, а кудри — чернее угля. — Хорошо, но я вовсе не соврал, сказав, что моё присутствие было необходимо в другом месте. Да, я был не в школе, но зато в Скот… — Брат в курсе? — Что? — Я сказал, Майкрофт — мистер Холмс — знает о том, что Вы сегодня нарасхват где-то в другом месте? — Это уже наше с ним дело, — раздражённо буркнул Шерлок, вздёрнув подбородок. Упоминание Майкрофта легко выбило его из колеи, оголив скрытое под бесстрастием братское соперничество. — Расскажете ему об этом разе, как и о предыдущих? — Нельзя просто так брать и пропускать контроль, это неуважение! — Джон втянул носом воздух и, прежде чем в очередной раз пронзить неодобрительным взглядом Шерлока, уткнулся им в землю под ногами, словно набираясь у неё уверенности и сил. — Ради всего святого, доктор, это же всего-навсего тест! При желании я могу написать таких с дюжину — хоть сейчас, хоть завтра. — Что ж, надеюсь, что у Вас такое желание сейчас имеется. В таком случае мистер Холмс ничего не узнает о пропуске, по крайней мере от меня, — Джон глубоко вздохнул и повертел тростью, доминируя своим положением над негодованием этого ребёнка. Он едва не осуществил привычку протянуть ладонь для рукопожатия в знак заключения сделки, но вовремя одёрнул себя. Доктор больше не смотрел на Шерлока свысока, будто бы он победитель, а теперь сменил взгляд на более покровительский. — Увидимся в моём классе завтра в десять. Тебе лучше усердно учиться. Шерлок пошёл навстречу, хотя Джон был уверен, что пацан мог сотворить любую угодную ему альтернативу. Удовлетворительный кивок, которым они напоследок одарили друг друга, даже не был похож на человеческое прощание. Между ними осталась какая-то призрачная недосказанность, но Джон явно дал понять, что Шерлок может высказать ему всё завтра. И Холмс прикусил язык. Старшеклассник слишком быстро решил капитулировать, и Джон надеялся, что он хотя бы заглянет завтра днём, иначе доктор уже твёрдо для себя обозначит, что разучился делать правильный выбор.
Примечания:
Итак, первый пошёл. Сразу извиняюсь перед всем фандомом :D Будет интересно прочитать ваши комментарии и узнать, что вы думаете обо всём этом. Конструктив - милости просим.

Кстати говоря, прообразом Джона-преподавателя я взяла Альберта - персонажа Мартина в фильме "Animals".
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты