Фантомная боль

Гет
NC-17
Закончен
3
автор
Размер:
Мини, 19 страниц, 1 часть
Описание:
Матсумото знает, что такое боль, и борьба с ней, превозмогание — то, на что она потратит всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, не найдётся человек, который докажет ей, что необязательно ставить на себе крест.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
3 Нравится 0 Отзывы 2 В сборник Скачать
Настройки текста
      «Тебя больше нет, но ты по-прежнему причиняешь боль. Ты — ничто в реальности, но всё — в моей голове. Ты не существуешь… Не существуешь!»

***

      Распахнув глаза и сипло втянув носом воздух, словно после затяжного погружения в воду, Матсумото села на постели и, прижав руку к груди, стиснула больничную одежду в кулак, медленно возвращаясь из сна в реальность. Лоб был покрыт испариной, а тонкие бледные пальцы заметно дрожали, терзая похрустывающую от крахмала ткань. Сон, кошмар… или же всё-таки бред вынужденно бодрствующего сознания? Матсумото не знала определения тому, что происходило с ней со дня той самый битвы, когда смешались земля и воздух, превращая всех попавших между этими жерновами в пыль. Однако разум постепенно отказывал, становясь всё более туманным, а сны, сводящие с ума своей реалистичностью, медленно, но верно заменяли собой всё, проступая перед глазами даже среди белого дня пугающе чёткой картинкой.       — Твою мать… — прошептала Матсумото, задыхаясь и вытирая дрожащими пальцами вспотевший лоб. — Твою мать… Твою мать! Да уйди же ты, наконец!       Внутри всё переворачивалось, смешивая каждый орган, как грёбаный миксер; в груди гулко ухало сердце, отдаваясь эхом в ушах, а на глаза наворачивались слёзы.       Но хуже всего была эта боль…

***

      — Боль? — Унохана, поправляя капельницу, удивлённо обернулась на Матсумото.       Та лишь молча кивнула, не отрывая взгляда от окна. Она не могла объяснить, что именно было не так, просто боль — ноющая, тягучая, как липнущий к пальцам вязкий мёд, — находилась в теле постоянно, терзая и мучая её. Накатывая внезапно, она поглощала остатки связных мыслей и ввергала дёргающееся в агонии тело в настоящий Ад, минуя все пресловутые врата. Это было одновременно и физической пыткой, нажимающей сразу на все болевые точки и заставляющей каждый нерв звенеть от напряжения, и моральным истощением. И временами начинало казаться, что мозг, уставший от бесконечных мыслей, попросту обездвиживал тело, чтобы выкроить хотя бы несколько минут на отдых.       — Надо провести дополнительное обследование, чтобы исключить возможность воспаления. — Унохана присела на кровать и задумчиво прикусила губу, автоматически обхватив запястье Матсумото пальцами.       Недавно она говорила, что Матсумото можно уже выписывать, так как здоровье почти полностью восстановилось, если не считать мелких ссадин и досадных синяков, а теперь вот ещё одна новость возникла, которую срочно следовало бы решить, пока не стало хуже. И это явно очень озадачивало Унохану, что не ускользнуло от внимательного взгляда Матсумото. Она вообще была на редкость внимательной, когда в этом в принципе не было особой необходимости.       В ожидании окончательного вердикта Матсумото сперва посмотрела на задумчивые морщинки, собравшиеся на переносице Уноханы, затем — на улицу, где ярко светило солнце, щедро одаривая теплом Сейрейтей, а потом — снова на сидящую перед ней Унохану. Поджав губы, она хотела было опять глянуть в окно, как вдруг блуждающий взгляд светло-голубых глаз остановился на прикроватной тумбочке, где стояло простое белое больничное блюдце, на котором лежали четыре ровных круглых яблока, запечённых с корицей. Причём аромат от них донёсся до Матсумото только сейчас, пробившись, наконец, сквозь резкие больничные запахи.       Вопросительно приподняв бровь и силясь припомнить, а было ли это тут раньше, Матсумото повернулась к Унохане, а та, проследив за её взглядом, вдруг тепло улыбнулась, едва заметно прищурившись:       — Это лейтенантский подарок.       — Лейтенантский? — переспросила Матсумото и придвинулась, глубже вдыхая исходящий от лакомства аромат, но тут же сморщилась, почувствовав дичайшую тошноту, которая скрутила желудок.       Такой знакомый запах… из детства… Столько воспоминаний с ним было связано. Особенно тех, где мелькал Гин. Ведь когда совсем нечего было есть, он воровал яблоки из богатого поместья, находящегося неподалёку от их убежища, чтобы прокормить себя и Матсумото, а затем запекал их. Так, как умел только он, — практически до угольков, присыпанных собравшейся комочками корицей. Но для маленьких голодных детей это было лучшим обедом, ужином и десертом вместе, потому что разделённый на двоих последний ломтик лакомства был красноречивее любых слов. Может быть, именно так Гин выражал свои чувства, и Матсумото это чувствовала, несмотря на возникшее между ними впоследствии расстояние. И эти воспоминания грели её до сих пор. Ровно до этого дня.       Едва подавив болезненный спазм, Матсумото отвернулась от столика и сжала губы, борясь с подступающей к горлу горькой рвотой. Знакомый аромат сладости, приятный и невесомый, въедался намертво в лёгкие, заставляя больничную пищу, которой её недавно накормила Унохана, перекручиваться в животе, как бельё в стиральной машинке.       Пару раз качнувшись, Матсумото подалась вперёд и перегнулась через перегородку каталки, ощущая, как всё съеденное наперегонки мчится наружу. Ей было стыдно и больно одновременно, но подавить это попросту не получилось.       — Дрянная у вас тут еда, капитан Унохана, — вытирая тыльной стороной ладони рот, пробормотала Матсумото, стараясь не смотреть в сторону всё ещё источающих ароматы яблок, на что Унохана лишь горестно вздохнула.       — Я уберу, — мягко сказала она, вставая и смахивая невидимые пылинки со своего чудом не испачкавшегося белого халата.       — Спасибо, — прошептала Матсумото, ощущая, как желудок снова скрутило.

***

      Вечером того же дня зашёл Кира, чтобы справиться о здоровье. Едва взглянув на фальшивую улыбку, которая так и норовила сползти с бледного до синевы лица, Матсумото поняла, что сама выглядит в этот момент ничуть не лучше. Наверняка она так же улыбалась, так же смотрела, так же отвечала невпопад, и ей было по-человечески жаль Киру, но помочь ему она бы не смогла никак — просто не знала способов иссушить зловонный ядовитый колодец горечи, появившийся в двух душах.       Когда он, наконец, ушёл, скомкано попрощавшись, Матсумото почувствовала облегчение от того, что не требовалось больше клеить на лицо бодрость и присутствие духа. Она откинулась на подушку и прикрыла глаза, мысленно ощупывая свою боль, которая ни на секунду не утихала. Медленно, как опытный массажист, она порхала пальцами над каждой клеточкой тела, но так и не смогла понять, что именно терзало внутренности.

***

      — Ты ещё здесь?       — Здесь.       — Зачем?       — Просто так.       — Тебе это нравится?       — Что именно?       — Мучить меня.       — Нет. Это нравится тебе.

***

      Ещё чуть позже, почти перед сном, зашёл Хисаги, держа в руках небольшое блюдце. Обернувшись на шум, Матсумото почувствовала, как рвотный спазм снова сжал горло стальной перчаткой, а ноздри чуть шевельнулись, втягивая аромат из детства в лёгкие, чтобы добавить к горечи, притаившейся в душе, ещё немножко пепла, как специй.       — Так вот чей это подарок, — криво усмехнулась она, кивая на блюдце.       — И тебе привет. — Хисаги перевёл взгляд на свою ношу и пожал плечами. — Хинамори сказала, что больным нужны яблоки. Вот я и подумал, что тебе будет полезно.       Вспыхнувшая было неприязнь вдруг пошла на убыль при виде того, как он при этом смутился: бровь чуть дёрнулась, а пальцы, тискающие края блюдца, сжались так, что побелели ногти. Казалось, что хрупкий фарфор сейчас не выдержит лейтенантской растерянности и позорно треснет, выронив из своих объятий заботливо приготовленный презент.       — Так ведь свежие же яблоки, балда, — назидательно проговорила Матсумото, проглатывая вертящиеся на языке язвительные замечания, — которые посетитель чистит, сидя у больничной койки. Ты разве никогда о таком не слышал?       — Нет, — с пугающей честностью ответил Хисаги и переступил с ноги на ногу. Видимо, ему и вправду в голову такое не приходило. Ох уж эти мужчины.       — Кругом одни дилетанты, — сокрушённо вздохнула Матсумото. — Чёрт с тобой, тащи свои сморщенные подарки сюда.       Стараясь глубоко не вдыхать исходящий от лакомства аромат, она вежливо приняла яблоки и, поставив их на прикроватную тумбочку, едва удержалась от гримасы. Лишь честные глаза сидящего на стуле рядышком посетителя удержали её от тоскливого вздоха и рвотного позыва. Болезнь болезнью, тоска тоской, боли болями, но обижать ни в чём неповинного человека она не имела права. Всё равно потом можно будет их просто выкинуть.       Хисаги что-то говорил, рассказывал истории, происходящие там, за стенами госпиталя, старался как мог раскрасить сгущающуюся вокруг гнетущую тишину, а потом, выдыхаясь, замолкал, делая внушительные паузы. Его голос журчал плавно и убаюкивающе, интонация тянулась ровной мягкой линией, нигде не нарушаясь и не прыгая, словно монотонное капание смолы в смолу, и Матсумото иногда ловила себя на том, что подрёмывает, свесив голову на грудь. Однако Хисаги этого предпочитал не замечать, изредка поднимая глаза от своих сплетённых в замок пальцев, а затем снова возвращаясь к прерванному занятию. Он не требовал внимания или поддержания беседы, не жаждал общения — он просто говорил и говорил, а потом снова молчал, будто так и было изначально задумано. Матсумото не понимала, с чем связан этот визит, обязывающий его сидеть тут и развлекать почти здоровую женщину, которая не демонстрировала ни капли заинтересованности в разговоре…       Хотя нет, она всё прекрасно понимала — уж кем-кем, а дурой Матсумото себя точно не считала.       — Капитаны, — вдруг заговорила она, не поднимая головы, — они причиняют столько беспокойства, правда?       Хисаги, в очередной раз рассказывающий какую-то заунывную байку из своего отряда, тут же запнулся на полуслове и лишь молча кивнул, зная, что ответа ей и не требуется. Раны душевные затягиваются куда дольше, нежели физические — это уже аксиома. Душевные раны, нанесённые кем-то из близких, — и того дольше. Раны, нанесённые незаменимым человеком, тем, кем ты восхищался, кого боготворил, не заживают никогда. Они превращаются в шрамы, которые временами саднят и чешутся, напоминая о своём существовании и человеке, из-за которого они появились. И это мука, которая с годами становится неотъемлемой частью тебя…       Вечная пытка — хорошая такая перспективка, правда?       — Мы же справимся, Хисаги. — Матсумото не спрашивала — утверждала, зная, что он снова кивнёт, не говоря ничего, а потом встанет, скомкано попрощается, как уличённый в мошенничестве подросток, и уйдёт, оставив на тумбочке эти чёртовы печёные яблоки с корицей.

***

      — Гин?       — М-м?       — Кем я для тебя… была?       — Всем.       — Поэтому ты не уходишь?       — Нет. Поэтому ты не отпускаешь.

***

      Разбудил Матсумото снова запах — въедливый, приторно-сладкий и не менее тошнотворный, чем вчера. Только в этот раз он вызвал уже не ностальгический вздох, а лишь глухое раздражение на Хисаги, который, наверное, утром снова заходил, чтобы оставить плод своих заморочек и советов Хинамори на прикроватной тумбочке, полагая, видимо, что Матсумото порадуется подобному вниманию. Знал бы он, какие именно эмоции вызывали у неё печёные яблоки на самом деле — сгорел бы в приступах жгучего стыда. А так… что толку было на него сердиться?       Усмехнувшись своим мыслям, Матсумото села на кровати и спустила босые ноги на пол, ожидая, когда дверь палаты распахнётся и появится капитан Унохана, чтобы отвести свою пациентку на тщательный осмотр для выявления причины этих странных болей. Она была очень щепетильна в вопросах медицины, считая своим долгом излечение всех, кто так или иначе попадал под её опеку. Только опека эта иногда раздражала не меньше, чем Хисаги с его яблоками, но деваться всё равно было некуда, так что приходилось мириться и покорно следовать всем наставлениям.       Стиснув больничную рубашку на груди, Матсумото прислушалась к собственному организму, в котором всё ещё глухо пульсировала неизвестная боль, и поморщилась от неприятных ощущений. Что же с ней творилось, в конце концов? Почему? Правильный ответ на поставленный вопрос, казалось, был так близко, но почему-то выскальзывал из стиснутых пальцев, как… лисий хвост. Скользкий белый кончик хвоста…       Нет, развевающиеся полы капитанского хаори вдалеке — вот и вся тайна.       Матсумото прижала холодные сухие ладони к лицу и протяжно вздохнула — ну не мог же он и в самом деле болеть! Он — отдельный человек, совершенно отдельный, не связанный с ней, Матсумото, никакими физическими способами. Просто кто-то, у кого было своё тело, своё собственное, а не… вот так. Они же не сиамские близнецы, в конце концов!       — Сумасшествие какое-то, честно слово, — произнесла она, тихо усмехнувшись. — Как отдельный человек может болеть во мне? Это совсем ерунда какая-то получается…       — Что, фантомные боли замучили?       Вздрогнув от раздавшегося в тишине палаты голоса Хисаги, Матсумото ещё больше съёжилась, но поворачиваться не стала — так и замерла, прижав ладони к горячему лицу и стараясь не сильно трястись от накатывающих рыданий. Она не желала показывать, что его слова попали в яблочко, вытащив на свет то, что она никак не хотела произносить даже шёпотом, в чём боялась признаться самой себе: она настолько крепко привязалась к постороннему человеку, что момент его смерти стал похож на ампутацию. Кто-то теряет руки или ноги, мучаясь потом от призрачного ощущения их наличия на прежнем месте, а Матсумото вот лишилась Гина. И фантомная боль — лучшее описание того чувства, которое сковывало её лёгкие, мешая делать вдох полной грудью, которое завязывало в морской узел кишки, заставляя блевать желчью от того, что ни одна пища не удерживалась в желудке… Как всё, оказывается, просто.       — Ты снова яблоки принёс? — хрипло спросила Матсумото, сглатывая противную горькую слюну.       — Нет, ведь ты утренние ещё не выкинула, — сухо ответил Хисаги, не меняя интонации.       — Вот как… — Матсумото подавила тяжёлый вздох и подняла воспалённые глаза на стоящего в дверях посетителя. — Пойдёшь со мной на обследование?       — Нет, — он покачал головой и посторонился, — всего лишь провожу.       — Спасибо.       Она и вправду была ему благодарна.

***

      — А сегодня Хисаги опять принёс печёные яблоки с корицей.       — Что поделать. Это — единственное, что могут приготовить мужчины, не рискуя спалить кухню.       — Я ненавижу печёные яблоки.       — Понятно.       — Не хочешь спросить — почему?       — Я знаю ответ.

***

      Матсумото вернулась в палату измождённой и опустошённой. Хоть процедуры, в общем-то, не были болезненными, но они изнуряли практически до предела, оставляя от человека невнятный сгусток усталости. Унохана во время обследования почти буквально прощупала каждую косточку, пытаясь найти причину столь странной болезни, на которую жаловалась Матсумото, но, судя по нахмуренным бровям и задумчивому молчанию, она так и не преуспела в этом деле.       — Скажите, а что такое фантомная боль? — спросила Матсумото, надевая больничную рубашку, когда Унохана закончила и отвернулась к своему столу.       — Это весьма любопытный феномен — ты ощущаешь боль в той конечности, которой у тебя уже нет. То есть, допустим, тебе ампутировали ногу, а ты чувствуешь, как она болит, — охотно пояснила та, просматривая бумаги с анализами.       — А по отношению к человеку? — сжав губы, поинтересовалась Матсумото, стоя спиной к ней. — Такое возможно, если ампутировали человека из твоей жизни? Он… может болеть внутри тебя?       Повисла непроницаемая тишина, которую нарушало лишь потрескивание каких-то приборчиков, стоящих в углу кабинета. Обе женщины молчали: одна — от осознания своей глупости, а вторая — в замешательстве, потому что вряд ли вот так с ходу можно было найти ответ на такой двусмысленный, неоднозначный вопрос, особенно врачу, который привык оперировать фактами, не делая предположений из воздуха.       Наконец, скрипнули ножки отодвигаемого стула, раздался едва слышный стук ручки о наполированную поверхность столешницы, и Матсумото почувствовала пристальный взгляд, который впился в лопатки, проникая через одежду и чуть сминая кожу. Не злой, нет, — просто любопытствующий. С таким вежливым удивлением и долей снисходительности рассматривают насекомое через стёклышко, проверяя, что ещё сможет выкинуть это загадочное создание.       — Я думаю, завтра тебе уже можно будет покинуть госпиталь, — произнесла Унохана тихим голосом, осторожно обходя заданный вопрос, который так и остался висеть в воздухе между ними.       В тот момент Матсумото захотелось повернуться и стукнуть кулаком по столешнице, требуя ответа, но она понимала, что ничего этим не добьётся — лишь вызовет ещё более пристальный интерес к состоянию своего психического здоровья. К тому же, Матсумото и сама сомневалась по поводу него, ведь во время последней битвы её здорово помяли, оставив на память внушительный рубец на теле, который теперь никогда не заживёт до конца и который даже спустя десятилетия будет напоминать о событиях давно минувших дней. И фантомная боль, ежесекундно напоминающая о своём существовании, была тому лучшим доказательством.       — Это отлично, — сдавленно откликнулась Матсумото, подавив эмоции, и поспешила покинуть кабинет, чтобы не показать Унохане блеснувшие в свете ламп дневного освещения слёзы.       Сейчас же, стоя в своей палате, она прислонилась к стене и сдавленно застонала, стискивая руки в кулаки до такой степени, что они задрожали от напряжения. Эта боль… боль… боль! Повсюду: в каждом уголке, в каждой клеточке, в каждом движении и даже в дыхании. Преследующая, надоедающая, тянущая, ноющая, терзающая, шепчущая — такая разная, что разум постепенно мутнел, оставляя вместо себя лишь всполохи мыслей, каждая из которых сводилась в одну точку. И имя её даже называть не хотелось, чтобы не стало ещё больнее.       — Чёрт тебя дери! — прорычала Матсумото, сползая по стене на пол. — Чёрт бы тебя побрал, сволочь! Даже после смерти нет мне покоя! Уйди, отпусти, оставь меня уже, гнида ты паскудная! Предатель! Всех предал, меня предал — у-у-у-у! Ненавижу тебя, гад! — размазывая слёзы по лицу, бормотала она.       Матсумото не плакала с тех самых пор, как увидела закрывающиеся глаза и ползущие вниз уголки постоянно растянутых в улыбке губ. Не плакала даже тогда, когда его хоронили. Не плакала после — ни в больнице, ни даже в мыслях. Держалась, как могла, сохраняя присутствие духа… Но для кого всё это было сделано? Для себя? Да на кой чёрт оно вообще было нужно?       — Будь сильной, мать твою, Ран-чан! — заикаясь от истерики, выговорила она и прикусила рукав больничной рубашки. — Да кому нужна теперь моя сила, а? Никому не нужна преданная хозяином собака. Никому не нужен выжатый до корочки лимон. Выкинуть только осталось. И похрен на силу, на всё похрен…       Почувствовав горячие ладони на своих плечах и рывок вперёд, Матсумото уткнулась в пропахшую улицей и потом косоде и, наконец, заревела. Громко, по-бабски, всхлипывая и икая после каждого приступа. Какая-то часть сознания сопротивлялась этому порыву, стараясь обуздать бушующие мысли хладнокровием, но сейчас ртутный столбик самоконтроля заполнился целиком, грозясь взорваться от невероятного напряжения.       — Как ты мог?! Как ты посмел, идиот?! Мне не нужна была эта жертва!       Тиская в пальцах жёсткую ткань, она рычала, плевалась и плакала, жалобно подвывая самой себе; трясла Хисаги за грудки и обвиняла, называя Гином, порывалась даже пнуть, но получалось лишь ткнуть его кулаком в бок. Затем Хисаги просто положил ладонь на затылок бушующей Матсумото и прижал её носом к своему плечу, заставляя замолчать и успокоиться. И хоть она всё равно продолжала бубнить, пачкая слезами и слюной его повседневную одежду, звуки, заглушаемые косоде, пошли на убыль. Матсумото постепенно затихала, перестав судорожно дёргаться и пытаться ударить своего посетителя. Лишь гулко сглатываемые остатки слёз служили напоминанием о случившемся безобразии. Она не понимала, зачем он пришёл и зачем остался утешать совсем не свойственную лейтенанту Готея истерику, до которой опустилась измученная вконец женщина. И столько мыслей терзали голову, столько чувств разрывали душу, но главнее всего была боль — та самая, которая не исчезала ни на секунду и которая в присутствии Хисаги почему-то поутихла, оставив размазанное пятно размером во весь рост. Словно он накрыл рану ладонями, сдерживая поток густой чёрной крови. На время. Всего на несколько минут.       Проваливаясь в забытье, Матсумото почувствовала, как её аккуратно подняли с пола и понесли к кровати, заботливо поддерживая за спину и прижимая к твёрдой мужской груди. Никогда в жизни она ещё не чувствовала себя настолько женщиной, как в этот момент. И поклялась себе, что никогда больше не позволит себя так чувствовать.

***

      — Ты болишь.       — Знаю.

***

      Пробуждение отозвалось долгой и протяжной головной болью, которая гудением проехалась по ушам и затаилась в висках, пожирая забредающие ненароком мысли. Пошевелив языком в пересохшем рту, Матсумото попыталась что-то сказать, чтобы хоть немного разбавить вату, мешающую нормально слышать звуки, которые проникали в палату сквозь приоткрытое окно…       Стоп!       А кто, собственно, открыл окно? Матсумото точно помнила, что вчера оно было наглухо закрыто, не пропуская внутрь даже воздух, не говоря уже о шуме или запахах. Однако сегодня кто-то широко распахнул створки, наполняя палату свежим ветерком, который едва заметно шевелил прозрачные занавески.       «Хисаги», — вдруг вспомнила Матсумото и тут же подскочила, надеясь увидеть своего вчерашнего гостя, но его, увы, не было. Лишь на прикроватной тумбочке находилось блюдце с печёными яблоками, присыпанными сверху уже чернеющей от долгого стояния корицей. Почувствовав приступ совсем не женской злобы, Матсумото резко взмахнула рукой, сметая лакомство с тумбочки, и сжала губы. Жалобно тренькнул фарфор о кафельную плитку, во все стороны брызнули осколки, сверкнув белыми острыми жемчужинами, яблоки рассыпались, оставив на полу мутно-коричневые пятна — сладость, перемешанная с корицей. Теперь угощение больше напоминало кучку продуктов жизнедеятельности какого-то животного, а не еду, но это мало смущало Матсумото. Сейчас она готова была рвать и метать, крушить всё вокруг, чтобы, как ни странно, вернуть себе спокойствие. Однако руки больше не шевельнулись, а взгляд замер, упершись в фигуру, застывшую в дверях: Хисаги стоял, подперев плечом косяк, и укоризненно смотрел на растрёпанную женщину, сидящую на больничной койке. Он не говорил ни слова, однако этим молчание сказал даже больше, чем мог бы при помощи языка.       — Я… ненавижу… печёные яблоки! — произнесла Матсумото, выдыхая после каждого слова и стараясь придать голосу больше небрежности, но сбилась с самого начала, сорвавшись на истеричный шёпот. — Знаешь, меня тянет блевать от одного только запаха. И сладость эта — обманка, ведь если забыть положить сахар в сердцевину, то они получаются горькими и совсем не съедобными, понимаешь? Гин вот забывал всё время про сахар, поэтому его яблочные угольки выходили совсем мерзкими на вкус. Поэтому я их ненавижу!       — Так ты ненавидишь яблоки или же Ичимару? — вопросительно склонив голову набок, поинтересовался Хисаги и снисходительно приподнял бровь.       «Не смотри на меня так!»       — Потому что не имеет никакого смысла ненавидеть вкусный фрукт из-за того, что он напоминает тебе о ком-то, кого больше нет.       «Не говори этого!»       — Нет, понимаешь, Матсумото? Он больше не придёт и, что самое главное, не уйдёт.       «Замолчи!»       — Тебе больше нет нужды быть острой. — Хисаги поднял с пола осколок блюдца и, подойдя к кровати, сел на краешек, демонстрируя его задыхающейся Матсумото. — Хватит ненавидеть, отпусти — и фантомная боль исчезнет.       — Я… такая размазня, правда, Хисаги? — с трудом улыбнувшись, прошептала она, переводя взгляд с кусочка белого фарфора на изуродованное шрамами лицо. — Я не острая — я просто отломилась. Одинокая и потерянная… Мне страшно.       — Ты не одна, — произнёс в ответ Хисаги и замолчал, договаривая остаток предложения крепким объятием.       «Нас, осколков, теперь много, — мысленно закончила Матсумото, вдыхая знакомый со вчерашнего дня запах, идущий от косоде, — улица, пыль и чуть кислый пот. — Кира, Хинамори, Хисаги, Матсумото, капитан Комамура… Все мы откололись, оставшись с острыми углами, которые сгладит только время».       Только вот как заглушить фантомную боль? Как отсечь от себя того, кто уже мёртв?

***

      — Зачем ты всё ещё тут?       — Ты знаешь ответ.       — Как мне сделать так, чтобы ты ушёл?       — Ты знаешь ответ.       — Помоги мне!       — Нет.

***

      Возвращение из госпиталя прошло на удивление безболезненным и даже почти не шумным, если не считать восторгов Мадараме, который обнаглел до такой степени, что ткнул рукоятью занпакто в вырез косоде и весело прогорланил:       — С возвращением, достояние десятого отряда! Рад, что вы целы!       Если бы не Юмичика, который моментально сгробастал своего товарища в охапку и оттащил на безопасное расстояние, чтобы радиус действия гнева не задел его, блестящая лысина Мадараме украсилась бы багровой ссадиной. Ну, или синей, если брать во внимание только ушиб.       Капитан Хитсугая при появлении Матсумото выглянул из-за горы бумаг, которыми был завален стол, и скептично приподнял брови, оглядывая совершенно здоровую подчинённую.       — Что же тебя настолько задержало там, Матсумото? Неужто так хорошо кормили? — иронично поинтересовался он, поднимаясь на ноги.       — Обследования, анализы — сами знаете, насколько капитан Унохана фанатична в плане медицины, — дёрнула плечом та, присаживаясь на свой любимый диванчик. — Ох, дорогой, как же я соскучилась! Больничные койки такие неудобные — это просто словами не передать… А уж какие жёсткие!..       — Рад, что ты осталась прежней, — глядя на эти нежности, усмехнулся Хитсугая и направился к двери. — Как только закончишь признаваться в любви дивану, будь добра, разбери накопившиеся отчёты.       Когда за ним закрылась дверь, Матсумото оглянулась на забитый бумагами рабочий стол своего капитана и испустила тоскливый вздох. Нет жалости у этого ребёнка к бедной больной женщине! И почему дети нынче такие жестокие пошли?       Покачав головой, она встала и направилась к окну, прочертив пальцами линию сперва на упругой спинке дивана, затем — на гладкой поверхности столешницы, будто бы заново изучая уже приевшуюся за годы службы обстановку. Время, проведённое в больнице, показалось вдруг практически бесконечным, как резина, наматывающаяся на стержень. Хотя, наверное, так оно и было.       «Да, капитан Хитсугая, я осталась прежней. Но кое-что всё-таки не вернётся больше никогда. Кое-кто не вернётся больше никогда», — подумала Матсумото, прислоняясь лбом к холодному стеклу и глядя на улицу, где сновали деловитые офицеры одиннадцатого и восьмого отрядов. Она усмехнулась, понимая, что нет больше былого настроения, только остатки желания быть прежней — такой, какой её привыкли видеть окружающие, какой она сама себя запомнила.       — Верни мне меня. Верни, пожалуйста, — прошептала она, ковыряя ногтем гладкую поверхность. — Я хочу просто продолжать жить.       Она прекрасно осознавала, что никто сейчас не сможет заглушить эту мерзкую боль, никто не облегчит её жизнь, взяв на себя львиную долю того груза, что обрушился недавно на душу. Никто, кроме неё. И это немножко грустно.       — Ты уже на работе, — раздалось за спиной. — Поздравляю с выпиской.       Матсумото нехотя обернулась и, наткнувшись на спокойный взгляд тёмных глаз, вдруг почувствовала, как в душе зреет атомный взрыв, грозящий разорвать её на кусочки, запачкав Хисаги и эти чёртовы бумажки, которые так не хотелось разбирать. Сорвавшись с места, она решительно направилась к неожиданному визитёру, чтобы сделать то, о чём впоследствии будет жалеть, но что наверняка надолго останется в памяти. Клин клином вышибают. Боль заглушают болью.       Хисаги, держа в руках стопку отчётов, некоторое время непонимающе смотрел на приближающуюся Матсумото и лишь затем, когда она резко остановилась возле него, попытался отстраниться, стремясь сохранить хотя бы намёк на расстояние между ними. Однако Матсумото, делая шаг следом, одним взмахом выбила ношу из его рук, заставляя бумаги закружиться в исписанном мелким каллиграфическим почерком снежном вихре, который на мгновение укрыл их в своей мгле. Она знала, что он понял её намерения, знала, что он давно был влюблён в неё, знала, что ведёт себя сейчас, как последняя тварь, пользуясь этим, но остановиться не могла. Потому что Хисаги ни за что не откажет, примет и разделит её боль, позволяя забыться в собственном спокойствии и прекрасно осознавая, что сам будет задыхаться от невозможности сделать глоток воздуха. Это было низко с её стороны, мерзко и противно. Но так необходимо, что в груди начинало печь.       — Я как раз собиралась приступить к работе…       — Это не спасёт тебя.       — Надеюсь, ты поможешь мне разобрать отчёты.       — Ты не сможешь забыть его так.       — Бумаг так много, а я всего лишь одна.       — Ты причинишь себе ещё большую боль этим поступком.       — Просто… Помолчи.       Сжав в кулаках ткань косоде, Матсумото притянула Хисаги к себе и прижалась к его губам, ощущая, как он ещё колеблется, пытаясь своим собственным замешательством образумить ополоумевшую от переизбытка эмоций женщину. Выступившие слёзы на глазах и полный сумбур в душе — она понимала, что доставляет одни только неприятности человеку, который этого вовсе не заслуживает, и, возможно, даёт ему ложную надежду на то, что никогда не произойдёт. Но ещё противнее было то, что она оставляет в его теле свой яд, который будет жечь изнутри, причиняя страдания.       «Мерзкая ты женщина, эгоистичная тварь!»       Стараясь заглушить в себе чувство вины, Матсумото зажмурилась и потянулась к хакама, стараясь дрожащими пальцами развязать пояс.       — Я не могу так… — неожиданно пробормотал Хисаги, отцепляя одеревеневшие тонкие руки от пояса. — Это нечестно.       — Я помогла тебе осознать потерю капитана тогда, в больнице, — жарко прошептала в ответ Матсумото, старательно выворачиваясь из хватки. — Помоги и ты мне сейчас.       — Глупая, — со вздохом покачал головой Хисаги, отстраняясь. — Я ведь не из-за Тоусена тогда пришёл…       Это подействовало как ушат ледяной воды. Матсумото подняла взгляд на потемневшее лицо стоящего перед ней мужчины: брови нахмурены, глубокие грустные морщинки собраны на переносице, губы сжаты в нитку, пустой взгляд направлен в пол. Волна самого жгучего стыда накрыла Матсумото с головой, из-за чего она отшатнулась от Хисаги, как от чумного, хотя прекрасно понимала, что единственным больным в этой комнате являлась она сама. Как же это гнусно и подло с её стороны! Как низко!       — Уходи, — пробормотала Матсумото, закрывая лицо ладонями и отворачиваясь.       Тихий хлопок двери заставил её вздрогнуть, а звук удаляющихся шагов — рассмеяться.       — Вот так, Гин. Я ничего не могу. Пока твоя тень висит надо мной, я совсем ничего не могу.

***

      — Гин?       — М-м?       — Когда мы с тобой в последний раз вот так разговаривали по душам?       — Хм… Никогда?       — Точно.

***

      Хисаги появился на следующий день. Без приглашения или других условностей — он просто зашёл в дом спящей Матсумото и стянул с неё одеяло, совершенно не стесняясь ни растрёпанного вида, ни полупрозрачной ночнушки, которая заманчиво распахнулась на груди. Пытаясь продрать глаза, Матсумото с удивлением смотрела на то, как Хисаги, ловко перебирая руками, быстро собрал футон и направился на кухню, чтобы, по его словам, приготовить завтрак, которым в итоге оказались… чёртовы печёные яблоки с корицей. Стоя в ванной перед зеркалом и разглядывая образовавшиеся за ночь синяки под глазами, она лишь нервно хохотнула, когда знакомый запах проник за дверь и моментально вызвал бунт в желудке. На него не действуют слова? Или следовало наглядно продемонстрировать, что именно произойдёт, если в её желудке окажется столь ненавидимый продукт? Не самая, конечно, приятная процедура, но, может, хоть так до Хисаги дойдёт, что печёные яблоки не лучшее решение.       Шагнув в нагретое работающей плитой помещение, Матсумото криво усмехнулась, видя, как её гость сидит и преспокойно пьёт кофе, почитывая какой-то древний журнал, который она утащила из Каракуры года два назад и благополучно забыла, спрятав в хлебнице. Повернул голову на шум, Хисаги несколько бесконечно долгих мгновений смотрел в светло-голубые глаза, словно прощупывая через них острые углы осколка души, затем молча кивнул на стул напротив и вновь уткнулся в глянцевые страницы журнала. И весь этот ритуал был настолько… будничным и обычным, как будто повторялся каждый день не первую сотню лет. Однако вместо глухого раздражения, которое принято испытывать к людям, которые посмели вот так беспардонно вломиться с утра пораньше в твою обитель, Матсумото вдруг почувствовала, как боль — та самая фантомная боль, до сих пор скручивающая внутренности в морской узел, — отступила, вызвав из глубины души полный удивления возглас. Это заставило Хисаги вновь обратить внимание на застывшую в дверях хозяйку дома.       — Завтрак давно готов, — произнёс он, поставив кружку на стол. — Чего тормозишь?       — Ты же знаешь, что меня тошнит от печёных яблок, — садясь напротив, хмыкнула Матсумото. — Зачем снова их делаешь?       — Хинамори сказала, что больным нужны яблоки, — пожал плечами Хисаги и заглянул в свою кружку, словно ожидая увидеть там всю правду мира.       — Я уже здорова, — тоже пожав плечами, ответила Матсумото.       — Ошибаешься, — покачал головой тот и, оторвавшись от кружки, пристально посмотрел на неё.       Это вызвало такую бурю негодования внутри, что Матсумото едва не поперхнулась отпитым кофе, который горечью встал поперёк горла.       — Да что ты, чёрт возьми, о себе возомнил? — недобро прищурившись, прошипела она и, приподнявшись, оперлась руками на стол, чтобы казаться больше и внушительнее. — Кто дал тебе право лезть мне в душу?       — Никто, — покладисто ответил Хисаги, не отрывая взгляда от мечущих молнии глаз напротив. — Я просто хочу, чтобы ты попробовала печёные яблоки. Они вкусные. Я старался.       — Засунь их себе в… — с рыком начала Матсумото, но Хисаги её перебил.       — Ты всё-таки попробуй, — просто сказал он и встал, собираясь уходить. — Мне на работу пора. Хорошего дня.       Осекшись, Матсумото проглотила вертящиеся на языке ругательства и скривилась, ощущая, как они ползут обратно в желудок, царапая стенки слизистой. Провожая взглядом напряжённую широкую спину, глядя, как перекатываются мускулы на не прикрытых рукавами косоде руках, она понимала, что он просто снова спас её гордость, не позволяя бабской истерике захлестнуть разум, как это случилось в больнице. Тогда он чуть-чуть не успел, а сегодня оказался рядом как раз вовремя, даже несмотря на то, что произошло между ними вчера… Вернее, чуть не произошло.       Оглянувшись на оставшееся на столе блюдо, Матсумото криво усмехнулась и потянулась к сморщенной от жара мякоти яблока, борясь с внутренним отторжением, но на полпути рука дрогнула, а пара глотков кофе, которые Матсумото успела сделать при Хисаги, устремились наружу. Нет, ещё рано.       Яблоки отправились в урну, а Матсумото — на работу.       Вечером того же дня она обнаружила на подоконнике новое блюдце с новыми яблоками, которые, казалось, светились в лучах постепенно уходящего на покой закатного солнца. Измотанная отчётами и работой Матсумото лишь усмехнулась, поразившись упрямой настойчивости Хисаги. Ещё ни один человек не доставал её так сильно, что хотелось заявиться к нему тотчас же и устроить взбучку, добавив к шрамам на лице ещё и синяки. И Хисаги невероятно повезло, что Матсумото укатал на работе Хитсугая, иначе она всенепременно поступила бы именно так.       Покачав головой, она отправилась спать, не потрудившись даже выкинуть вызывающее тошноту лакомство.       Утром опять пришёл Хисаги. Он бесцеремонно растолкал сонную Матсумото, приготовил всё те же печёные яблоки и ушёл, попутно выговорив хозяйке дома за непотребный бардак. Затем он пришёл на следующее утро. А потом на следующее и послеследующее.       Каждое утро Хисаги вырастал в центре спальни, как по мановению волшебства, стаскивал тёплое уютное одеяло, заставляя Матсумото морщиться от прохлады, затем перемещался на кухню, чтобы приготовить завтрак, и уходил, а вечером всенепременно оставлял на подоконнике блюдце с печёными яблоками, посыпанными корицей. Это стало, своего рода, ритуалом.       Первые две недели проходили в напряжённом молчании с обеих сторон либо в обменивании ничего не значащими новостями, но в одно прекрасное утро Матсумото схватила собирающегося уходить гостя за край хакама на бедре и, опустив голову, произнесла:       — Не уходи. Мне скучно завтракать в одиночестве.       И Хисаги остался, чтобы потом проводить свою строптивую подопечную до кабинета капитана Хитсугаи, попрощаться, а вечером прийти снова. Матсумото в тот день неслась домой, как ошпаренная, свалив всю незаконченную работу на ошалевшего от такого «счастья» Тоширо, который как раз заходил в кабинет. Она издалека увидела Хисаги, который, воровато оглядываясь, ставил на подоконник блюдце с яблоками. Почти бешено ухмыльнувшись, Матсумото с размаху напрыгнула сверху, сметая с ног изумлённого гостя, и впечатала его плечи в землю, расхохотавшись при этом как счастливое дитя, сумевшее, наконец, поймать тень за хвост.       — Матсумото… ты… — сдавленно прошептал Хисаги, расширившимися от ужаса глазами глядя в распахнувшийся вырез косоде.       — Заходи на чай! — продолжая удерживать несостоявшегося беглеца на месте, выдала она и сдула со лба растрепавшуюся чёлку. — А то ты как неродной, в самом деле, постоянно убегаешь. Если меня не злить, я почти не кусаюсь, так что оставайся, а?       После секундного замешательства Хисаги улыбнулся. Впервые, наверное, с момента того посещения в больнице он искренне улыбнулся сидящей на нём в самой фривольной позе Матсумото, которая с удивлением поняла, что боль снова притупилась, становясь похожей на ниточку — видную глазу, но практически неощутимую. Встав с покрывающегося красными пятнами Хисаги, она подала ему руку, чтобы помочь подняться, и нырнула в дом, весело болтая о какой-то повседневной чепухе. Ей долгое время уже не было так хорошо, поэтому хотелось сохранить это чувство.       В ту ночь Хисаги остался на ночь. Просто так. В другой комнате, где Матсумото расстелила запасной футон.

***

      — Ты — моя фантомная боль.       — Верно.       — Тебя больше нет, но боль по-прежнему есть.       — Верно.       — А Хисаги — мой анестетик.       — Хм…       — Что?       — Верно…

***

      С тех пор Хисаги стал частенько оставаться у Матсумото, ночуя в гостевой комнате на запасном футоне. Они подолгу разговаривали друг с другом, словно тренируя свою речь, заново учились общаться между собой, превращая обычно отрывистые ничего не значащие диалоги в полноценные беседы. Это было похоже на то, как дети, держа друг друга за ручки, пытаются начать ходить — неуклюже, спотыкаясь и падая, но с завидным упорством поднимаясь снова и снова. Хисаги продолжал готовить по утрам и вечерам печёные яблоки с корицей, а Матсумото продолжала их выкидывать, не испытывая при этом уже ни раздражения, ни стыда. Она знала, что её внезапный сожитель прекрасно понимал её чувства и не осуждал, терпеливо ожидая, когда она переборет себя и всё-таки попробует лакомство. Матсумото также осознавала, что яблоки — это, скорее, психологический барьер, нежели физический. Съев хотя бы кусочек и не почувствовав при этом отвращения, она освободится полностью, но для этого нужно было как-то переломить внутреннюю себя, которую выворачивало даже от запаха, исходящего от приготовленного угощения.       Плюс ко всему, боль, отравляющая расползающимся по венам ядом, сопровождала Матсумото практически постоянно, обостряясь иногда настолько, что ей оставалось только свернуться калачиком и тихо выть на одной ноте. Только присутствие Хисаги притупляло это состояние, но однажды ночью наступил апогей: Матсумото рычала, вцепившись зубами в наволочку, и плакала от выкручивающей суставы боли. Казалось, что кости стремились порвать кожу и вылезти наружу, оголяя натянутые до предела нервы. Матсумото скрючилась на своём футоне и хрипло дышала сквозь стиснутые зубы, стараясь не разбудить спящего за стенкой человека, однако это не помогло — Хисаги оказался рядом спустя буквально мгновение и тут же прижал к себе трясущееся в лихорадке тело, поглаживая спутавшиеся и мокрые от пота волосы. Он молчал, а Матсумото была ему за это благодарна. Не нужно слов.       Коснувшись сухими губами её кожи, он слизнул солёные слёзы, перемешанные с испариной и кровью. Ладонь, бережно поддерживающая спину, скользнула ниже, чуть надавливая, чтобы тело подалось ближе. Пальцы свободной руки погрузились в волосы, аккуратно сжимая затылок. Этот поцелуй не был похож на тот, который состоялся в кабинете капитана Хитсугаи, — смазанный, неловкий, диктуемый потребностью потеряться в физических ощущениях, чтобы избавиться от моральных терзаний. Сейчас это было властной опекой, настойчивым оберегом, который манил своей теплотой и мягкостью, погружая измученный разум в спасительное забвение.       Матсумото подняла дрожащие руки и положила их на твёрдые мужские плечи, со стоном двигаясь навстречу эмоциям, убегая от боли, которая моментально расцепила свои удушливые объятия, позволяя сделать вдох. Анестетик, обезболивающее, наркотик, если угодно, — лучшего определения этому человеку было и не подобрать. Он погружал в себя, окутывая объятиями, поцелуями и жаром тела каждый истерзанный нерв, каждую открытую рану. Так, как умел только он, — молча, позволяя языку тела говорить куда красноречивее.       Пальцы сплетались с пальцами, путались в складках одежды, чуть дрожали от почти нервного возбуждения. Косоде и пояс, хакама и носки, нижнее бельё — всё оказалось на полу, подчиняясь движениям рук, срывающим ненужные покровы. Дыхание смешивалось с дыханием — прерывистым и судорожным, превращая воздух вокруг в густой липкий вакуум. Кожа прижималась к коже, обмениваясь горячими чувствами, которые сочились из каждой поры. Они вливались друг в друга, смешиваясь в однородную жидкость, которую потом невозможно будет разделить на двоих так, как было раньше. Обязательно часть останется в нём, обязательно часть останется в ней.       Хисаги осторожно уложил Матсумото на футон и прижал сверху своим телом, стараясь ненароком не раздавить. Его пальцы порхали по её коже, затрагивая только те струны, которые остро реагировали на прикосновения, как будто бы он заранее знал, изучил всю её заблаговременно. Осторожно обхватив полушария пышной груди, Хисаги провёл языком по ложбинке и, вызвав сладострастный выдох, медленно очертил поцелуями по спирали каждый округлый холмик, стараясь не задеть при этом затвердевшие соски. Одной рукой потянувшись к лицу Матсумото, он дотронулся до сжатых губ и, разомкнув их, погрузил палец в рот. Она послушно обхватила его губами, проводя языком по подушечке и вызывая дрожь в теле. Моментально убрав руку от её лица, Хисаги прижался жадным поцелуем к припухшим от такого напора губам. Язык вторгся в рот, проводя по ровному ряду зубов и сплетаясь с подрагивающим от сдавленных стонов её языком; влажные пальцы сжали твёрдый сосок и чуть царапнули его ногтями, делая ласку чувственнее и острее и заставляя Матсумото чуть слышно постанывать от нетерпения. Свободной рукой Хисаги провёл по упругому плоскому животу, спускаясь ниже, пока не наткнулся на ровную ямочку пупка, которую он медленно обвёл пальцем, щекоча кожу этим бархатным прикосновением. Замерев на мгновение, Хисаги отстранился и, облизав губы, коснулся языком соска, чувствуя, как Матсумото всем телом подалась навстречу, словно этого и ждала. Нарисовав влажный круг по контуру ореола, он чуть отодвинулся и подул на ставшую невероятно чувствительной область, вызывая толпу мурашек, пробежавшихся по нежно-персиковой коже. Матсумото закрыла глаза и шумно вдохнула ставший невероятно холодным воздух, который почему-то показался потрескивающим от мороза. Хотелось тепла, жара и пламени, которые мог подарить только один человек — тот, который стоял перед ней на коленях и с немым восхищением разглядывал обнажённое тело: пышную грудь с ровными розовыми сосками, тонкую талию, стройные длинные ноги…       Матсумото давно знала о чувствах Хисаги, но отмахивалась от них, считая, что подобная блажь пройдёт со временем. Вот только проблема была в том, что она всё никак не проходила и, кажется, стала постепенно перекидываться на саму Матсумото.       Выдохнув, Хисаги наклонился к ней и, осторожно касаясь губами кожи, прошептал:       — Я так долго ждал этого, так долго ждал…       Целуя, утолять жажду; лаская, утолять голод; овладевая, утолять тоску. Они оба хотели идти на поводу у своих желаний просто потому, что им обоим это было необходимо. Может, одному из них было даже жизненно необходимо, чтобы не свихнуться окончательно от несуществующей боли, а второй отдавал себя до капли, помогая спасти разум, душу, сердце. Целуя, лаская, овладевая до самого дна, до последней капли вычерпывая горечь и разделяя её на две половины.       Мир кружился под закрытыми в истоме веками калейдоскопом, яркие вспышки танцевали тут и там, озаряя своим светом тёмное пространство души и почти причиняя этим боль, которую Матсумото давно уже хотела испытать — физическую боль, заглушающую моральную. Матсумото погружала пальцы в густую шевелюру, стискивая волосы в кулаках, выгибалась навстречу сильным рукам и ласковым губам, шептала какие-то бессмысленные глупости, которые вряд ли доходили до затуманенного разума Хисаги… Но ни на секунду она не переставала думать о себе, как о предательнице. Какая-то часть противилась этому соитию, шипя о мнимой преданности старым идеалам, но Матсумото старалась отмахнуться от этого, позволяя вскружить себе голову. Эгоистичное решение, о котором она потом, возможно, пожалеет, но это будет далеко потом, следом, затем, после, спустя и по завершению. Оно станет новой каплей горечи, которая осядет внутри, добавляя к бездонному колодцу ещё немного.       Хисаги аккуратно просунул руку под спину Матсумото и, подавшись вперёд, резко вошёл, со стоном погружаясь в такую желанную плоть, которую он жаждал уже не первое столетие. Это было почти внезапно, и Матсумото не смогла подавить вскрик, но замешательство продлилось всего несколько мгновений, затем оно просто испарилось, позволяя яркому пламени охватить всё вокруг: тела двух людей, футон, дощатый пол, стены, потолок. Это был далеко не первый опыт — как у него, так и у неё, но подобное единение душ было впервые у обоих. Поэтому они сразу, после первого же движения замерли, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы и прислушиваясь к собственным ощущениям, но вскоре жажда взяла верх, и Матсумото первая подалась навстречу, возобновляя прерванное занятие, а Хисаги, сдавленно зарычав, моментально подхватил ритм, который она стала задавать.       Скрещивая стоны, как шпаги, соединяя души, как звенья, два измученных тела стремились навстречу, а затем снова разъединялись, как разбивающийся на кусочки паззл. Стараясь перехватить ускользающее чужое удовольствие, ловя языком скатывающуюся по коже капельку пота, выдыхая в чужие губы свои собственные эмоции — так больно и так необходимо, словно последний раз в жизни, словно перед неминуемой гибелью.       «А что? — подумала Матсумото, подаваясь вперёд и прикусывая мочку уха Хисаги. — Мы такие же смертные, несмотря на то, что давно уже не живы. Болеем и умираем. Любим и боимся. Ненавидим и совершаем глупости. Чем же мы, чёрт побери, отличаемся от простых людей?»       Ответ на этот вопрос потонул в громком стоне, сорвавшемся с губ. Хисаги, едва переводя дыхание, упёрся мокрым от пота лбом в плечо Матсумото и чуть расслабился, позволяя приятной усталости сковать тело. Матсумото обняла его за плечи и со всей осторожностью коснулась губами щеки, задержав поцелуй так надолго, что Хисаги недоумённо покосился в ответ. Он не произнёс ни слова, но по моментально сжавшимся губам стало ясно, что он понял значение этого жеста.       Молча встав и подобрав с пола свою одежду, Хисаги ушёл, оставив Матсумото в одиночестве.

***

      — Ты рвёшься на части, стараясь быть с ним и со мной одновременно.       — Замолчи!       — Когда ты уже поймёшь, что так не бывает?       — Замолчи!       — Наберись смелости, наконец, и отрежь меня, Ран-чан!       — Не могу…       — Почему?       — Мне страшно…       — Ты боишься меня потерять?       — Я боюсь признать, что уже тебя потеряла.       — Это эгоистично.       — Знаю.

***

      На следующее утро Матсумото едва не проспала работу. С трудом поднявшись, она плюнула на футон, решив, что вечером всё равно его разбирать, и ушла, даже не выпив кофе. Заглянув мимоходом на кухню, она испытала острую тоску, поняв, что ей чего-то очень не хватает, но только вздохнула, осознавая, что вчера натворила. Она не хотела обижать или выгонять Хисаги — просто так получилось, что в тот момент, самый пиковый и самый страстный, в голову снова непрошенными гостями ворвались воспоминания, разливаясь по телу ядовитой ртутью. Поэтому оставалось лишь выпроводить Хисаги, чтобы он не слышал, как она снова будет рычать и плакать от разрывающей внутренности боли. Он наверняка всё понял и принял, но сам факт того, что ему не доверили охранять сон и спокойствие… Матсумото подозревала, что на это он вполне мог обидеться.       Призрак, кружащий над головой, мешал дышать и даже жить, отравляя существование своим зловонным дыханием. Призрак, которого Матсумото сама не отпускала, упиваясь горечью, как самым сладким наркотиком. С каких пор она стала так зависеть от этого состояния?       — Проспала? — вместо приветствия произнёс капитан Хитсугая, не отрывая головы от бумаг, которыми снова был завален стол.       Матсумото сокрушённо вздохнула при виде этого безобразия — будто бы вчера она не разбирала вовсе этот хлам, сортируя всё так, как любил её капитан. За тот час, на который она опоздала, неспешным шагом гуляя по улицам Сейретея, принесли столько новой работы, что впору было за голову хвататься. Если бы ещё мысли суметь подключить к нужной колее, а то витали они далеко не в пределах кабинета… Перед глазами стояло лицо Хисаги, его убитый вид, когда он подбирал с пола одежду, и напряжённое молчание, отражающееся электрическими разрядами от стен. Не сказал ни слова в упрёк — просто всё понял, как обычно.       «На кой чёрт ты такой милосердный, а? Будь твёрже, жёстче! Не заставляй меня чувствовать себя последней скотиной, дурак…» — вертелось в голове.       — Бурная ночь?       Матсумото вздрогнула, поняв, что капитан уже давно оторвался от бумаг и теперь сверлит её пристальным взглядом. Моргнув от неожиданности, она подавилась своим ответом и, бурно закашлявшись, просто покачала головой, как провинившаяся школьница перед суровым преподавателем. Однако взгляд пронзительно-бирюзовых глаз не потеплел ни на йоту, оставаясь всё таким же холодно-суровым, только атмосфера в помещении вдруг резко изменилась: пропала деловая напряжённость и рабочая нехватка воздуха, словно разом открылись все окна, впуская утренний свежий воздух. Это означало, что капитан сейчас либо прогонит свою подчинённую, мотивируя незапланированный выходной каким-нибудь серьёзным, на его взгляд, предлогом, либо отправит с каким-нибудь пустяковым заданием в корпус к четвёртому отряду, где Матсумото спокойно отоспится.       И Хитсугая уже открыл было рот, чтобы озвучить задание, но тут дверь резко распахнулась, шлёпнув Матсумото по округлому заду, отчего она по инерции сделала пару шагов и рухнула на четвереньки.       — Широ-чан? — В проёме показалось изумлённое личико Хинамори, которая с нескрываемым удивлением переводила взгляд с офигевшего капитана на не менее офигевшего лейтенанта, находящегося в коленно-локтевой позе. — Ой, вы заняты, да?       — Ох, не могу… — Хитсугая прикрыл ладонью лицо и глухо пробормотал: — Матсумото, отнеси отчёты, лежащие на стуле справа от тебя, капитану Унохане. Хинамори, зайди попозже, пожалуйста, сейчас я занят.       — Хорошо! — хором ответили лейтенанты и быстро выпрыгнули из кабинета, где уже начали сгущаться тучи.       Матсумото, прижимая к груди маленькую папочку, направилась в указанный корпус, и Хинамори, немного потоптавшись, решила последовать за ней. Два острых осколка, волею судьбы оказавшиеся отброшенными в сторону, два одиноких маленьких кусочка целого. Похожие, но настолько различающиеся, преданные своими любимыми капитанами, оставшиеся наедине со своей болью.       Некоторое время они провели в молчании, смотря прямо перед собой. Глухой стук варадзи о дощатый пол эхом отзывался в ушах, но ни капельки не мешал сосредотачиваться на собственных мыслях, которые продолжали заполнять голову Матсумото, как цветные конфетки в вазочке — искрясь и отвлекая внимание. Но спустя несколько минут и пару поворотов Хинамори, решившись, всё-таки робко посмотрела на Матсумото и бледно улыбнулась.       — Как вы себя чувствуете? — осторожно поинтересовалась она, привлекая к себе внимание.       — Хорошо, спасибо, — ровно откликнулась Матсумото.       — Ясно.       Хинамори подавленно притихла, судорожно ища хоть какую-нибудь тему, которую потом можно было бы развить в полноценный разговор, но диалог не клеился: один лейтенант был слишком погружён в себя, второй — слишком стеснялся.       Матсумото перелопачивала в очередной раз в голове все события предыдущей ночи, понимая, что совершила страшную ошибку, отказавшись от того, что ей безвозмездно предлагал Хисаги: заботу, опеку, покровительство и такую редкую роскошь — чувствовать себя полноценной женщиной. Она просто испугалась ответственности, не хотела причинять ему боль, прекрасно осознавая, что вряд ли сможет так же сильно полюбить в ответ. Однако ещё больше она боялась собственной боли, которая могла повториться, усиливаясь в тысячу раз.       «Все мы смертны, — вспыхнуло в голове. — Где гарантия того, что он не покинет меня так же, как и Гин, оставив в душе выбеленную пламенем мёртвого солнца пустыню? Кто будет готовить мне чёртовы печёные яблоки с корицей и таскать за ногу, пытаясь выдернуть из-под одеяла?»       Запнувшись, Матсумото поражённо замерла, уставившись расширившимися глазами в пустоту. Вот чего ей особенно остро не хватало этим утром — тошнотворного запаха запечённого в духовке лакомства! Чёртов Хисаги… Добился-таки своего.       — Печёные яблоки с корицей. Надо же…       — Что? — Хинамори обернулась на неожиданно раздавшийся голос и удивлённо заморгала.       — Скажи, как ты научила Хисаги печь яблоки? — усмехнувшись своим мыслям, спросила Матсумото.       — Что, простите? — изумлённо откликнулась та, хлопая глазами. — Я не… не поняла.       И что-то в её искренне шокированном подобным вопросом состоянии показалось Матсумото крайне подозрительным.       — Ну ты же говорила ему, что больным нужны яблоки, так? — поинтересовалась Матсумото, нахмурившись и постепенно начиная осознавать кое-что.       — Нет… Я давно уже не видела лейтенанта Хисаги, — покачала головой Хинамори. — Последний раз, по-моему, месяца два назад.       Сердце подпрыгнуло к горлу, заставив подавиться застрявшим в лёгких воздухом. Ах ты… Козё-о-ол!       Матсумото сорвалась с места так быстро, что не обратила внимания на выпавшие из рук отчёты, заботливо написанные капитаном Хитсугаей. Удивлённый крик Хинамори повис в ушах противным писком, который размазало шунпо. Единственным желанием, терзавшим грудь Матсумото, было — найти и придушить к чертям, чтобы потом неповадно было таким наглым образом врать! Какого чёрта было просто не сказать правду?!       «Идиот! Каков придурок! — бушевала она, отмахиваясь от единственной верной мысли. — Хотя нет… это я дура…»

***

      — Я больше не могу! Почему ты не уходишь?       — У меня нет ответа на этот вопрос.       — Я устала постоянно ощущать твоё присутствие! Уходи!       — Я всё сделал ради тебя — жил, убивал, умирал, воскресал и снова убивал. Не забывай, что даже ОН появился в твоей жизни благодаря мне — потому, что я умер. Сделай же хоть раз что-то и для меня — помоги себе, потому что я больше не могу этого делать.       — Не смей так говорить!       — Ты справишься?       — Справлюсь…       — Умница.

***

      Его не было нигде: ни в кабинете, ни в лейтенантском закутке, ни в приёмной капитана Ямамото. Кидаясь из стороны в сторону, как дикий голодный зверь, Матсумото бегала, не обращая внимания на усталость, сковавшую ноги стальными цепями. Найти и уничтожить, растоптать, набить морду, покусать за уши — что угодно, лишь бы объяснить, что подобные шутки с ней не пройдут!       Поворот, коридор, два раза налево, дверь. Нет.       Выход, направо, поворот, поворот, длинный коридор. И тут нет.       Заходя на очередной вираж, чтобы вписаться в поворот, Матсумото внезапно с размаху налетела на кого-то и, отпружинив от твёрдой груди, упала на пятую точку, получив сверху ещё порцию ледяной воды. Фыркнув от неожиданности, она подняла глаза, силясь разглядеть помеху сквозь повисшие мокрыми соплями пряди волос, и тут же проглотила готовые сорваться ругательства, увидев ошеломлённое лицо искомого человека. В его руке был зажат пластиковый стаканчик, в котором, видимо, и была обрушившаяся на светлую голову Матсумото вода. И, судя по всему, извиняться за устроенный хаос Хисаги не торопился. Матсумото, в принципе, тоже молчала, ожидая от него хоть чего-нибудь. В мучительном молчании текли секунды, срываясь с мокрых волос Матсумото, падая на пол и разбиваясь на бесконечно долгие минуты.       — Прости, — опомнился, наконец, Хисаги, разжимая ладонь и выбрасывая в подвернувшуюся урну помятый стаканчик. — Не ушиблась? — заботливо спросил он, помогая ей встать.       — Нет, — прокряхтела Матсумото, стряхивая с волос капельки воды. — Но незапланированный душ мне не понравился.       — Ты сама на меня налетела, вообще-то, — буркнул Хисаги, пытаясь отряхнуть хакама пострадавшей от пыли, в которую она так удачно повалилась.       — Сам виноват — нечего выпрыгивать, как чёрт из табакерки, — произнесла она, отбиваясь от услужливых рук.       — Я?! Это ты выпрыгнула! — возмущённо отозвался тот, прекращая свои попытки помочь и хмуро отстраняясь.       Матсумото понимала, что это будет, возможно, единственный и последний шанс всё исправить, поэтому демонстративно упёрла кулаки в бёдра и чуть наклонилась вперёд, готовясь устроить форменный скандал с битьём пластиковых стаканчиков и урн, в которых они покоились. Для этого требовалось только спровоцировать угрюмого Хисаги, который явно намеревался как можно скорее распрощаться с внезапной помехой.       — Кто из нас женщина — ты или я? Ты должен был уступить дорогу! — сварливо проговорила она, прищуриваясь.       — Я сквозь стены не вижу, чтобы различить приближение всякий фурий! — огрызнулся в ответ он, отвернувшись в сторону.       — Фурий? — ахнула Матсумото. — Да я такой стала именно по твоей вине — все ноги сбила, пытаясь тебя отыскать! Совсем обнаглел, лейтенант, если на рабочем месте не появляешься? — продолжила давить она, надеясь, что таким вот экспромтом попадёт в нужную болевую точку.       — Кто бы говорил, вечно занятой лейтенант, отсыпающийся на диване в кабинете капитана! — почти спокойно откликнулся Хисаги — только по раздувшимся ноздрям стало понятно, что цель близка.       — А ты идиот! — совсем выдохшись на придумывании скандала, выпалила Матсумото.       — Сама дура! — моментально отреагировал Хисаги.       — Что, капитана нет — возомнил себя главным? — Последний козырь лёг в ладонь плавно и аккуратно, как припрятанный в рукаве туз.       Глаза Хисаги чуть расширились в удивлении, бровь нервно дёрнулась, а переносицу избороздили глубокие морщины. Матсумото видела, до какого бешенства довела стоящего перед ней человека, но помирать — так с музыкой!       — Не твоего ума дело! Гина нет — возомнила себя мужчиной? — прорычал тот и тут же запнулся, осознав, что сболтнул лишнего.       Чувства такта ему временами было всё-таки не занимать. Глаза Матсумото наполнились обиженной влагой, но она быстро сморгнула это проявление слабости и саркастично усмехнулась, посмотрев свысока на растерявшегося собеседника. Цель была достигнута, обида была выплеснута, теперь можно направлять разговор в необходимое русло. С пользой для себя, разумеется.       — Даже если и так, то что? — ровно произнесла Матсумото.       — А то, что для этого существуют мужчины, — пробормотал Хисаги, искоса поглядывая на неё.       — Ты на себя намекаешь? — вздёрнув бровь, поинтересовалась Матсумото.       — Даже если и так, то что? — передразнил её он.       — Считаешь себя умным? — язвительно улыбнулась Матсумото.       — Умнее тебя, — буркнул Хисаги.       — Ой ли?       Рыкнув, он вдруг подался вперёд и, схватив Матсумото за предплечья, впечатал её спиной в стену, впиваясь в лицо яростным взглядом. Оскалив зубы, словно готовясь вцепиться ей в шею и вырвать кусок плоти, Хисаги сипло дышал, стараясь обуздать вспыхнувшую дикую злобу, которая наверняка душила его уже давно, но которую он с успехом подавлял до сегодняшнего дня.       — По крайне мере, не прикрываюсь фантомными болями, чтобы не впускать в свой мир никого, кто мог бы помочь, — раздражённо произнёс он, сильнее сжимая пальцы. — Не отказываюсь от того, что предлагают, и не отбрасываю то, что уже давно в моих руках. Ты хоть понимаешь, насколько ты дура?       — Понимаю, — спокойно кивнула Матсумото, почему-то улыбаясь.       — В таком случае, понимаешь ли ты, как сильно я тебя люблю? — сбившись с первоначального настроя, уже менее яростно спросил Хисаги.       — Понимаю, — снова подтвердила она, опуская взгляд. — Но ты тоже должен понимать, что я нескоро смогу сказать тебе те же слова. Если вообще смогу когда-нибудь сказать…       — Понимаю, — тихо отозвался Хисаги, обречённо вздыхая. — Но не сдаюсь же, как некоторые.       Он разжал руки, отпуская Матсумото, и отступил, позволяя ей расслабленно размять затёкшие от такого давления плечи. Затем вздохнул и шагнул в сторону, собираясь отправиться дальше по своим делам, но маленькая и удивительно сильная для женщины рука схватилась за край рукава косоде, останавливая движение. Обернувшись, Хисаги недоумённо покосился на улыбку и хитрых чёртиков, пляшущих в светло-голубых глазах.       — Куда это ты намылился? Учти, я жду сегодня вечером свои яблоки! — чётко произнесла Матсумото. — А то сегодня ты безбожно профилонил утро, оставив меня без завтрака.       Сказать, что Хисаги растерялся — это не сказать ничего. Но Матсумото почему-то была уверена, что сегодня вечером найдёт его в своей кухне, попивающим кофе. А на столе рядышком будут стоять чёртовы яблоки с корицей.       Возвращаясь в кабинет своего капитана, она улыбалась, прощупывая изнутри свои ощущения и каждый нерв. Боль утихала, оставляя после себя ноющее неприятное ощущение, но Матсумото была уверена, что и это со временем пройдёт. Нужны только наполненные запахом сладости утра и тёплые, почти семейные вечера, проведённые за тихой беседой о малозначительных новостях. Война оставила раны, которые ещё долго будут напоминать о себе, но она закончилась, а это означало, что на посыпанной пеплом битв и прахом забвения земле может родиться новая жизнь.       Открыв дверь кабинета и шагнув внутрь, Матсумото вдруг вспомнила об отчётах, которые разбросала по пути, и охнула, запнувшись на пороге. Хитсугая поднял голову и озадаченно уставился на неё, пытаясь отвлечься от пляшущих перед глазами цифр из бумаг, затем усмехнулся, заметив тень мечтательной улыбки, и чуть прищурился, подперев рукой подбородок.       — С добрым утром, Матсумото, — произнёс он, глядя на краснеющую подчинённую. — Приступай к работе.

***

      — Гин?.. Даже не попрощался, ублюдок… Как всегда.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты