Охотники за кракозябрами

- Это бяка-закаляка кусачая. Я сама из головы ее выдумала. Я ее боюсь… (Н.В. Корнейчуков, неполная цитата). - Скажите, пожалуйста, а художник по костюмам сегодня будет? - Нет, простите, у него срочный заказ. Сегодня только мастер по питомцам и дежурный практикант из Академии Художеств. - Хорошо. А что он рисует? - Всё, что захотите. Он пока без специализации. Но, сами понимаете, никакой гарантии. И деструкция образца в случае отказа – за ваш счет. С независимым видом пожав плечами, я подошел к рабочему месту художника у огромного двустворчатого окна. Там на раскладном стульчике сидела клиентка – дородная дама, пытающая совместить в одном выражении лица и пренебрежение к неудобной позе, и величественность королевы в изгнании, и заискивание пред таинством работы Творца. - А еще бы мне хотелось, чтоб у нее был такой характер, – дама пошевелила пальцами в воздухе. – Весёлый, игривый, жизнерадостный… вы уловили мою мысль? Художник кивнул и перевернул песочные часы. Стандартные двухминутные. Среднее время Трансформы составляет чуть менее трех минут. В официально зарегистрированных случаях, разумеется. Поэтому временной лимит для легальных художников установлен на две. Во избежание. Опытные мастера даже вынимают немного песчинок, чтобы дать себе время отойти на шаг назад, посмотреть со стороны и успеть внести последние штрихи, либо исправить незаметные вблизи недочеты. Но этот мастер к идеалу не стремился и заводские пломбы с часов не снял. Хотя работал быстро и вдохновенно. Чувствовалось в нем то, что мы называем Божьей Искрой. Мне-то можете поверить. Я их повидал немало. Такими темпами, глядишь, и дорастет со временем до прославленного Творца. Или заблудится в собственной гордыне еще на стадии местной знаменитости. Видал я и такое не раз. Уверенными движениями он обрисовал контуры будущего щенка на большом листе ватмана, установленном так, чтобы было видно заказчику. Затем, сжав зубами потерявший хирургическую остроту карандаш, схватился за кисти, залил карамельной рыжестью тонкую умную мордочку, светло-коричневым хвостик, а остатки красок разбросал в виде хаотических пятнышек по поджарому крепкому тельцу. Помедлив секунду, виртуоз выверенным прикосновением кисточки переделал уши, теперь одно было задрано вверх, а второе торчало вниз, как косички у Пеппи Длинный Чулок. И с первого взгляда становилось ясно, что собачка эта будет крайне непоседливая и озорная. Чего и требовала клиентка. Последняя струйка кварца упала на дно нижней чаши, часы повернулись набок, издав мелодичный звон. Пошла третья минута, но наш мастер в ней не нуждался. Полугодовалая девочка джек-рассел-терьер уже была готова маленьким белым мячиком спрыгнуть с листа, но ничего не происходило. За считанные секунды до Трансформы художник снова дотянулся до картины и изобразил крепкий на вид ошейник из красной кожи с кулончиком в виде ярко-алого сердечка. - Подарок от фирмы, – улыбнулся мастер. – Это же дочке на День Рожденья? Пока администратор неодобрительно хмурился, а дама рассыпалась в комплиментах, по ватману сверху вниз прокатилась слепящая полоска Терминатора, он снова был девственно чист, а откуда-то из-под ног посетительницы раздался отрывистый звонкий лай. Свершилось. - Беру! Беру! – радостно захлопала в ладошки матрона, обратившись на миг в беззаботную малышку, которая много лет назад очень просила себе щеночка. - К отцу-инквизитору, будьте любезны, – ликующая улыбка соскользнула с лица художника, он отвернулся и начал нарочито хмуро разбирать свои многочисленные инструменты. Dura lex*, но таковы правила. Не нами они писаны, не нам их нарушать. Хотя нет, вру. Нами, но давным-давно. Настолько давно, что все уже забыли. В голове сами собой всплыли строчки из школьного учебника. В пятом классе вместе с основными гипотезами о жизни наших далеких предков всем детям рассказывается поучительная притча о том, как один древний охотник изобразил на стене пещеры свое пожелание – добыть молодую оленуху с нежным мясом. Очертив ржавой глиной силуэт животного, он решительным росчерком угля воткнул в него копье и – о чудо! – на каменный пол свалилась настоящая оленья туша с закаленным на костре копьем в боку, еще бьющаяся в агонии, истекая горячей кровью. Так появились художники. А другой, напротив, отобразил свой тайный страх, намалевав той же глиняной охрой на скале ужасного тигра с огромными передними клыками, торчащими из пасти на целую пядь. И быть большой беде, если бы тот творец не замешкался. По счастью, он не успел нарисовать тигру ни полосок, ни хвоста, ни задних лап до того, как свершилась Трансформа. Так что совместными усилиями оказавшихся поблизости женщин и детей удалось прогнать чудовище в лес. Но вождь разгневался на то, что художник подверг других людей такой опасности, и запретил рисовать вообще. Но шаман подумал и сказал, что если изображать неживое, то большого вреда от того не получится. А старый мудрый советник убедил вождя, что впредь все желающие живописать что угодно, хоть живое, хоть неживое, будут делать это под присмотром строгих старцев, которые смогут добрым словом и веской палицей убедить их не изображать нечто, не потребное всему племени. Так появились инквизиторы. И лишь в университетский курс входит малоизвестный апокриф, повествующий о том, что художник не успел изобразить в задней части тигра не только лапы, но и срамной уд, так что получилась у него тигрица, потёки краски на брюхе которой превратились в набухшие сосцы. И встреченный ею самец не растерзал увечную самку, а познал ее. Возможно, неоднократно. И когда из леса полезли голодные саблезубые тигрята, несколько молодых охотников отправились в лес на поиски их матери. В различных версиях легенды конец этой экспедиции описывается неодинаково, вплоть до того, убили они ее или нет. Но все сходятся в одном – из похода вернулся единственный выживший. Который донес до остальных выстраданную им истину – кто-то должен надзирать за тем, как делают свою работу те, кто приглядывает за художниками, и ликвидировать вероятные последствия их недогляда. Так появились мы. Мироносцы**. Охотники за кракозябрами. И совсем библиографической редкостью являются научные исследования, показывающие, что категорический запрет на изображение разумных существ, ныне воспринимаемый как самой собой разумеющийся, существовал не всегда. И не всегда соблюдался. Широко разбросаны по множеству геологических напластований так называемые «Рожаны» – женские скелеты с очень широким тазом и крайне маленьким черепом. А поскольку ни детских ни мужских скелетов с подобной деформацией еще не находилось, вполне логичным выглядит предположение, что это именно «рисовашки», призванные увеличить репродуктивный потенциал племени. Жаль, у нас о той эпохе нет более достоверных источников материала, чем мусорные кучи. И мы не знаем, пригождались ли Рожаны в реальности. Зато есть письменные упоминания о том, как в античные, а порой и средние века, какой-нибудь неудачливый полководец пытался восстановить потери с помощью «рисовашек». И мы точно знаем, что получалось порой такое… словом, в большинстве случаев его собственные солдаты убивали это раньше, чем на горизонте показывались мироносцы. Из погружения в пучины минувшего меня вывел торжественный хрипловатый баритон, раздающийся из-под капюшона форменной рясы. - От имени нашей Ортодоксальной Кафолической Церкви, истинно говорю вам: я не вижу греха в существовании сего создания, – монах опустил на землю внимательно изучаемое им животное и добавил более человеческим голосом, – Однако-ж, мать, прежде чем дочери нести, покажи-ка ты его ветеринару. Чтоб не понадобилось тебе лгать во спасение, если вдруг потом придется его усыпить. - Еще ни разу не приходилось, отче, – буркнул из своего угла художник. - Я верю, сын мой, – ничуть не обижаясь на раздосадованный тон «сына» откликнулся инквизитор, – Однако-ж в жизни всё бывает в первый раз. Ситуация примерно прояснилась. Но надо и мне отбыть свой номер. Приглашенный для меня администратором, практикант неловко уселся на место художника и постарался показать учтивость на встревоженном лице: - Я вас внимательно слушаю. Но имейте в виду, что у меня пока нет лицензии по живым сущностям. Для начала неплохо бы успокоить мальчика, чтоб потом не пришлось полдня гоняться за какой-нибудь сбежавшей кляксой. - Один молочный коктейль, будьте добры. - Вы серьезно? Здесь вам выйдет раза в полтора дороже, чем в сетевом кафе. - Выполните, пожалуйста, мой первый заказ. Парень пыхтел все две минуты. Видимо, решил, что это проверка его талантов. Зато и нарисовал по максимуму – не забыл и салфетку вокруг стакана, и нерастаявший кусочек мороженки, и трубочку с зонтиком. А главное – на вкус просто великолепно. Самое наглядное проявление базового художественного принципа «верить и знать». Еще бы он не верил в то, что у него получится давно существующая и хорошо известная вещь. И еще бы ему не знать, как делается этот коктейль. Небось, всего пару лет назад бегал из своей художки в самоволки по кафешкам с девчонками. - А что теперь? – Заметив, как я блаженно зажмурился, присосавшись к трубочке, словно кот, нашедший сметану, пацан уверился, что тест пройден. Так, сколько у меня отпущено средств на одну инспекцию? Не вылезть бы из бюджета. И не выпасть из легенды. Она у меня всегда одна, но с вариациями. - Дело в том, что я завтра иду в поход, – чудом избежав типичного для 90% клиентов слова-паразита «понимаете» с его синонимами, начал я предысторию якобы безотлагательного заказа, – И нигде не могу найти свои любимые штаны. Может быть, вы нарисуете по-быстрому? Болотного цвета с общевойсковыми карманами, размер 50-52 примерно. Творец потер пухловатой ручонкой пару последних прыщиков на лбу и неожиданно сделал контрпредложение: - Лучше я вам сделаю их оранжевыми. Если не ярко, а ближе к тёмному колеру, пойдет? Вы знаете, сколько людей, отдыхая на природе, теряются из-за одежды защитной окраски? Вот это поворот. Интересно, он волонтёр или где-то недавно это прочитал? Впрочем, какая мне разница? Вряд ли я эти брюки надену хоть раз в жизни. - И еще я нарисую линейку. Метра на полтора. Для масштаба. Оплатите? - Давай рисуй уже, Моцарт. Не понимаю, с чего он вдруг надулся? Большинство исследователей солидарны во мнении, что Амадей был одним из талантливейших художников своего времени. Передовым, можно сказать – авангардным. А многие считают его и неплохим композитором. Ведь по тем незатейливым, но сходу запоминающимся мотивчикам, которые он писал буквально на коленке, до сих пор учат детей играть на фортепиано. Некоторые даже склонны предполагать, что если бы не необходимость кормить многочисленное потомство, рисуя гротескные платья и парики, или если бы кто-то ненароком ввёл среди пресыщенной «золотой молодежи» того века моду на серьезную музыку, то мы бы сейчас имели не простенькие моцартовские мелодии, а серьезные симфонии, хоралы или вообще – оперы. На второй минуте из своей штатной каморки (с обязательным отдельным туалетом!) выплыл отец-инквизитор. И сразу начал давать советы. - Однако-ж, карманы лучше на липучках сделай. А мотню наоборот – на пуговках. И утолщение на коленках. А к низу чтоб сужалось и штрипки… М-да. Я здесь всего четверть часа, но если еще раз услышу «Однако-ж», могу и не поручиться за свой длинный язык. - Не удивляйся, сын мой, – видимо, уловив укоризненный взгляд, произнес монах чуть извиняющимся тоном. – Я всего лишь простой полковой капеллан на пенсии. Но сколько ящиков некондиционного барахла пришлось перелопатить, особенно, ежели срочниками нарисованного… Не глядя на товар, я расплатился. Затем сунул под мышку свёрток с брюками, подарил линейку практиканту и вышел на свежий воздух. А вот за тяжелой стальной дверью ненадолго задержался. Вычеркнув из блокнота адрес только что посещённой художественной студии, на секунду задумался – какой им выставить интервал до следующей негласной ревизии? - Подожди, брат. – Проскрипел сзади святой отец. Так-так-так… неужели его преподобие сейчас попытается без свидетелей срубить малую мзду с клиента, не сведущего в том, что неодушевленные предметы находятся вне церковной юрисдикции? Сжав панагию под рубашкой, я мысленно досчитал до трех и обернулся. Ох и вкачу я ему послушание, если он и правда мздоимцем окажется… - Старший брат, – поправился инквизитор, будто считав какие-то незримые флюиды моего раздражения, – Просьба у меня к тебе нижайшая. Не могли бы вы один адресок подозрительный проверить? Ты же не один здесь, а с напарником, как обычно? Вот такой я конспиратор… - Почему подозрительный? Монах снял капюшон, обнажив загорелую бритую голову с аккуратной седой эспаньолкой. И сразу превратился из священнослужителя в каптенармуса. - Ты не переживай, старший брат, что я тебя расколол. Я же в армии проверяющих навидался столько, что тебе и не снилось. Никто, кроме меня, не догадался, зуб даю. Тут дело такое – Раисовна, уборщица наша, сегодня с утра рассказывала, что дома у себя на лестнице тараканов необычных видела. Большие, серо-белые, лапок мало и неровные все. Рисует кто-то, селезёнкой чую. Сам бы проверил, да я здесь до закрытия, а в нашем деле, сам знаешь, счёт идет на минуты. Точнее, трёхминутки. - Спасибо за наводку. Благословен будь, отче. Бодрым шагом я подошел к белому служебному джипу с синими четырёхконечными звёздами на дверях, закинул свёрток в багажник и вскочил на пассажирское сиденье. На месте водителя, сложив на коленях цепкие жилистые руки, отдыхала остриженная по-военному блондинка в футболке и джинсах цвета индиго. Сестра Амалия. Мироносица с таким хтоническим стажем, что мне до него еще нести и нести мир на нашу грешную землю. - Чего хотел куколь? – бросила старшая сестра, заводя машину. Секунду протупив, я вспомнил крылатую фразу «Cucullus non facit monachum» ***, поэтому пересказал его просьбу и отдал бумажку с адресом. - Ты помнишь, младший брат, у нас впереди две ревизии, потом обед и еще четыре? Отклонения от маршрута не предусмотрены. Так-то оно так. И рабочий день весь расписан, и машина – игрушка дорогая. Никому еще не удавалось нормально нарисовать сложный технический объект. В основном получаются оксюмороны вроде малахитового телефона. Немногим профессионалам известен еще один австрийский художник, Шикель-как-его-там, который сто лет назад пытался рисовать мотоциклы. Говорят, они даже ездили, но постоянно взрывались. Кажется, и сам автор в итоге оказался в бензиновом костре… А в наше время детали для машин либо отливаются из настоящего железа по деревянным макетам, либо специальные художники, именуемые чертёжниками, рисуют их по реальным запчастям, интуитивно подбирая цвет, чтоб вместо стали не получился алюминий или серебро. В общем, техника – страшная штука, на грани магии. Ее беречь надо. - Знаешь, сестра, я тут случайно перебил себе аппетит, – схитрил я, для наглядности показав стакан от коктейля. – Поэтому обойдусь без обеда. - Тогда погнали. – Амалия вдавила газ в пол, наградив меня одобрительным взглядом небесной синевы и глубины, который обычно настолько суров и пронзителен, что заставляет немедленно покаяться в грехах. Например, рассказать, как в детстве спёр в универсаме коробок спичек. Да, самая распространенная причина появления кракозябров – дети. Потому что если со «знать» у них и не очень, то с «верить» – всё в полном порядке. Взрослый может вообще не догадаться, что это за каляка-маляка, а ребенок будет уверен: «Я нарисул самолёт». Конечно, нельзя запретить ребенку воображать и визуализировать плоды своей фантазии. Но для этого есть спасительный песок. Ибо изображённое на его рассыпчатой поверхности не оживает. И песочная картина на твёрдом покрытии – тоже. Я своим детям специально для этого пакетики с разноцветным песком покупаю. Но если хотя бы мелком на асфальте нечто накалякать – то всё, оно живое. Прячьтесь в укрытие, вызывайте мироносцев. Редко кто из взрослых решается на эксперименты с рисованием. Таких выявляют еще в раннем возрасте и отсылают в Академии с высокими заборами, толстыми стенами и железными дверями. И что немаловажно – круглосуточным дежурством инквизиторов. Войдя в подъезд, мы разделились. Амалия пошла на чердак, а я в подвал. Пара вспышек света с лестницы показала, что Раисовна не ошиблась, и деструкция идет полным ходом. Затем я нашел целое гнездо «рисовашек» и перестал замечать, что там у старшей сестры. Снаряжение у меня стандартное: резиновая тонфа, длинный фонарь в каучуковом кожухе и пистолет с резиновыми же пулями. А чего еще бояться нарисованной сущности, как не резины? Зачистка прошла как по маслу. Оглушил. Отчитал. Вспышка. Amen. Поднявшись на улицу, я увидел, что сестра тоже завершила свою часть работы, но при этом явно чем-то недовольна. - Слишком просто. Чего-то мы не учли. Думай, маленький брат. – Нахмурилась она. Вот так всегда. Сама уже всё поняла, но хочет, чтобы я проговорил свои мысли вслух. У нее это называется «стажировать». - Дом кирпичный, пятиэтажный, без лифта. Послевоенный… бомбоубежище! - Ищи вход. В тесном захламленном убежище под прыгающим светом наших фонариков разворачивалось душераздирающее зрелище. Хаотически мечется девочка лет четырёх, вслед за ней скачет неопределенная сущность на нескольких ногах разной длины. За ними обоими гоняется гомункул в условных доспехах с несуразно широким мечом. Но ситуация еще не критическая, иначе старшая сестра не стала бы ждать, пока я проморгаюсь, а уже действовала сама. Стало быть, у меня есть доля секунды на весьма неприятную дилемму. Маловероятно, что мой босс обвинит меня в сексизме, если я оставлю ей менее трудную задачу, якобы считая «слабым полом». Хотя бы потому, что она тысячу и одну ночь протирала мной татами в нашем додзё (поскольку большинство художников предпочитает Его Величество Дневной Свет, то тренируемся мы в свободное от работы время). Но есть шанс, что родители девочки вчинят миллионный иск, когда она скажет: «дядя меня трогал». А деньги я рисовать не умею. Да это и незаконно вообще-то. Монополия государства и всё такое. - Ами, ребёнка! – крикнул я, срываясь за рыцарем. На неуставное обращение в боевой обстановке она не обижается. Проверено. Сказать, что нарисованный голем меня размазал – ничего не сказать. Единственное, что меня спасло, это то, что я сумел выбить у него меч, потеряв при этом свою дубинку. А вот пистолет достать уже не успел. Хотя нет, вру. Не единственное. Когда мы бились врукопашную, и враг отбросил меня к невидимой в темноте жёсткой перегородке, в узком луче света (и как я фонарик умудрился удержать?) прокатился серый ком, выполнивший классический проход в ноги моему противнику. Но это ему дорого стоило. Гомункул в два удара сложил моего избавителя и третьим бы добил, если б я не перехватил его кулак, попытавшись сделать бросок через бедро. Но лишь завалил врага на себя. И тут сестра-мироносица, не выпуская из рук испуганной девочки, втащила по пустому шлему такой соккер-кик, что тот со звоном полетел в угол. Аллилуйя. А потом мы все вместе успокаивали юную художницу. - Я никогда не рисовала! Я знаю, что нельзя! Но ведь это просто кусок кирпича… А котята вдруг спрыгнули со стены. И их мама за мной погналась. И тогда я выдумала героя, который меня спасёт, а он… а он… Не переставая гладить дитя по голове, Амалия повернулась к старику: - Ты-то как здесь оказался, святой отец? - Так перерыв на обед, а у меня аппетита не было. Дай, думаю, прогуляюсь… - Еще один святоша врать не научился, – вздохнула сестра. - И откуда такая прыть у полкового капеллана? – спросил я, разглядывая свои изгвазданные и порванные брюки. - Однако-ж полк-то парашютно-десантный, – ответил инквизитор, отирая рукой кровь из разбитых ноздрей, заливающую ему бороду. Отчитав «кошку» и рыцаря, я снова поразился тому, как необратимо быстро проходит снизу вверх яркая тонкая полоска Терминатора, стирая картинку из реальности, потом помог монаху дойти до машины. Нам еще нужно успеть вернуть его в салон, а девочку отвезти на зачисление в Академию. Хотя нет, вру. Перед этим я переодел штаны. Теперь у меня новые, модные. Тёмно-оранжевые с большими карманами.