Метки

      С самого детства Гэвин норовил влипать во всякого рода неприятности. Едва родившись и научившись шевелить пухленькими ручками, он улучил момент и умудрился поцарапать себе щеку тоненькими, словно полоски бумаги, но острыми ноготками. Сам Гэвин, разумеется, не помнил этого, знал лишь со слов матери, которая даже по прошествии почти сорока лет умудрялась корить себя за то, что не надела сыну хлопковые рукавички.       Гэвину едва исполнился месяц, когда он заработал три светлых шрама, похожих на следы от иголки, а собственную маму наградил первыми седыми волосками. С тех пор шрамы так и не прошли, но стали почти не видны из-за необычного расположения — возле правого крыла носа, — зато у миссис Рид и вовсе поседела вся голова, причем виной этому был отнюдь не зрелый возраст.       Гэвину исполнилось четыре с половиной, о чем он с гордостью заявлял всем знакомым, демонстрируя вечно чумазую ладошку с четырьмя оттопыренными пальцами и одним, большим, загнутым наполовину. В день своего рождения Рид мчался во весь опор на новеньком трехколесном велосипеде и решил проехать под соседским балконом, имитируя поезд в туннеле. Гэвин и сам не понял, как врезался головой в бетонный парапет. В тот момент ему показалось, что голова сейчас непременно оторвется и, подпрыгивая, улетит в грязную канаву. Он даже успел подумать, что мама, вероятно, расстроится, узнав, что без головы ее сын не сможет ходить в школу, как все соседские мальчишки, и играть в футбол. Однако голова и не подумала отрываться. Зато отозвалась вспышкой невероятной боли, от которой начало темнеть в глазах. Потом по лбу и бровям потекло что-то горячее, капнуло на щеку, и от этого левый глаз окончательно закрылся. Гэвин мигом забыл про долгожданный велосипед и, вопя, понесся через улицу к матери, которая уже сама бежала навстречу сыну, расставив дрожащие руки.       Ее руки не перестали дрожать и спустя семь лет, когда она обрабатывала оставшиеся после уличной драки синяки. Спустя тридцать лет дрожали не только руки: все тело миссис Рид сотрясалось от беззвучных рыданий, когда она сидела в больнице возле кровати сына, чудом пробившись к нему в реанимацию.       Сколько Рид себя помнил, он слышал от матери истории об истинных родственных душах. Эта самая душа могла оказаться человеком любого пола и возраста, ее могло закинуть на другой континент или в дом напротив. Все бы ничего, но самым страшным было то, что на долю соулмейта с самого рождения выпадало тяжелое испытание: он был обречен чувствовать всю боль своей второй половинки, а после видеть на своем теле шрамы и прочие увечья.       У Гэвина было много шрамов, но все они были его личными, он знал историю любой мелкой царапинки. Когда Рид понял, что все пережитое им совершенно незаслуженно испытал другой человек, он себя возненавидел. Однако помимо ненависти было еще одно столь же сильное чувство. Непонимание. На теле Гэвина не было ни одного неизвестного следа. За все время не было даже пустяковой разбитой коленки, свидетельствующей о том, что где-то там есть его родственная душа. Ошибающаяся, получающая травмы, но живая.       Раньше Гэвин думал, что его соулмейт еще не родился, потом предположил, что еще не вырос. От таких мыслей становилось страшно. Гэвин словно наяву видел новорожденную малышку, на теле и лице которой вместе с ее первым вдохом и криком начинают появляться многочисленные шрамы.       Служба в ДПД была далеко не самой безопасной, а Рид однозначно был самым безрассудным сотрудником. Некоторые ранения беспокоили его до сих пор, даже по прошествии нескольких лет. Гэвин боялся даже думать о том, как ребенок сможет перенести подобное, да еще и навалившееся на него разом. Рид жил 36 лет, привыкал, терпел боль и уже перестал обращать внимание на мелке травмы: не сдох, и ладно. А каково будет ребенку?       Вслед за этим приходили мысли об эстетических несовершенствах. Разбитый Ридовский нос некоторые могли назвать "орлиным", это льстило, хоть и не особенно соответствовало действительности. Самый заметный шрам на переносице уже тоже успел примелькаться и не вызывал отвращения при взгляде в зеркало. Но какие эмоции испытает девочка, когда в осознанном возрасте впервые обратит внимание на свое отражение? Сколько слез ей придется пролить? Хотя почему именно девочка? Какого-нибудь хорошенького паренька точно не обрадует перспектива щеголять в подобном виде. В такие моменты Гэвин думал, что рано или поздно его запястья непременно расчертят длинные беспорядочные полосы от лезвия, но и этого не происходило.       Со временем Рид решил, что у него вовсе нет родственной души. В юности он еще присматривался к лицам прохожих, страстно желая выцепить голодным взглядом хоть один знакомый шрамик на чужом лице, но со временем отказался от этой затеи. Отныне Рид не смотрел на чужие лица — они все слились для него в безликую массу, а на тех, кто пытался приблизиться, он рявкал без промедления.

***

      Коннор держал Маркуса на мушке. Программные сбои всплывали перед глазами с каждым шагом лидера девиантов, с каждым произнесенным им словом.       — Иди с нами, со своим народом. Ты же один из нас, — Маркус вновь шагнул вперед.       Руки Коннора впервые дрогнули. Он сжал губы и уже в ноосфере бросился на стену приказа. Красные кирпичики нехотя рассыпались под натиском его ладоней, их звон пробудил до этого неизвестное состояние. Вновь посыпались сообщения о программных сбоях, а вкусовые рецепторы вдруг прислали отчет о повышенном содержании глюкозы. Коннор отлично знал, что уже несколько дней ничего не сканировал, но у него было слишком много других проблем, чтобы отвлекаться на сбоящие сенсоры.       Андроид вдруг выгнулся всем телом и совсем по-человечески со свистом втянул воздух сквозь неплотно сжатые челюсти. Программа имитации эмоций то и дело выдавала ошибку, перед глазами начали всплывать новые предупреждения. Тонкий писк отвратительно отзывался в звуковых сенсорах, от многочисленных системных ошибок невозможно было спрятаться. Коннор крепко зажмурился, но в полной темноте красные предупреждения о повреждении систем стали еще более явными.       "По6режден биокомпонент #4717g". "Не3начитеLьные повреж4ения скина". "Повржден био7омпонент #522l".       Пистолет выпал из ослабевших пальцев, стукнулся об пол.       — Эй? — Маркус присел перед Коннором, протянул руку, предлагая соединение, но резко отдернул ее.       Маркуса трудно было удивить, он видел разные реакции на девиацию и разрушение стены приказа: кто-то плакал или смеялся, кто-то даже не менялся в лице, а кто-то за секунду приходил в себя и спешил на помощь другим. Но с таким он столкнулся впервые.       Со всего лица Коннора, местами, без какой-либо системы сползал скин, обнажая белый пластик. Такие отметины могли бы появиться от незначительных для андроида повреждений, но они не затягивались спустя несколько секунд, как было раньше. Самый явный след обозначился на переносице: пластик чуть смялся, приобрел грязно-серый оттенок, а края скина потемнели и уплотнились.       — Маркус, что это? — Коннор не испытывал боли в прямом ее понимании, но описал бы многочисленные ошибки и повреждения именно этим словом. Стресс замер на опасных 92%, диод предупреждающе алел из-под съехавшей на бок шапки.       — Я не знаю, — лидер девиантов вовсе завел обе руки за спину. — Никогда не встречал подобного у наших.       Не без труда взяв себя в руки, Коннор выпрямился.       — На Иерихон идет атака. Надо уходить отсюда!

***

      В участке было тихо. Революция завершилась, но и люди, и андроиды прекрасно понимали, что она была началом большого переворота. Им всем предстояло научиться жить вместе, принять новый жизненный уклад.       В отделении DPD не осталось никого, кроме сидящих на вахте сотрудников и скрючившегося за терминалом Гэвина. Гулкий звук шагов отвлек его. Протерев нещадно горевшие к концу рабочего дня глаза, Рид узнал Хэнка и андроида, с недавних пор неотступно следующего за ним.       Этого самого андроида Гэвин возненавидел с первого взгляда. В присланном Киберлайф прототипе его выбешивало абсолютно все, а то, что не выбешивало, вызывало жгучую ярость. Рид так некстати вспомнил их недавнюю встречу в кафетерии, вспомнил, как легко было с размаху ударить в регулятор тириумного насоса и как потом ныли костяшки пальцев. Вспомнил и тихий вдох, сорвавшийся с губ андроида, словно бы он и в самом деле мог ощущать что-то. Стало мерзко.       — Какие люди! Лейтенант Андерсон и его заводная кукла. Чего... — Гэвин осекся. Только сейчас он увидел, что лицо Коннора больше не было неестественно, раздражающе идеальным. Впрочем, не заметить узкие черные царапины и светлые участки оголенного пластика было просто невозможно.       — Рид, знакомая штука? — Хэнк коснулся кончиком пальца переносицы Коннора, провел по помятому участку. Коннор пристыжено опустил глаза, диод из-под шапки мигал из желтого в красный.       Гэвин с трудом сглотнул, внутри все похолодело.       — Что, Рид? После всех этих выступлений девиантов я уже сам готов поверить в наличие у них души со всеми вытекающими последствиями. Видно, Кону и правда вся эта красота от тебя досталась. Вдвойне не повезло бедному.       — Ты совсем все мозги себе пропил, Андерсон? Хоть иногда думай, что говоришь! — Гэвин слишком резко вскочил, стукнулся локтем об стол. — Сам отпустил своего Кена на революцию, где его хорошенько помяли, сам и расхлебывай. Я не знаю, как ты будешь его восстанавливать, но меня в эту хрень не впутывай.       Гэвин изо всех сил старался казаться невозмутимым, но не мог заставить себя идти медленнее. Он почти вылетел из департамента.       Подрагивающие пальцы никак не могли попасть по колесику зажигалки. Гэвин выругался и глубоко затянулся, когда наконец смог зажечь сигарету. Он прислонился затылком к ледяной стене курилки и сполз вниз. Рид покачивался вперед-назад, тупо уставившись перед собой. Осознание ситуации вытеснило все прочие мысли.       Черт! Черт, черт, черт...